and to live and to sin

iamx - fire & whispers

the verve - love is noise

deftones - cherry waves

††† (crosses) - the beginning of the end

0.

      Что дёрнуло Юнхо в тот момент, он так и не понял — но, в ретроспективе, других вариантов и не было. Карты так легли, что проще было их сдать и вскинуть руки в жесте поражения; оптимист в нём говорил, что нужно сжать зубы и переть напролом, как всегда, но напролом куда? С берега в Тихий океан? Вверх тоже не вариант, звёзды давно померкли за световым загрязнением мегаполиса. Вниз… ну, это тоже направление.       У Юнхо, со слов Минги, было два неоспоримых достоинства — держать себя в стальной узде, хотя он расходился с полпинка, и странным образом тонко и до глубины души чувствовать атмосферу. Малейшие изменения в настроениях, малейшие движения в лицах. Он тогда возразил, что не от хорошей жизни — скорее, результат хаоса в детстве; сверхбдительность, и кому, как не Минги, об этом знать.             У Минги за спиной были сеансы у психотерапевта.       Юнхо к нему не пошёл. Хотя должен был; просто не думал, что это подрывало ему жизнь так, как, например, паническая атака посреди рабочего дня, причину для которой не знал сам Минги. И это значило, что у него был простейший выбор, очевиднейший —шагни в сторону, когда на горизонте замаячил этот вишнёво-алый шторм.       Но куда ему шагнуть, зверю, загнанному в угол собственного творения? Человеку, обречённому собственными же руками?

I. LOVEISNOISE

      Снаружи было зябко.       Юнхо закрыл глаза, ударяясь легко затылком о приятно холодную стену, и, впервые за последний час с лишним, молчал. Виски догнал его, наконец; первая ошибка за сегодня, это был совсем не его напиток. Жёг, как последняя сволочь, и бил будто под дых. Непонятно, как Минги его хлещет. Но ему шло, а что шло Юнхо, даже он сам не знал, но проебался между мучительным выбором за себя, отмашкой «мне то же, что и Минги», и желанием залить в себя что угодно, что выбьет его до утра.             Ну, зато завтра выходной.       Прохладный воздух не то, чтобы отрезвил, но достаточно прочистил мозги, чтобы из них ушла вязкая дурнота от спёртого подвального воздуха. Вентиляция ни к чёрту, а накурено пиздец — а теперь хоть дышать можно было. Думать. Второе делать не хотелось, и в планы Юнхо не входило. Минги потому и выцепил его прямо из вороха бумажек, прежде чем его погребут прямо так, в белой рубашечке. Тонул он теперь в резком послевкусии дорогого виски, подушках в лаундж-зоне и в электрическом отбойном ритме битов, которые сегодня раздавал Хонджун. Звезда вечеринки — и способ Минги одним броском забить все социальные гештальты.       Он не жаловался, кстати. Расслабившись, он наслаждался атмосферой и компанией, не отвлекаясь на мысли о работе; даже грудь не давило никакой тревогой. Значит, Минги простил ему все пропущенные и отменённые приглашения; хотелось бы, конечно, посидеть вдвоём, как в старые, добрые университетские времена. Минги умел всегда тихо, но эффективно решать его проблемы (когда не ныл).       Он доберётся до посиделок. Обязательно. Когда поймёт, а есть ли проблема, чтобы её решить.       Что-то ему подсказывало, что была. А вот какая — вопрос уже другой.       Он вздохнул. Добёрется. А сейчас — Сан шёл как естественное плюс-один ко всему, что Минги делал, мини-концерт Хонджуна стал хорошим поводом собрать компанию, которая начинала уже расходиться по швам— а, точно, это ещё и первый раз после того, как они с Сонхва перестали, наконец, играть в кошки-мышки, в какой-то момент стало больно смотреть на их страдания в безответно-ответной любви друг к другу— а Чонхо выбил себе отпуск. Новоприобретённая должность директора бросила его прямо в рабочий аврал. Конечно, о том, чтобы остаться в одном месте, не могло быть и речи, начиная с Хонджуна по очевидным причинам. Чонхо вскоре исчез бог знает куда (Сан начал догадываться, но стоило ему открыть рот, как тот появился из толпы и отвесил своему хёну подзатыльника), а Сонхва и не переставал кружить вокруг своего бойфренда, как Луна вокруг Земли. Минги, пошатываясь, направился на танцпол, увлекая за собой Сана с задорным «Сейчас мы зажжём!» и открытым приглашением присоединиться. И Юнхо собирался, честно, давно не танцевал (ещё одна причина нервно оглядываться на рабочий календарь), но некоторые вещи были на первом месте — поэтому скрылся в туалет.       Пожарный выход так и манил приоткрытой дверью и приятным свежим воздухом, который чувствовался ещё из коридора. Его в какой-то момент начало неиллюзорно мутить от смеси парфюма, пота и фруктового пара, и если он собрался танцевать нынче, то… это был путь прямиком в эпицентр этого дурмана.       А Юнхо?             Юнхо заебался.       Просто по-человечески так, как заёбываются люди, положившие молодость на хороший диплом и на место в отдельном кабинете, с плашечкой — консультант Чон, всем поможет увидеть, как их циферки идут вверх, вверх, вверх… — от собственного отражения в зеркале. От самих себя, от тех людей, которыми они медленно перестают быть— но зато студия в Сеуле, да?       Он говорил и говорил, всю дорогу от дома на байке Минги, за стойкой, пока Сан выбирал пиво (лучше бы Юнхо взял Hite), и за столиком, обо всём — хотя, казалось бы, они видятся довольно часто, все новости рассказываются как только, так сразу. Он, блин, с Минги работает. Он говорил, потому что он же Чон Юнхо, главная зажигалочка любой вечеринки, локомотив встреч и веселья, это же так легко, как воздух.       Он говорил — а в горле стоял ком из невысказанного. Ныл про работу, про дурацких начальников и людей, которые путают номера деклараций с номерами инвойсов, про то, что в магазине рядом с домом перестали продавать шоколадный пудинг — а внутри всё так же тянуло вниз какой-то непомерной тяжестью.       Когда дверь со скрипом снова открылась, он даже не отреагировал. В тишине хорошо было слышно шаги — не Сан, не Минги, хоть его мозги уже перекосило, чтобы перестать нормально различать их топот. У него было где-то двадцать минут, прежде чем эти двое спохватятся и пойдут его искать. Можно было ожидать Хонджуна, но тихие басы вибрировали в спину даже снаружи. Значит, и не Сонхва. Чонхо? Нет.       Он задумался, а хотел бы он сейчас хоть какую-нибудь компанию.       — М, — кто-то протянул. Не удивлённо, утвердительно. — Привет.       