Нити и взрывы короны.

В Суне всегда было жарко, пыльно и слишком спокойно для человека с темпераментом Дейдары. Он стоял на балконе западного крыла дворца, облокотившись о нагретые солнцем каменные перила, и смотрел, как далеко за стенами ветер поднимает в воздух тучи песка. Длинные светлые волосы принца трепал сухой сквозняк, но он даже не пытался убрать их с лица. Он был здесь в качестве почётного гостя — красивого, шумного и крайне неудобного залога дипломатического мира между Ивой и Суной. Сам Дейдара называл это иначе: «позолоченная клетка, которую забыли запереть на ключ, но обвешали таким количеством скучных церемоний, что тошно выходить в коридор, да». Ему претила вся эта размеренность. В Ива ценили силу и изобретательность, а здесь, казалось, поклонялись только песку и умению ждать. Дейдара ненавидел ждать. Ему хотелось движения, грохота, искр, летящих из-под пальцев, — всего того, что в Суне считалось дурным тоном. Большую часть времени он слонялся по дворцу, нарушая мелкие запреты, просто чтобы услышать хоть какой-то звук, отличный от завываний пустынного ветра. Но самым невыносимым элементом его новой жизни был даже не песок, попадающий в еду, и не пресный этикет местных лордов, а человек, которого к нему приставили. — Ты снова здесь, — голос за спиной прозвучал ровно, без тени удивления или упрёка. Дейдара не обернулся, продолжая гипнотизировать взглядом горизонт, где дрожало марево раскалённого воздуха. — Снова следишь за каждым моим шагом, да? Сасори подошёл почти бесшумно, что всегда раздражало Дейдару своей неестественностью. Мастер королевского двора выглядел чужеродно на фоне золотистого песчаника: слишком бледная кожа, почти фарфоровая, и аккуратно собранные волосы насыщенного красного цвета. Ему поручили присматривать за беспокойным принцем Ивы, и он выполнял поручение с методичностью, достойной лучших его творений. Дейдара наконец повернулся и скрестил руки на груди, разглядывая собеседника с вызовом. — Ты вообще живой? — спросил он без обиняков. — Или тебя уже заменили одной из твоих кукол? — Следить за тобой и быть живым — не взаимоисключающие понятия, — ответил Сасори, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Ты опять пытался перелезть через стену восточного сада. Это глупо, учитывая количество охраны и змей в том секторе. Дейдара лишь фыркнул. — Я просто гулял. Подробности не важны. Важно то, что мне здесь душно. Я не создан для того, чтобы пить чай из крошечных чашек и улыбаться людям, которые мечтают выдать за меня своих скучных дочерей. Сасори никак не отреагировал на эту вспышку. Его лицо оставалось безучастным, а взгляд — прямым и холодным. — Никто не рождается с умением носить корону, — заметил он спокойно. — Люди принимают ту форму, которую диктует положение. Тебе просто нужно перестать сопротивляться очевидному. — Вот именно! — Дейдара резко взмахнул рукой, словно отсекая этот вариант. — Я не хочу принимать никакую форму, навязанную чужими правилами. Лучше разбиться, пытаясь сохранить своё, чем превратиться в манекен с этикеткой «принц Суны». Сасори чуть заметно прищурился, задержав взгляд на его лице на пару секунд дольше обычного. — Это нерационально, но имеет право на существование, — произнёс он после паузы, и в его голосе впервые промелькнуло что-то отдалённо напоминающее интерес. Слухи о вздорном характере принца Ивы разнеслись по дворцу быстрее ветра, но никто из придворных не осмеливался делать ему замечания в присутствии Сасори. Мастер пользовался особым положением: он не принадлежал к знати, но его слово весило больше, чем мнение иного лорда. Сасори наблюдал за Дейдарой с холодным любопытством естествоиспытателя, изучающего аномалию. Он видел, как тот сбрасывает парадный камзол, предпочитая простую рубаху с открытым воротом, как громко смеётся в тишине библиотеки и как оставляет грязные следы на мраморных полах после прогулок по саду. Это было не просто нарушением протокола, это было громогласным отрицанием всего, что Сасори ценил в своём искусстве: порядка, точности и долговечности. И всё же, вместо того чтобы усилить надзор, Сасори стал позволять себе задерживаться в тех местах, куда обычно забредал непоседливый принц. Однажды, глубокой ночью, он обнаружил Дейдару в святая святых — в мастерской, куда вход был закрыт для всех, кроме самого мастера. Комната, пропитанная запахом дерева, лака и металла, хранила в себе десятки незаконченных кукол. Дейдара сидел прямо на верстаке, бесцеремонно крутя в руках один из сложных шарнирных механизмов. Увидев хозяина, он даже не подумал извиниться или спрятать улики. — Мне было интересно, что же хранит наш безэмоциональный мастер, да, — заявил он, подкидывая в воздух тонкую конечность куклы. — Зачем ты делаешь так много, если они даже не двигаются? Сасори остановился напротив, переводя взгляд с взломанной двери на наглеца. — Положи. Сейчас же. Ты не понимаешь хрупкости этих соединений. — А ты, похоже, боишься, что я что-то сломаю? — усмехнулся Дейдара. — Странный ты мастер, если боишься, что кто-то увидит, как легко разваливается твоё творение. Разве искусство не должно выдерживать испытания? В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом, когда Сасори осторожно, но настойчиво забрал куклу из чужих рук. — Они не должны быть живыми, — сказал он, не глядя на принца, а аккуратно вставляя выпавший шарнир на