Голос незнакомый, парень тоже весь незнакомый, но где-то на грани — Юнхо прищурился. Точно, он постоянно ловил его возле стойки взглядом — неудивительно, глаза естественным образом цеплялись за вишнёво-алые волосы. Сложно таких не заметить, учитывая то, что у стойки мало кто в принципе задерживался надолго. Этот же сидел там весь вечер. Не в его стиле знакомиться, когда он с кем-то — но что-то притягивало его к этому месту. Со стороны столика и своей закрытой компании весь клуб казался плоским театральным фоном, а там… Юнхо мог бы экстраполировать, взять свой опыт одиноких посиделок после работы и перенести его сюда — всё-таки тоже бар, пусть и с огромным свободным пространством. Там словно другой мир, где он был одновременно ничей — и общий, принадлежащий компании значительно большей, чем он мог представить. Размером с весь бар.       «Вишня» — короткий (относительно Юнхо) парень в косухе — взобрался на пару ступеней и выудил пачку сигарет.       — Можно зажигалку?       Что-то ударило — не как виски и под дых, скорее, как вино — подкравшись сзади , по коленям; Юнхо застрял, пытаясь понять, что — что, в этом сочетании оттенков чёрного, подведённых глаз с, чёрт его раздери, размазанными стрелками, и линз бархатно-голубого цвета. В пухлых губах, зажимающих фильтр тонких сигарет. В пирсинге, сжимающем нижнюю — торчащем, как вампирьи клычки.             Блять.       Он и его внимательность, выдрессированная так, что даже под алкоголем остаётся чёртовым сканером.       Юнхо не сразу нашёлся со словами.       — Я не курю.       «Вишня» вскинул голову, слегка вытягивая шею.       — Чего. А хера ли ты тогда тут… айщ. — Ругательство просвистело через сигарету. Он нырнул пальцами в карманы. — Хотя могу понять. Там душно, и воняет. Людьми.       Он крякнул победоносно и вытащил в свет фонарей дешёвую зажигалку из универмага. Начал гонять её, пытаясь зажечь. Не особо получалось.       — Есть такое…       Юнхо залип на движения узловатых пальцев.       Блять, дважды. Он был уже пьян, правда, почти на грани, когда уже пора бы и честь знать, и давно за пределами, когда пить было ещё приятно (ага, а виски хоть в какой-то момент приносил удовольствие?) — и безбожно хотел домой. Мысль пришла неожиданно среди прочих, вместе с усталостью в ногах. Надо бы сходить подобрать Сана, пока Минги его не укатал до состояния, когда они вдвоём будут еле тащить эту гору мышц, добра и света до такси…       Но он стоял. Прислонившись к стене и оценивая… возможности.       — А ты, типа, не человек, — фыркнул он.       Юнхо коммуникабельный — первым делом написал про это в резюме — поэтому молчание не могло надолго зависнуть. Он умел ориентироваться в контексте. И в ситуациях.       Даже когда эта ситуация пыталась прикурить от полумёртвой зажигалки.       — Хуже. Я Уён.       — Это ты так представился ловко? — Юнхо отодвинулся от дыма. Даже он пах вишней. — Юнхо. Зачем оставаться, если не в кайф?       Уён — как будто это должно было ему что-то сказать — хитро взглянул из-под бровей, прежде чем откинуться назад и скинуть пепел в банку каких-то солений.       — Зачем оставаться, если не в кайф? — повторил он вместо ответа.       Юнхо нахмурился.       — Я с друзьями.       — О, поверь, я в курсе. Твои сегодня звёзды дискотеки, ты такое зрелище пропускаешь.       — Мои?..       — Ну, длинный хер и хер широкий. - Уён поставил две ладони на разной высоте. - Не ты один пялился мне в спину весь вечер.       — Только час, — пробормотал Юнхо. Жар прошёлся катком по щекам. — Прости, если неприятно было, я…       Уён отмахнулся от него. С сигареты, зажатой между пальцами, пепел упал прямо на мысок мартенсов, и он, чертыхнувшись, полез его стряхивать.       — Если б я не хотел, чтобы на меня смотрели, я бы закутался в толстовку и забился в угол. Или вообще не пришёл. Логично?       — Логично, — Юнхо пожал плечами.       — И я не сказал, что мне не в кайф. — Уён ткнул большим пальцем в направлении коридора. — Диджей сегодня жжёт. Отказался играть мои пожелания, мелкий сучёныш, представляешь?       — Да и я тоже не говорил… Я его знаю, кстати. Что ты там такое предлагал, что он отказался? Он же вроде не плохой парень, вкусы у него широкие.       — Ой, да правда. Ладно, я шучу, я просто его стебать захотел. Нравится мне, когда парни нахохливаются и пыхтят, это выглядит горячо. Но ох, увы, увы… либо он трагически занят, или я не в его вкусе.       Юнхо вскинул брови.       — Ну да. Он занят.       — Блин, подстава. Кому, интересно, эта бешеная белка понравилась…       — Белка?       — Ну, ты его видел— точнее, ты ж его знаешь, лучше, чем я. Скажи мне, что я не прав. Попробуй. Он же насквозь рыжий, сука, бурундук. Может, мне стоило принести ему, я не знаю, орехов. Может, парень его не стена, подвинется…       — Не буду свидетельствовать против своих друзей, — Юнхо улыбнулся. Постарался, чтобы оно выглядело обезоруживающе. Но против Уёна, видимо, не сработало. Он открыл рот, думая, как бы выйти из этого… сомнительного разговора. — Я так понимаю, что твой язык флирта — это «разрешите доебаться»? Это что получается, я не в твоём вкусе, если, ну… меня ты явно не достаёшь.       Уён выпучил глаза, зависнув на миг, и подавился дымом.       Вот же… Юнхо собирался сказать что-то другое, но… откуда, блять, это вылезло? Из какой дыры его подбитого вискарём мозга?       — ОКЕЙ, — прохрипел Уён. — Окей, это ты хорошо меня приложил.       Юнхо поджал губы.       — А что касается второго… — Уён опять потянулся скинуть пепел, и когда он повернулся к Юнхо, что-то новое загорелось в его глазах — непонятное, не то из-за состояния мозга, не то из-за линз, прикрывавших добрую часть радужки. Горечь с языка тут же ушла — пришло осознание, что Уён не имел в виду.       Пришёл и трепет. Низкий, тянущий где-то за ремнём. Уён неожиданно смотрел прямо на Юнхо, не снизу, не из-под тяжёлых бровей, но прямо и ясно. Юнхо закоротило.       Минги, например, был из тех, кто выделялся. Громкий, яркий во всех смыслах; неудивительно, что он там собрал себе с Саном зрителей. Уён? Очевидно же, та же порода. Не просто так заставлял нет-нет, да глянуть вниз. Впрочем, слово «выделяться» было серьёзным преуменьшением.             О, каким же пьяным уже был Юнхо. И загнанным в угол — ещё даже не осознавая этого, не зная, что проулок вёл в тупик.       В таких случаях надо было запоминать дорогу назад.        — Посмотрим?       Запах табака начал рассеиваться с порывами вечернего ветра, и Юнхо наконец глубоко вдохнул — и вместе с этим в лёгкие нырнул запах чего-то цитрусово-цветочного. Он был не самым большим знатоком парфюмерии, это к Сану, но цветок явно был… пафосным. Какой конкретно, чёрт разберёт, но точно не роза или ромашка. Тюльпан? Жасмин?        — Орхидея, — произнёс Уён. — Угостишь?

 †

      Он не кинул своих друзей. Юнхо спустился покорно в зал, ступая обратно в в пульсирующую резкими битами стену воздуха. Музыка обрушилась на него, словно утяжёленное одеяло Минги. Он обнаружил своих на краю толпы, где они стояли, уже уставшие, и медленно покачивались в такт битам. Юнхо обернулся, ожидая почему-то увидеть вишнёвую макушку за собой, но не удивился, когда Уёна позади не оказалось. Он прошёлся взглядом по бару, и, конечно же, нашёл его у стойки — смотрящим прямо на него.       В узловатых пальцах покачивался стакан. Не бокал вина — а жаль, ему бы пошло.       — О, Ю-ю, где тебя носило?       Он прислонился к колонне, чувствуя, как слегка подкашиваются ноги от резкого перепада плотности воздуха, и виновато улыбнулся. Не хотел же, всего лишь потерял немного чувство времени.             Здравый смысл тоже потерял.       — Ты пропустил весь кайф.       — Простите, простите. Мне нехорошо как-то стало, пришлось выйти подышать, — Юнхо похлопал ноющего Сана по плечу. — Знаете же, виски не очень хорошо идёт.       Минги поморщился.       — Сказал бы, чего ты молчал-то. Ну… в следующий раз, тогда? Пообещаешь? Пожалуйста? — Как будто Юнхо мог таким блестящим глазам отказать.       — Конечно. Вы как?       — Пре-крас-но, — ответил Сан куда-то в грудь Минги, вскинув большой палец вверх.       Юнхо не кинул друзей — и не собирался даже, но стало быстро понятно, что Сану на сегодня хватит. И, когда Минги драматично вздохнул, возводя глаза к своду световых ферм над сценой, притянул к себе своего крайне неустойчивого парня и пошлёпал к выходу, Юнхо последовал за ними. Постоял у стойки, пока Минги высчитывает деньги за сегодняшний стол, лишь ненадолго отвлёкшись на весёлый взгляд Уёна из затемнённого угла, потом предупредил своего товарища, чтобы тот и не пытался поднять Сана на руки — в последний раз, когда он пытался, они оба оказались на асфальте, да ещё и Юнхо за собой увлекли — и так, шаг за шагом, вернулся на улицу.       Юнхо ждал, когда ему поплохеет от резкой разницы между температурой на улице и в помещении, стоя у обочины. Он мог бы взять такси и уехать — поставить точку для этой ночи, вместе с танцполом, на который он так и нормально не ступил, и этим привкусом цветочно-пафосного на языке. Он мог — но так и не достал телефон, а когда Минги протянул ему свой с открытым приложением с такси, просто пожал плечами.       — Я в другую сторону же, так? — он показал пальцем в темноту ночи. Минги наклонил голову, очень многозначительно уставившись на него из-под чёлки. — На автобус пойду. Хорошая ночь, жалко потратить на тошниловку в такси.       Юнхо легко выдержал его взгляд, не мигая, пока Минги не фыркнул и не расплылся в улыбке. Это в холодном стально-голубом свете вывески его лицо казалось грубым, на самом деле он ни разу не обиделся — скорее, удивился. Но сейчас было не время читать нотации — это задача на потом, когда он будет, образно выражаясь, вытаскивать иголки из задницы Юнхо, изливая на него мудрости одна за другой. В этом весь Минги. Правда, он же первым и шёл против своих же уроков.       — Окей. — Он убрал телефон в карман и подтолкнул Сана дальше к дороге, откуда было лучше видно прибывающее такси. — Напиши тогда из дома?       Юнхо улыбнулся.       — Конечно. Ты тоже, — он кивнул в сторону Сана, который задумчиво разглядывал отражение вывески клуба в лужице.       Такси приехало и уехало, оставив его одного перед вывеской DEEP DIVE. Он разблокировал свой телефон и открыл карты, демонстративно игнорируя уведомление от Минги («не забудь гондоны», эмодзи в солнцезащитных очках, эмодзи-сложенные в молитве руки). Гугл обещал автобус через двадцать минут — ему хватит, чтобы пройтись по кварталу до остановки, и при таком раскладе дома он будет через сорок, ну, максимум сорок пять минут. Сеул ночью жил лишь немногим менее активно, чем днём, так что — пробки… Не то чтобы он устал, вовсе нет, он чувствовал себя вполне бодрым, но больше всего на свете он хотел рухнуть лицом в кровать. Рухнуть, уснуть и скрестить пальцы, что он выпил достаточно, чтобы размазать события вечера в своей памяти, подзабыть пару последних решений. Особенно вон то, перед тем, как он свинтил в коридор, бросив свою вишнёвую ситуацию наедине с вечерним ветром. Уён тогда покачал головой, не то разочарованно, не то с пониманием (но точно — с любопытством), и ответил ему: «ну хорошо, в следующий раз».       Юнхо этими обещаниями что, как шариками собрался жонглировать? Надо бы внести это в свой рабочий график, карандашиком так, на полях.       Он со вздохом закрыл приложение и шагнул обратно в бар.       Ненадолго, он пообещал себе — опять, — что это будет один-единственный бокал, и ни каплей больше, он только извинится за свой позорный побег, и всё. Это не давало ему покоя, и не из вежливости и воспитанности — DEEP DIVE исторически не считался хорошим местом для таких знакомств. Случайные встречи в барах обычно такими и оставались, а здесь… он ещё не оценил ситуацию в полной мере, но видеть, как Уён, в этом своём чёрном прикиде и с этими чёртовыми бархатно-синими линзами, поджимает губы и пожимает плечами, как ребёнок, которого оттащили от очередного аттракциона в Lotte World, казалось неправильным. Не хотелось оставлять его вот так, по-глупому — особенно в эту пятницу.             Он сегодня столько дедлайнов сразу закрыл. Можно и постараться.       Звучало, как искусственное утешение. Потому что на самом деле резкое осознание собственной болезненной нормальности сдавило ему глотку до слёз и горького привкуса желчи. Трус.       Уён, эта вишнёвая бомбочка среди ультрафиолета ухмыльнулся. И снова — не удивлён, а регистрировал присутствие. Он его ждал?..       — Что, следующий раз так быстро наступил? — Он упёрся щекой в ладонь. Стакана уже не было, но были чесночные хлебцы, которые он таскал из явно чужой корзинки. — Ты предал своих друзей ради меня? Как ты мог?       — Не предавал я никого. — Юнхо залез на стул и подозвал бармена. Экспериментировать не хотелось, поэтому он остановился на том же виски, даже после обзора полного арсенала барной карты. Настроение было такое… очень своеобразное.       — Значит, соврал. Плохой мальчик.       — Не-а, тоже нет. — Юнхо покосился на него. Плохой мальчик?.. — Я на автобус. Как только расплачусь за мой… неловкий побег.       