место. — Но в них есть то, чего нет в людях. Они не стареют, не предают и не исчезают от глупой случайности. В этом их ценность. Дейдара спрыгнул со стола, оказавшись почти вплотную. — Ты ошибаешься, — его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Настоящее искусство — это миг. Оно не должно храниться вечно, оно должно исчезнуть, оставив после себя пустоту, которую ничем не заполнить. Вспышка. Взрыв. Разве ты не чувствуешь, как это… прекрасно? Сасори перевёл взгляд с безупречно отполированного лица куклы на живое, раскрасневшееся от спора лицо Дейдары. — В этом мы кардинально расходимся, — ответил он, но привычной льдинки в его тоне уже не было. Скорее, напряжённое ожидание. — Твоя теория предполагает уничтожение, моя — сохранение. — Тогда докажи, что я не прав, — тихо бросил Дейдара, глядя ему прямо в глаза. Сасори не ответил, но и не отвёл взгляда. С этого вечера их встречи перестали быть случайными. Они спорили каждый день, укрывшись от посторонних глаз то в глубине сада, то в дальних галереях. Темой могло стать что угодно: качество краски, используемой для росписи кукольных лиц, или же гулкость взрыва в узком каменном каньоне. Сасори, обычно скупой на слова, мог часами объяснять принципы кинетики и баланса, а Дейдара, в свою очередь, с упоением рассказывал о глине особого состава, которую он мечтал замесить, если бы ему позволили выбраться в горы. Окружающие заметили странную перемену: принц стал реже пытаться сбежать, а главный кукольный мастер — чаще задерживаться в обеденном зале, хотя раньше принципиально ел в одиночестве. Спустя несколько недель Дейдара снова пропал после заката. На этот раз он ушёл дальше обычного, забравшись на высокий скальный выступ за внешней стеной города, куда не долетал свет дворцовых факелов. Сасори нашёл его сидящим на краю обрыва, болтающим ногами над пропастью и вдыхающим ночную прохладу. Ветер здесь был сильным и порывистым, он трепал волосы обоих и уносил звуки в пустыню. — Ты понимаешь, что находиться здесь без охраны опасно не только для твоего статуса, но и для твоей жизни? — Сасори присел рядом, не глядя вниз, а только на профиль принца. — Всё в этой жизни опасно, да, — отозвался Дейдара, не поворачивая головы. — Скука опаснее пропасти, она убивает медленно. Какое-то время они сидели молча, просто глядя на звёзды, которые здесь, вдали от огней дворца, казались невероятно яркими. А потом Дейдара задал вопрос, который вертелся у него на языке уже очень давно: — Почему ты всегда приходишь? Это ведь не просто обязанность. Ты мог бы послать стражу, мог бы запереть меня в башне, но ты идёшь сам. Зачем? Сасори долго не отвечал, перебирая пальцами край своего рукава. Когда он наконец заговорил, его голос звучал непривычно тихо для такого уверенного в себе человека. — Вначале это действительно была обязанность. Контролировать, чтобы ты не навредил планам двора. Но потом… я перестал находить этому логическое объяснение. Дейдара улыбнулся краешком губ и наконец повернулся к нему. — Вот как. Значит, ты тоже не всегда можешь объяснить свои действия? Это уже гораздо интереснее. Выходит, тебе просто нравится смотреть на меня, да? — Ты слишком самоуверен, — возразил Сасори, но его плечи едва заметно напряглись. — И слишком громкий. — И поэтому ты сидишь тут, на холодном камне, вместо того чтобы полировать своих кукол в тепле, — подытожил Дейдара и подался вперёд. Поцелуй вышел коротким, почти осторожным, как будто Сасори пробовал на вкус нечто неизведанное и потенциально взрывоопасное. Дейдара не отпрянул, а, напротив, замер в паре сантиметров от его лица, тяжело дыша. — Вот видишь, — прошептал он. — Мгновение, вспышка. Я же говорил, что это гораздо живее всех твоих вечных механизмов. Сасори медленно поднял руку и поправил прядь светлых волос, прилипшую к щеке принца. Его пальцы были холодными, но движение вышло на удивление бережным. — Это не имеет отношения ни к искусству, ни к философии. Это просто… отклонение от заданного курса, да. — Называй как хочешь, — Дейдара придвинулся ближе, ища тепло в этом холодном прикосновении. — Главное, что теперь у меня есть причина не бежать отсюда сломя голову. Ты. Прошло ещё несколько недель. В их отношениях ничего не изменилось внешне: они по-прежнему спорили о вещах, в которых никто из них не собирался уступать, и по-прежнему держались друг от друга на расстоянии вытянутой руки при посторонних. Но теперь за каждой колкостью скрывалась улыбка, а Сасори перестал возвращаться в мастерскую до рассвета, предпочитая общество шумного принца тишине своих творений. Однажды вечером, когда Дейдара в очередной раз рисовал углём на клочке бумаги эскиз какого-то немыслимого фейерверка, Сасори спросил, не глядя на него: — Ты всё ещё хочешь покинуть это место? Дейдара отложил уголёк и откинулся на подушки. — Хочу, — честно ответил он. — Здесь всё ещё слишком много песка и слишком много правил. Но я уже не уверен, что хочу уходить один. Сасори промолчал, но его пальцы чуть крепче сжали подлокотник кресла. Пустыня за окном оставалась такой же бескрайней и равнодушной, какой была всегда, но стены дворца, казалось, стали немного теснее для них двоих. Между упорядоченной вечностью кукольных механизмов и яркой вспышкой разрушительного искусства нашлось место для чего-то третьего — неуловимого, не поддающегося ни логике, ни времени, но оттого не менее настоящего.