Он… сделал выбор. Поставил многоточие там, где ему по-хорошему нужно было поставить точку, и нырнул в новый абзац, даже не думая, чем он там заканчивается. Как это не похоже на него — но, с другой стороны, он раньше не сталкивался с Уёноподобными препятствиями на пути домой с вечеринки, у него попросту не было никаких ориентиров, как нужно себя вести, только смутное ощущение, что не стоит бросаться в это с головой — во всё то, что не встретило никакого сопротивления у Минги.       Третий бокал пошёл мягче, чем предыдущие два; может, он наконец-то поймал ритм, а может, проветрил голову, и новая порция алкоголя легла, как надо. Он покачивался на волнах своих неторопливых мыслей — тепло, спокойно, пусть и с лёгким горьким послевкусием. Даже близко не его предел, но вот на этом стоит остановиться, в идеальной середине — золотой, как виски в лучах софитов.       — Считай, я тебя уже простил, — ухмыльнулся Уён. Юнхо проморгал момент, когда у него в руках оказался собственный напиток, но это был такой же низенький стакан, как и у него, в котором плескалась тёмная жидкость.       Он поднёс его к губам — Юнхо смотрел теперь во все глаза, как Уён наклонил стакан и пил. Как будто ему налили какой-то чай, а не алкоголь сорокапроцентной крепкости.       Его пирсинг легко звякнул о стекло.       Юнхо сглотнул в такт движению его кадыка.       — Нравится?       Уён сморщил нос и помотал головой.       — Мне просто нравится ради чего-то страдать, — прохрипел он, но гортанный звук, который вырвался из его глотки, звучал скорее удовлетворённо. — Какая же дрянь.       — Ради чего?       — Ради жизни, вполне себе причина. — Уён резко развернулся и протянул свой стакан, слегка развернув его — чтобы чокнуться. — Можно немного добавить смысла, прежде чем нас всех настигнет один и тот же конец.       Он усмехнулся — неожиданно напомнив беса больше, чем человека.

†

      Юнхо провёл свою юность, собирая в голове образ идеального партнёра, который потом прикладывался ко всем мимолётным увлечениям, вдруг хоть один из них окажется тем самым. Эдакий тест на пригодность. Минги, впрочем, доказал ему потом, что он занимается полной дурью, но — чему-то суждено было остаться внутри. Как гнилое бревно в фундаменте; убери его, и весь дом рухнет — перспектива не из приятных. Страх перед необходимостью переосмыслить весь свой мыслительный процесс перевешивал дурную пустоту, которую он приносил. Уён провалил этот тест с оглушительным успехом. Его жизнь была совершенно не похожа на жизнь Юнхо; каждое откровение, которым он делился, должно было вызывать шок на фоне всех высоких стандартов, глубоко вбитых в его сознание. Его семья ставила на пьедестал честный труд, крепкие семейные узы — он мог кристально ясно представить себе, как качала бы головой в порицании его мать, будь она рядом.       У Уёна не было работы — точнее, была, но не такая, как у Юнхо (жёсткий обруч, сдавливающий грудную клетку), потому что одна мысль о контрактах, трудовых книжках и прочем барахле противоречила всему, во что он, по всей видимости, верил. Какой смысл, если капитализм всё равно высосет все соки за попытки хоть как-то угодить его механизмам — поэтому Уён абстрагировался от всего этого, лишь бы спасти свою тонкую душу от тлетворного влияния чёртовой рутины. Он посвящал себя случайным проектам, которые сгорали так же быстро, как и создавались; он отдавался привязанностям,  которым не суждено было остаться. Всё это турбулентность, которая напоминала ему об единственно важном — он ещё жив, его сердце ещё бьется.       Уён говорил о своих… проектах тем же тоном, каким потом рассказывал о партнёрах, не проводя чёткой черты, и Юнхо так же в деталях видел лицо матери, которое исказилось бы в ужасе — между делом он спокойно мог упомянуть, что иногда эти встречи были платными. Точно так же, как у него не было проблем отдавать деньги за свой портрет, или за татуировку, у него не было проблем выкладывать оплату за секс — или забирать её. Не потому, что близость ничего не значила — наоборот, она значила слишком многое. Просто его тело было само по себе инструментом искусства, а оно стояло превыше всего.       — А ты меня собрался вести знакомиться со своей мамой? — фыркнул Уён.       И в этом была вся суть — матери Юнхо не было рядом, а дом всё равно был обречён рухнуть. Разве неизбежность энтропии не была девизом Уёна? Юнхо это было неожиданно очень близко — это ощущение… медленного тления. Затхлость преследовала его, как чёртов призрак, словно он сам давно изнутри истлел, сгнил перекрытиями.       Возможно — иногда он задавался вопросом, была ли это метафора.       Последняя нетронутая часть его сердца сбивчиво стучала о рёбра, пытаясь найти хоть единственную щель, через которую оно могло бы сбежать.       Лихая ухмылка Уёна казалась идеальным выходом.       Юнхо собирался расплатиться за случайно образовавшийся долг перед ним и исчезнуть, но небо уже начало светлеть. Трудно было не потерять чувство времени в водовороте музыки — уже собственной, Хонджун ушёл некоторое время назад, только на мгновение остановившись у Юнхо, чтобы спросить о Минги и бросить странный взгляд на Уёна — и в гуле в его голове. Тяжёлом и горьком, как виски. Верным решением было бы оставить этот опыт позади, отодвинуть на второй план и подождать, пока его эмоции не выпадут в осадок, и останется голая логика. Он проанализирует весь этот вечер, когда будет трезвый — в своём здравом уме.       С другой стороны, он был не в себе с тех пор, как переехал в Сеул, поэтому — вероятно, сейчас он яснее всего смотрел на собственную жизнь.       За очень, очень долгое время.       Он каким-то чудом поймал момент, когда притяжение стало непреодолимым — и его самообладание перешло во что-то более естественное и первородное. Что-то, что мог узнать только Минги. Или мать Юнхо.       Но никого из них рядом не было — и никто не мог подойти к нему и начать укоризненно качать головой. Эта мысль пробила дрожью спину Юнхо и горячей волной прошлась по венам, только подпитываясь от глубокого взгляда бархатных линз Уёна. Вниз до пальцев ног — и вверх, к макушке, к мозгу, которого коротило нещадно от пронзительного хохота. Он наклонился вперёд, игнорируя все предупреждающие знаки — ради своего сердца. Ради своей чёртовой заброшенной души и ради единственного выхода из толстых стен, которые он сам воздвиг вокруг себя.       Бармен тактично отвел взгляд.       Уён был на вкус как вишня — и жгучее эхо виски. Пирсинг плавно скользнул по губам, лишь слегка задев кожу вилкообразным разрезом. Юнхо услышал лишь довольное урчание от него; не удивлённое — снова утвердительное, как будто все, что Юнхо делал весь вечер, было частью его тщательно продуманного плана, — прежде чем Уён мягко нажал пальцами на его затылок и показал, как правильно его целовать.

I was blind, insecure

Felt like the road was way too long, yeah

II. CHERRYWAVES

      По крайней мере, если Юнхо суждено было умереть от рук почти что полного незнакомца, которого он добровольно пригласил к себе домой, он умер бы свободным — на своих условиях, пусть и не без помощи виски. Его было ровно столько, чтобы забыть о непогрешимости своего самообладания. Желание перестроить всю свою жизнь обычно возникало около трех часов ночи и исчезало к утру, но сегодня — сегодня ему казалось, что у него хватит на это сил. Он кропотливо выстраивал свой образ из перемолотых и переклеенных частичек себя годами — и он мог рухнуть в одночасье, одним лишь поцелуем.             Мог. И он рухнет.       Было больно, конечно, в очередной раз раздирать себя на части.       Или — была ли эта боль лишь укусами Уёна?       Он пытался побыть хорошим хозяином. Последним рубежом перед безумием стало предложение, чего, кофе? Сэндвичей? Уён рассмеялся — да ради Бога, они оба знали, что пришли сюда не чинно ужинать на рассвете. Юнхо был голоден, но по-другому, и утолить такой голод можно было только в тепле чужого тела.       Уён осыпал его поцелуями, цепляясь руками за талию Юнхо изо всех сил, словно его жизнь от этого зависела — жизнь Юнхо точно. С каждым движением зубов по его венам Юнхо всё больше склонялся к мысли, что тот — вампир. Тогда их тут было двое, собратьев в голоде — и он не удивился бы, если бы вдруг обнаружил себя полностью обескровленным.             Он бы позволил.       Узкие джинсы Уёна облегали выдающийся вперёд бугор, но он, казалось, был вполне доволен положением — и яростно тёрся членом по бедру Юнхо, пока исцеловывал и искусывал его шею и плечи, не прикрытые свитером, оставляя за собой цепочки розовеющих пятен. Юнхо же терпением не отличался — непрекращающиеся атаки на его чувствительную кожу вызывали волны дрожи по телу. Внизу живота уже сладко ныло; его член болезненно упирался в ширинку; возможно, на нём не было ничего такого же узкого, как на Уёне, но— он никогда не был настолько возбуждён. Никогда настолько отчаянно не желал хоть какой-то разрядки.       А Уён забавлялся сам по себе.       Юнхо не мог этого терпеть.       — П-пожалуйста, — он неловко попытаался присесть на край стола. — Пожалуйста, Ён-а, можно я… я хочу сделать тебе хорошо. Я знаю, как. Веришь?       — Верю. Знаю, что знаешь, только потерпи, совсем чуть-чуть, хорошо? — Ногти Уёна прошлись по разгорячённой коже Юнхо. Он задрал свитер выше, до самых рёбер. — Снимай, дорогой мой.       Юнхо спешно поднял руки и вздрогнул — не то от сквозняка, не то от слов Уёна — боже, это прозвище, — но мышцы приятно свело. Уён погладил ладонями его грудь, усмехнувшись послушности Юнхо. Кончики его пальцев скользнули по набухшим соскам, по небольшим углублениям мышц на животе — и нырнули вниз, где от кожи Юнхо исходил жар, как от разгоревшейся печи. Он залез пальцами под пояс его брюк и потянул.       — Мне нравится вид, знаешь? Ты… высокий. Стройный. — Он наклонился для очередного поцелуя. — Чертовски прекрасный, Юно-я.       — Я… танцую. — Юнхо отстранился, тяжело дыша. Почему-то он чувствовал себя уязвимым, выставленным напоказ — и он был, перед Уёном, как статуя в музее. — Иногда. Из-за тебя я толком и не показался.       — Зато ты потанцуешь передо мной тут, лично, так что мне кажется, я в выигрыше. — Уён завозился с ширинкой. — Дай я посмотрю на тебя… на всего тебя. Пойму, с чем мне сегодня работать.       — Сегодня? Только сегодня? — Юнхо вскинул брови. Он помог Уёну, спустив штаны и трусы до бедер, и едва слышный вздох облегчения вырвался из его губ, когда член выскользнул наружу.       — Кто знает. Я всё ещё думаю, в моём ты вкусе или нет. Я же тебя не достаю.       Юнхо открыл рот, чтобы отшутиться — на последних, видимо, клетках мозга — но тут взгляд Уёна скользнул вниз по его телу к члену — и Юнхо услышал, как громко тот сглотнул. Уён почти что рухнул коленями на кухонный пол. Его руки легли на бедра Юнхо, сильнее вжимая его в столешницу; он сел ровнее, выравниваясь с его пахом.       — Боже, — выдохнул он. — Забираю свои слова назад, ты в моём вкусе.       — Боже там, наверху, — пробормотал Юнхо. — Н-надеюсь, он не смотрит.       — Ой, ты лучше многих знаешь, этот хер тот ещё вуайерист.       В любой другой день Юнхо обиделся бы на такое богохульство, но он пропустил это мимо ушей, сосредоточившись на том крошечном расстоянии между покрасневшей головкой своего члена и лицом Уёна. Как во сне, он наблюдал, как в глазах Уёна померк озорной огонёк, и он перевёл свой взгляд на член, уже сосредоточенный. Он расслабил челюсть, уже примеряясь.       Юнхо уже начал беспокоиться о том, есть ли у Уёна вообще опыт работы с его размерами, но его опасения быстро развеялись, как дым по ветру, когда Уён Уён обвел ладонью основание и осторожно лизнул его член по всей длине. Его язык скользнул по выступающим маленьким венам до самой щели — всего одна линия, но этого оказалось достаточно, чтобы у Юнхо подкосились колени.       Он ахнул, с волнением — так похожим на искренний ужас — осознав, что Уён не собирался снимать пирсинг.       — Джекпот, — прошептал Уён.       Он не пытался взять его целиком и сразу. Он посасывал головку, нежно проведя гладким теплым пирсингом под головкой, проглатывал понемногу и отпускал, чтобы подразнить языком кончик — он нагло растягивал удовольствие, как Юнхо, так и своё собственное. Его бёдра напряглись от его попыток не елозить по полу, ища спасительных фрикций для собственной эрекции. Надолго его, правда, не хватило, и он опустил другую руку, чтобы обхватить свой член сквозь джинсы.       — Блять…       Юнхо едва держался, срываясь в всхлипы на каждом вдохе. Слишком… горячо. В тишине кухни самозабвенное хлюпанье Уёна казалось громче, заполняя всё пространство влажными звуками. Он сдавленно пыхтел, пытаясь дышать через нос; подбородок блестел от слюны, которая свободно стекала изо рта, растянутого вокруг чужих объёмов. Не в силах остановиться, Юнхо выгнулся вперёд, подавшись бедрами во влажное тепло. Уен глухо подавился где-то снизу, но послушно расслабил горло, сменив угол, и заглотил его еще глубже. Как?.. Юнхо думал, это физически невозможно уже, но, видимо, Уён знал, что он делает.       Конечно. Он работал медленно, двигаясь по члену Юнхо так, что без внимания не оставался ни один участок горячей плоти.       — Ос-осторожно, — пробормотал Юнхо. — У тебя… так хорошо получается, только осторожно…       Дюйм за дюймом Уен вбирал его, подстраиваясь под непроизвольные движения бедер, пока ему снова не пришлось сдвинуться.       Пока Юнхо не почувствовал, как горячий воздух щекочет его пах.       Он осмелился открыть глаза и взглянуть вниз — и едва не потерял остатки контроля над собой, увидев блаженно затуманенный взгляд голубых радужек. Уён уже не сдерживался сам, на полпути отстранившись лишь затем, чтобы спешно расстегнуть ширинку и запустить руку в собственные штаны. На ресницах задержались маленькие капли слез от напряжения и борьбы с собственными рефлексами. Одна успела стечь из уголка глаза, размазывая тонкой чертой подводку и тёмно-фиолетовый глиттер.       Рядом с этой полосой Юнхо заметил маленькую чёрную звёздочку.       Уён выглядел совершенно диким, и если бы Юнхо не снесло крышу ещё до этого — судя по всему, иначе бы этого не происходило — он бы сошёл с ума сейчас. Он бы закончился как личность, он бы кончил одномоментно — прямо так, глубоко в горло Уёна. Комната перед ним качалась, его мысли ворочились медленно, не давая даже начать толком осознавать, насколько сильно он был возбуждён — и насколько близок к оргазму.       — Боже, Уён… ты охуительный.       В животе закручивался смерч. Уён тоже был близок, Юнхо это видел — его движения стали более хаотичными, небрежными — точнее, исступлёнными. Слюна стекала по напряженной шее, оставляя темные влажные пятна на футболке. Затем Юнхо резко дёрнул бедрами как-то по-особенному, и он замер между его ног       Его горло сжималось, пытаясь справиться с таким количеством Юнхо внутри и выпустить наружу хриплый стон. Над ним Юнхо запрокинул голову.       Глубокие вибрации отчаянных звуков Уёна прошли прямо через его член к самому его нутру.       На мгновение Юнхо ослеп.       — Ёб… — он еле успел оттащить Уёна со своего члена, прежде чем излиться ему на лицо — и на язык, высунутый вперед.  — Господи Иисусе, Уён!       Долгие секунды ни один из них не шевелился, пытаясь перевести дыхание.       Уён медленно скользнул языком, слизывая сперму с губ. С его руки на пол капало его собственное семя — куда он кончил, делая минет. И даже в таком… виде, с испорченным макияжем, с растрёпанными волосами — Юнхо бездумно цеплялся за всё подряд, пытаясь не провалиться куда-то из этой реальности — он выглядел сногсшибательно.       Юнхо, кажется, окончательно сошёл с ума.       — Мог бы и в рот спустить, — протянул Уён. Он осторожно прикоснулся пальцами к челюсти и немного помассировал напряжённые мышцы. — Пиздец у тебя размеры, так и задохнуться можно.       — Пожалуйста, вот последнее, что я хочу, это чтобы кто-то душу Богу отдал на моём члене. — Юнхо воздушно рассмеялся. — Прости?       — Так я уже. — Уён поднялся на трясущихся коленях, опираясь на стойку позади Юнхо. Он прислонился ближе, обдавая горячим дыханием его плечи. — И ты тоже.       — La petite mort.       — Истинное искусство.       Юнхо наклонился и поцеловал его распухшие, покрасневшие губы — почувствовать свой собственный вкус, соль своей спермы на языке Уёна. Вишнёвый аромат сигарет давно исчез, как и цитрусовые ноты его парфюма, даже от приставучей орхидеи остались лишь слабые следы, еле ощутимые под всепоглощающим запахом секса. Юнхо рвано вдохнул, уложив голову на плечо Уёна. Это был далеко не его конец; его член, может, и висел, обмякнув после такого внимания, но от одних мыслей, что эта ночь еще таила в себе, по его венам снова разбегалось пламя — но не здесь. Надо было… сменить дислокацию.       Он мог бы перегнуть Уёна через кухонную стойку, но тот этого не заслуживал. Он заслуживал гораздо большего.       — У меня… большая кровать, — выдохнул он. — Я хочу…       Уён пялился на его губы широко распахнутыми глазами. Юнхо только сейчас заметил, стоило ему перестать загадочно щуриться, что они у него ассиметричные — совершенно разные по форме, но в обоих можно было утонуть без вести. За его спиной кухню слегка вело набок — или это вело Юнхо? Он всё ещё дрожал, пока тело цеплялось за последние искры оргазма. И, боже, насколько же хорош был Уён, если это было так интенсивно — даже через пелену алкоголя?       Им не стоило бы, наверное, продолжать, но если Уён сейчас уйдёт, если Юнхо скажет «нет» всем планам… о, проще было пойти рыть себе могилу прямо в ночи.       Он не сможет потом взглянуть на себя в зеркало.       Поэтому — он вцепился руками в плечи Уёна, устремляясь вниз за очередным поцелуем.       — Испорть меня своим членом, — Уён пробормотал в поцелуй. — Разбей вдребезги, Юнхо, понимаешь? Я… я хочу, чтобы ты себя разрушил, до основания своей души, до нирваны. Я думаю, меня хватит ещё на пару циклов перерождения.       — Если покажешь мне дорогу…       — О, поверь мне, прелестный мой, — проурчал Уён, — трахни меня так, будто ты завтра умрёшь, и я тебе покажу секретное шоссе до девятого круга Рая.       — А если я не хочу умирать?..       — Ты пожелаешь, что завтра не наступит, чтоб ты эту ночь унёс сразу на тот свет.       Юнхо сухо сглотнул.       — Я… но круги в Аду, нет? И шоссе тоже, если верить AC/DC. Ты… не про седьмое небо говоришь?       — Я говорю о том, что я хочу сесть тебе на член прямо сейчас.

†

      В мозгу Юнхо — в каше, в которую превратились его мысли — экстренно завершились все фоновые процессы, кроме острой потребности в сексе, в прикосновениях, в том, чтобы сделать хорошо— не только себе. Где-то по пути в спальню он полностью избавился от штанов, но Уён вошёл в комнату окутанным в несколько оттенков тёмного. Юнхо ничего не хотел сильнее в жизни, чем прижать его к себе и трахнуть — а Уён ладонью отстранил его от себя и велел оставаться на месте. Поистине миссия невыполнимая — и несправедливая, но ему дозволено было наслаждаться видом на Уёна — своего рода взаимный обмен за почти что музейный показ до этого, поэтому он откинулся на подушки кровати, лениво надрачивая себе.       Уён раздевался перед ним нарочито медленно, начиная с джинсов. Он даже не стал разглядывать пятна спермы, накапавшие с его руки, отбросил их сторону и оседлал бедра Юнхо своими стройными ногами. Его член — довольно симпатичный, отнюдь не маленький на самом деле, но любой выглядел миниатюрным рядом с Юнхо — гордо стоял, налившись кровью и блестя от влаги.       Юнхо сжал основание своего в ладони.       Уён порылся в карманах, попутно ругаясь на заедающие молнии — на кровать упали несколько обёрток от мятных конфет, рулон проводных наушников… затем куча презервативов. Смазка оказалась последним, что вылезло из глубины куртки.       — Ты всегда готовым приходишь? — удивился Юнхо.       — А какой одинокий парень приходит в клуб, не планируя секс? — фыркнул Уён.       Наконец, кожаная куртка соскользнула с его плеч, и он остался в одной чёрной футболки. Взгляд Юнхо жадно впился в едва прикрытую худощавую фигуру перед ним — и в то, что ткань не скрывала, длинные жилистые руки и… розу, распустившуюся на его венах.       Татуировка.             Чёрт.       — Я, например. Я о сексе не думал вообще. — Юнхо пожал плечами. А потом добавил, слегка пьяно рассмеявшись: — Такой уж я хороший мальчик.       Уён наградил его взглядом настолько тяжёлым, что Юнхо невольно вздрогнул, и выпрямился на коленях, заводя руку за спину. У него на лице не дрогнуло ни мускула, когда пальцы проскользнули вовнутрь, он лишь раздвинул ноги шире, давая себе чуть больше пространства. Юнхо мог только смотреть, как его локоть ходил вверх-вниз, пока он растягивал сам себя — для него. Тремя пальцами уже, до самых костяшек; каждое движение туда-сюда сопровождалось сочным хлюпаньем смазки.       — Хороший, ага, — произнёс Уён. — Но я не люблю таких. Хорошие мальчики оказываются скучными, а мне… мне в жизни хватает всякой скучной херни, не сбежать и не скрыться. Так ч-что докажи мне, — он запнулся, резко вдыхая. Пальцы проехались подушечками по простате. — Докажи мне, что это не так, Юно-я, что ты можешь побыть и плохим для меня… что этот хер у тебя не для красоты.       Юнхо не смог сдержать стон. Каждое слово Уёна вызывало у него волну обжигающего возбуждения, лёгкую дрожь от макушки до пальцев ног — и тот не собирался останавливаться. Он бормотал чуть ли не лихорадочно, судорожно, выгибаясь вперёд.       — Хочу, чтобы ты влез, — он закинул руку на спинку кровати для устойчивости. — Я… ждал, но не такого размера. Это как выиграть в лотерею. Только мне до форточки эти все… выигрыши, так что… даже лучше. Намного лучше.       Он ещё пару раз толкнул пальцы внутрь, а потом вытащил их, вытирая о простыни. Его взгляд скользнул по разбросанным целлофановым упаковкам —и он покачал головой. Вишнёвая чёлка упала ему на лицо.       — Без резинки.       — Что?..       — Без резинки, — Уён повторил громче. Его голос надломился на последнем слоге. — Никакой. Я чистый, и я умру нахуй сейчас, если я тебя всего не почувствую. Всего, понял? Я серьёзно. И ты… ты же такой послушный, Юнхо, такой хороший, такой… порядочный, да? Я поклясться за тебя могу, что эта спальня давно не видела других парней.       — Блять, — протянул Юнхо. — Конечно, естественно, без резинки…       Уён издал довольное мычание. Он выдавил ещё смазки на член Юнхо, почти вылив на него всю бутылочку; Юнхо немного заёрзал, почувствовав, как она — не холодная, отогревшаяся о разгорячённое тело Уёна, но неприятно мокрая — потекла вниз по животу, и назад — за яйца.       — Вот теперь ты мне больше нравишься.       Внутри что-то надломилось — что-то, что всё это время только тлело, хрустело, медленно изгибаясь под напряжением. Возможно, дело было в виски, который всё ещё гнал мозг — или, скорее, направлял его мысли от привычных лимитов к тому, чего он действительно хотел. Или дело было в самом присутствии Уёна, его почти что бесовском эффекте… или в пустоте, которая преследовала его каждый проклятый день с того возраста, который он даже не помнил — и, наконец, схлопнулась в себя.       Он не мог сидеть послушно, просто глядя на эту кривую ухмылку и коварный взгляд двух глаз разной формы — всё ещё окрашенных выцветшим, бархатно-голубым оттенком линз. Уён смотрел на него со смесью удивления и ожидания; казалось, что он испытывал его на слабо, что всё это было своего рода вызовом. Юнхо слабым не был, и, чёрт возьми, если Уён так хотел, чтобы от него после этой ночи ничего — разумно мыслящего — не осталось, он эту просьбу выполнит.       — Помоги мне… влезть, — выдохнул Уён.       Юнхо пытался быть осторожным, но, когда он пристроился, когда головка его члена скользнула внутрь, Уён запрокинул голову назад, открывая ему вид на длинную шею со взбухшими венами — и крыша отлетела далеко-далеко от орбиты. Он потянул его на себя за бёдра, толкаясь глубже одним длинным, протяжным движением. У Уёна было столько смазки снаружи и внутри, и всё равно этого едва хватило, чтобы пропустить его внутрь. Даже после того, как он разработал себя, даже после трёх крепких пальцев, он был до умопомрачения узкий.       — Блять, Юнхо… Ты меня напополам разорвёшь этой… хуюмболой своей, Боже блять Иисусе на небесах!       Уён зажмурил глаза. Весь воздух, который он задерживал между сдавленными ругательствами, вырвался из его лёгких громким стоном, стоило ему съехать до основания члена Юнхо. Всё его тело дрожало, едва выдерживая полноту внутри. Он оттолкнулся от плеч Юнхо в попытках двинуться самому, но ему это удалось лишь до определённого предела — и он снова соскользнул вниз.       — У-ух, ебать.       — Иисусе, — просипел Юнхо.       Он позволил Уёну склониться к себе, прижаться грудью к его груди, и схватил его за бёдра, с удивительной лёгкостью подняв его по своему члену — и так же без особых усилий опустить его. Он начал с размеренного темпа — не быстро, но глубоко, помогая своим собственным тазом. Каждый толчок выбивал из Уёна стон, непривычно жалкий, ноющий — не совсем тот звук, который обычно должен был звучать из его горла, как Юнхо мог понять, но подходящий к… положению. Уён грозился, что вытрахает все мозги из него таким образом, но что-то пошло не так — хотя Юнхо не то чтобы прямо думал сейчас. Он был слишком занят поиском той самой заветной точки. Он точно по ней пару раз проехался, если верить особо сладким содроганиям, которые нет-нет, да пронзали тело Уёна.       — Вот так, да, — хрипел Уён между поцелуями. — Вот так, Юнхо, у тебя хорошо получается, так хорошо… можешь глубже, сильнее, всё в порядке…       Юнхо прильнул губами к его губам, посасывая пирсинг — металл теперь казался горячим, отдавая солью от скопившегося на гладкой поверхности пота.       Уён был уже весь мокрый, а ему даже не нужно было двигаться, только полностью отдаться рукам Юнхо. Его лицо блестело от пота, маленькие капли стекали по скулам до острой челюсти и ниже, по шее, размазывая макияж. Он запустил дрожащие пальцы в волосы Юнхо, притягивая его к себе, ещё ближе, ещё плотнее. Юнхо приоткрыл рот, позволяя ему скользнуть внутрь языком и вылизать себя изнутри, принести этот солоноватый вкус с влажных губ ещё глубже.       И… этого  было недостаточно.       Ни для кого.       Юнхо понимал это даже будучи на последних оставшихся клетках мозга.У него начали уставать руки; жаркая узость вокруг его члена, тяжесть Уёна на его бёдрах — не самая большая, но ощутимая, — сводили его с ума, но ему нужно было больше.       Больше, лучше, и он, кажется, понял, что ему нужно было сделать.       — Уён. Уён, давай я помогу. Я сделаю ещё лучше.       Юнхо в спортзал так часто, как Минги, не ходил, но танцевальный бэкграунд дал ему скрытую силу в тонких длинных руках. Алкоголь и невыносимое желание только распаляли её, делая некоторые неожиданные вещи возможными. Он приподнял Уёна над собой, чтобы член с непристойным хлюпом выскочил из его задницы — от того, как высоко ему пришлось задирать руки, немного повело мозги — и кинул его сбоку на кровать.       Уён вскрикнул, подпрыгнув от неожиданности. Он разлепил глаза, которые было начал довольно жмурить, и поднял на Юнхо взгляд, полный удивления и неподнимания.       — Ой, — вырвалось у него, но искреннее удивление быстро сменилось загадочной ухмылкой. — Так вот как ты выглядишь, когда тормоза отказали? Когда… когда хочешь угодить?       Юнхо было всё равно, как он там выглядел. Хватало здравого смысла только поискать в чужих глазах дискомфорт — ужас, может, — но он не смог найти ни следа. Румянец, пятнами спускавшийся от щёк до самой груди Уёна, говорил о многом другом.       Он навис над Уёном, автоматически укладывая ладони на его угловатые колени.       — Ждёшь одобрения, да? — Уён тем временем продолжал, разглядывая Юнхо над ним. — Моей команды, чтобы меня трахнуть? Как послушный щеночек.       Ох, это пробило прямо до самых кишок. Юнхо едва расслышал это слово, как смысл первым донесся до его перегретого мозга, вызвав безжалостную волну мурашек. Он закивал, смущённо — но нетерпеливо.       Отчаянно. Как тот стон, который вырвался из его горла.       — Я же сказал тебе, просто уничтожь меня. Возьми меня. Заставь меня забыть своё имя. Не надо играть в краснеющую девицу, не сейчас, дорогуша.       Юнхо сдавленно вдохнул, чувствуя, как внутри него всё дрожит. Его щёки как будто подпалили; к лучшему или худшему, зеркало в этой комнате стояло далеко от кровати, но ему даже видеть себя не нужно было, чтобы знать — он был такой же красный, как чёртова вишня.       — Ён-а, ты меня так прикончишь.       — Хотел бы я.       Юнхо кинулся вперёд. Он схватил Уёна за его бёдра и одним резким движением перевернул его животом на матрас, не в силах уже больше выносить. Не в силах смотреть в эти бархатные линзы, не в силах глазами выслеживать тёмные росчерки потёкшей подводки, в которой смешивался пот, глиттер и слёзы — если бы ему пришлось ещё дольше наблюдать, как самообладание Уёна расходится по швам под его собственными руками, он бы… Но чего бы он такого сделал, что не собирался сделать сейчас?       Он провел пальцами по его позвоночнику, по татуировке, украшавшим верхнюю часть спины, и толкнул его за загривок — уже одно это движение выдрало резкий стон из Уёна, но звук, который он издал, когда Юнхо оттянул ягодицу большим пальцем другой руки и снова вошёл в него, был раза в два громче.       — Господи, Юнхо!       Размер не позволил ему так легко порузиться до упора — его член волочился по внутренним стенкам Уёна мучительно медленно, заставляя чувствовать обоих каждый чёртов дюйм. Уён расползся по кровати, держа задницу только на одних коленях, и то — те дрожали от усилий, грозясь съехать по простыням. Он задыхался от стонов — над ним же протяжный хрип Юнхо оборвался на полуслоге, где-то между «ён» и сладким «ах».       Юнхо отодвинулся назад ещё до того, как он вжался бы пахом в Уёна, и начал размашисто вбиваться в него.       — О, блять, да—       Его голова шла кругом от невероятной тесноты и жара. Это было совсем не похоже на ощущения до этого, когда Уён ещё сидел на нём; он пытался ещё сохранить какое-то лицо перед Юнхо, хоть и подбирался близко к своему оргазму. Сейчас же… все манеры и напускная мистика его образа исчезли. Его возило по матрасу каждым толчком, и всё, на что его хватало — это жалкие стоны, между которыми он беспомощно хватался за простыню.       — Лучше? Теперь-то у меня хорошо получается?       — Д-да, блять, просто… просто продолжай, вот так, хорошо… я, блять тебя в кишках своих чувствую…       Юнхо было сказано не сдерживаться — и он не сдерживался. Ему было сказано уничтожить Уёна до состояния буквально ничего — и это было его главной целью. В какой-то момент ноги Уёна не выдержали, но он успел подхватить его под животом. Его ладонь вдавилась в напряжённые мышцы, удерживая его под идеальным углом.       — А!       Последовавшая за надрывным вскриком судорога сказала ему всё, что нужно — что он, наконец, проехался точно по простате Уёна. Юнхо методично вбивался внутрь; другая его рука скользнула вверх, крепче сжимая вишнёвые волосы. Он потянул на себя, вверх, пока его грудь не прижалась вплотную к чужой влажной и горячей спине.       Его взгляд остановился на чернилах, образующих фразу между плечами Уёна. Он наклонился, чтобы поцеловать кожу над буквами, над холмиком его седьмого позвонка — на полпути в его разгорячённые мыслях появилась бешеная идея, и он не самым нежным образом прикусил его за плечо.       Он весь сложился вокруг Уёна, оставляя за собой краснеющие пятна и следы от зубов — ничтожные попытки хоть немного сдержаться. Пока Уён заканчивался как личность, выстанывая его имя между жадными вдохами, Юнхо стремительно сгорал изнутри — как в маленьком, но разрушительном взрыве.       Или медленно. Время растянулось в странный, вязкий поток и грозилось схлопнуться в сингулярность.       — Я не один, — прочитал Юнхо вслух между поцелуями, — и никогда не буду.       — Юнхо, блять, вов… вовремя, пиздец! — крикнул Уён в кровать. — Это… эт-то  самосбывающееся пророчество. Или… или проклятие.       — Скорее благословение, — пробурчал Юнхо. — Всегда быть окружённым товарищами.       — Едва ли кто-то из них стоит моего времени.       — А я? Я стою твоего времени, Ён-а?       Уён с трудом закрыл рот, слизывая слюну с губ, и энергично закивал. В его руках он был почти марионеткой без нитей — весь доминантный настрой оказался вытрахан из него. Он был не в силах даже опереться на свои руки, двинуться навстречу члену Юнхо своей задницей. Он закрыл глаза, в конце концов, и позволил инерции работать за него; его стоны нарастали в скорости и громкости, превращаясь в тянущиеся всхлипы — измученные, но сладкие.       — Близко… так близко, я сейчас…       — Для меня? Пожалуйста?       Юнхо просил — умолял даже. Потому что если он не дойдёт до своего конца сейчас, то последует сразу за Уёном. Внутри него нарастало давление — не только внутри живота, но, казалось, повсюду. Удовлетворение оседало в его теле — будто яд-паралитик.       Уён приоткрыл один глаз, чтобы покоситься на Юнхо — ненадолго, следующий резкий толчок заставил его глаза закатиться в близящемся блаженстве. Юнхо сам выглядел, наверное, немногим лучше — если не хуже, тяжело дыша и содрогаясь от усилий. Виски немного притупил его чувства, но он же и растянул фитиль по всему его телу.       — Отпусти себя-то, щеночек. Кончи для меня, кончи… в меня, дорогой мой, всё хорошо. Всё будет хорошо.       И его только что подожгли.       Оргазм обрушился на Юнхо быстро и почти что из ниоткуда, охватив его всего добела раскалённой вспышкой. Он излился внутрь Уёна, лишь на краю сознания ужаснувшись этой идее; он даже не услышал себя — какой бы звук он там не издал, он явно не прозвучал человеческим. Его и без того сбивчивые толчки замедлились до слабых рывков.       Его рука устало сжала член Уёна — но тому хватило буквально пары бездумных движений, чтобы самому дойти до предела. Бёдра Уёна содрогнулись под ним, словно пронзённые молнией, и он выстрелил спермой на простыни с немым криком, изгибая губы в форме слогов имени Юнхо.       Юнхо рухнул на локти, погруженный в него до самого паха. Он тяжело дышал; воздух, попадавший в легкие, казался горячим, обжигающим на входе и выходе. Он заёрзал; теснота уже не была такой приятной, а сдавливала чувствительный член, и он медленно, стараясь не причинитьУёну дискомфорта, выскользнул из него.       Уён распластался под ним обессилевшей морской звездой. Его измученный вход пытался стянуться вокруг резко образовавшейся пустоты, сочась спермой и остатками смазки.       — Ш-ш-ш, — Юнхо тихо рассмеялся себе под нос. Он накренился и упал набок, вытягивая затёкшие ноги. Комната неприятно вращалась вокруг него, даже когда он перевернулся на спину — словно кровать пыталась из-под него уплыть. Уён был единственным, что оставалось устойчивым. — Ш-ш, ты в порядке. Да? Хорошо тебе?       — Да охуеть, — Уён просипел в ответ, всё ещё с закрытыми глазами, — просто замечательно. Ты даже не представляешь, как.       Юнхо кивнул, рассеянно разглядывая мятые и испачканные простыни. Нужно было бросить их в стирку, хоть сейчас им было откровенно не до этого, но он предпочел бы не спать на мокрой кровати, пропахшей спермой и потом.       Лицо Уёна было наполовину скрыто растрёпанной чёлкой, но Юнхо мог представить себе состояние его макияжа, вся постель была каким-то образом измазана фиолетовым глиттером и пятнами тональника.       — М-м-м… я думаю, представляю.       Его язык отказывался нормально функционировать. Он чувствовал себя пьянее, чем раньше; мозг одновременно был перегружен и истощен, а по факту — отсутствовал в мыслительном процессе.       — Простыни… — он моргнул несколько раз, пытаясь остановить качающийся потолок над собой. — Ён-а, вставай. Мне нужно простыни поменять.       Ему не хотелось двигаться, или заставлять Уёна слезать с постели — не говоря уже о том, чтобы проделать весь этот акробатический трюк с заменой простыней, но… нужно было. Как-то. Прежде чем он неизбежно поддастся сладкой тяжести, которая уже начала его окутывать.       — Блять, что? — Уён недовольно вцепился в кровать. — Нет?!       — Стирка, — выдал Юнхо.       — Не-а!       Уён свернулся калачиком на кровати, чуть ли не шипя — как кот; всё это время он напоминаю Юнхо кота. Такого, дерзкого и бесстыдного, чёрного и бродячего. Только цвета. Бывают ли коты вишнёвого цвета?.. Его воображение могло представить только большого красного пса Клиффорда. Он никогда особо не любил кошек — факт известный, Минги ещё не мог заткнуться на тему того, что Юнхо сам был как большой лохматый пёс. Похоже, Уён эту мысль разделял. Впрочем, это Юнхо мог легко изменить. В смысле, любовь к кошкам. Правда, он не знал, был ли Уён из ряда тех бродячих котов, которым нужен был приют — но он не совершал никаких телодвижений прочь с кровати. Юнхо мог только понадеяться, что хотя бы сегодня он останется здесь, с ним.       Где его дом? Ждал ли кто-нибудь Уёна в его квартире, или внутри неё было так же одиноко, как в студии Юнхо? Уён рассказал ему о себе достаточно, чтобы Юнхо представить себе нечто маленькое, но красивое — вырубленное из серости современного бытия убежище, или место, куда можно было сбежать. Если не в новый, яркий мир, то хотя бы туда, где его существование значило бы больше, чем тупое поддержание жизнедеятельности до тех пор, пока последние клетки его тела не перестанут функционировать.       Мысли роились в голове Юнхо, слишком тяжелые для того состояния истомы, блаженного ничего, пропитанного виски и самым безумным оргазмом его жизни. Казалось, что перед ним открывались дюжины жизненных откровений, а у него не было сил даже облечь их в мысли.       Нет. Сейчас он собирался наслаждаться биением своего сердца. Оно насытилось чем-то, что снова избегало его внимания, но он помнил — это ощущение внутреннего голода. Оно исчезло теперь, а его сердце билось так громко и так ощутимо, как никогда раньше.       Он был едва в сознании, измотанный до дрожащих рук, но он никогда не чувствовал себя более живым. Возможно, Уён был прав — насчёт маленьких смертей и больших перерождений. Реинкарнация из простыней.       Кстати,  о них. Юнхо сел, борясь со всем своим телом, и слез с кровати. Только милость Божья, видимо, позволила ему не упасть на подкосившихся ногах. Уён тяжело вздохнул, когда из-под него поползли простыни, но покорно перевернулся на другой бок.       — Бля, — Юнхо бросил их на пол комком. — Я устал.       — Если ты меня заставишь встать, чтобы постелить новые, — проворчал Уён, — я тебя укушу. И не в сексуальном смысле. Уён замотал головой.       — А, нахуй, — он махнул рукой и побрёл в направлении ванной, хватаясь за стены. — Я за полотенцем.       Уён приподнялся на локте и лениво проследил за гордым… путём Юнхо.       — А вот это разумно. Я липкий, не люблю быть липким. И… да, Юнхо, — промурчал он. — Ты стоишь моего времени.

A sea of waves we hug the same plank

Just as I'd rehearsed over in my brain

The waves suck you in and you drown

If like, you should sink down beneath

I'll swim down, would you?

You hang the anchors over my neck

III. THEBEGINNING OF THEEND

      Уён утром не исчез.       Хотя Юнхо был уверен, что исчезнет. Проснувшись и продравшись через болото похмелья, он ожидал полной тишины в своей квартире, отсутствия следов его спонтанного столкновения, только в виде пятен на простынях в стирке. Просто таковы закономерности; как бы постыдно оно ни звучало, разве не именно так действовали люди… вроде Уёна? Именно от таких Минги когда-то его предостерегал. Они приходят, переворачивают чей-то мир и растворяются в утренней дымке. С другой стороны, предупреждения Минги всегда были скрытыми советами.       С другой стороны, он честно ожидал вообще не проснуться. Обнаружить себя без единой капли крови в жилах. Глупо, наверное.       Но — он не умер, и он не один. Первым, что его ударило — ещё до того, как он окончательно проснулся, на самом деле, но сознанию потребовалось больше времени догнать реальность — был запах вишни, смешанный с горьковатым табаком, и прохлада воздуха. Когда он, проморгавшись, разлепил сонные глаза, его взгляд упал прямо на силуэт у подоконника — тень, обрамлённую приглушённым светом пасмурного полудня.       Уён курил в открытое окно в одних трусах и кожаной куртке, висевшей на его плечах. Юнхо сначала думал, что неоновые огни делали черты его лица более резкими, а затем — что в темноте его спальни он казался меньше, но естественный свет заставил проявиться его истинную форму — жилистую и тонкую, если не анемичную немного.       Тот заметил возню и развернулся.       На нём больше не было линз.       Блять. Это был удар поддых, видимо, сегодняшней уже квоты. И ведь в этих угольно-черных глазах не было ничего удивительного, он споткнулся буквально о самую естественную для них, корейцев, вещь, но после того, как он весь вечер, всю ночь даже, выносил с трудом пронзительный взгляд бархатно-голубого цвета… он не знал, не будет ли ему ещё труднее вынести чернильный мрак.       Чёрный, как кровь демона — как смола.       — У меня жопа болит, — сказал Уён.       Юнхо моргнул.       — Э-э, а что насчёт «доброе утро»? Привет? — Юнхо неловко хихикнул. — Ну прости.       — Во-первых, уже не утро. — Уён огляделся по сторонам, а затем выкинул окурок прямо в окно. — Но оно было добрым, да. Надеюсь, что перейдёт оно в удобоваримый день.       Юнхо неопределённо промычал себе под нос и перевернулся на другой бок. Спать на голом матрасе было ужасно, спина чесалась от отвратительного синтетического покрытия и неровных швов. Но его не хватило бы что-то с этим сделать, чудом было, что он не хлопнулся по дороге, доставая для него и Уёна полотенце. Он отрубился с удивительной скоростью, буквально вылетел из реальности, стоило его голове коснуться подушки.       Теперь уже трезвый, он начал мучиться мыслью, что это, скорее всего, было одной большой ошибкой — избавившись от интоксикации, он вернулся к своим обычным мыслям, к неприятию всего, что выходило за рамки его рутины. Эйфория всё ещё покалывала приятно в его конечностях — и он ухватился за эти ощущения, пока привычный стыд не поглотил его целиком.       Его руки двинулись сами собой, надавливая на сонную артерию.       Он отсчитал пульс под кончиками пальцев.       Размеренный. Не так, как вчера, не скачущий, как подожжённый. Кровь в его венах стучала медленно — но в ином смысле. Она не ощущалась… застоявшейся, как в те моменты, когда Юнхо даже не был уверен, жив ли он вообще, или просто тело, которое пробиралось через рабочие будни на одних рефлексах.       Его сердце будто снова принадлежало ему.       — Мне кажется, я проебался, — начал он. Его взгляд остановился где-то между обнаженными коленями Уёна и цветочными узорами на обоях позади. Уён от его слов тут же напрягся, поэтому Юнхо быстро продолжил, прежде чем его сумбурные мысли приведут их куда-то не туда: — И мне это по душе.       Он медленно поднялся, поморщившись от неприятного трения матраса о свою чувствительную кожу. Он нашарил свой телефон и прищурился, разблокировав экран. 15:23. Обычно он просыпался намного раньше, но, вроде бы, они легли уже после рассвета. Неудивительно, что половина субботы вылетела в никуда. Он пролистал уведомления — как обычно, Минги засорял групповой чат мемами, Хонджун просил видео себя любимого и неповторимого, Сан ударился в философию от мира похмелья — и открыл личные сообщения.       Минги не обязательно было знать… конкретные детали, но он заслуживал знать, что Юнхо, по крайней мере, жив. Он обещал написать ему, и — ой, оказался слишком занят, чтобы вспомнить об этом.       Уён наклонил голову, ожидая продолжения.       — Я думал, — Юнхо откинул телефон в сторону, — ты уйдёшь.       — Почему это вдруг? — Уён скрестил ноги.       — Я… не знаю. Дурь, прости.       Когда Юнхо поднял взгляд, в глазах Уёна читалась грусть. Он потеребил пояс своей кожаной куртки, и тихо ответил:       — Есть такое. Дурь, в смысле. Я не занимаюсь сексом на одну ночь. Даже если… ну, легко можно решить, что так и есть.       — Н-нет, прости, я не в этом смысле.       — Но, — оборвал его Уён, — не думай, что я ангел, хорошо? Я тут не за тем, чтобы тебя спасать.       — Я не верю ангелам.       — Мне тоже не надо верить, — он отвернулся, резко заинтересовавшись декором в комнате. — Привязываться тоже не для меня. Не хочу, чтобы меня звали «своим». Вот так… воплотили в реальность. Я несу херню, да? Но слушай, я полез тебе в постель не по приколу. Но и не потому, что вдруг представил себе любовь до гроба.       Его взгляд скользнул по полкам, по комиксам и фигуркам, по корешкам коробок игр для PlayStation, и он хмыкнул, заметив рекламу какого-то панк-рок фестиваля.       — Минги меня туда водил, — подсказал Юнхо. Он сглотнул. — А… что тогда? Что во мне такого интересного?       — Я средний сын, знаешь? — внезапно сказал Уён.       — Ага. А я старший из двух, — в том же тоне ответил Юнхо. — Приятно познакомиться?       — Значит, знаешь это чувство, когда… ну, хочется поправить кого-то? Исправить даже. — Уён ухмыльнулся загадочно, больше напомнив то, как он выглядел вчера вечером, до того, как они оказались в одной постели. Как бесёнок-всезнайка. — Но я ничего не делал, не злись.       Юнхо не злился. Удивился, до полной остановки бурлящих мыслей в голове — но спорить с этим он и не собирался. По всей видимости, все, кому не лень, могли с лёгкостью считать его собственные тревоги и загоны, а ему потребовалось вот столько времени, чтобы дойти до них самому. Это… унизительно, даже.       Должно было быть.       — Я бы ушёл, наверное, — продолжил Уён. — Я часто ухожу, чаще, чем мне самому хотелось бы. Не выношу скуки. И оно… обычно просто так случается. Не то чтобы меня легко забыть, — фыркнул он, — надеюсь, что нет, но их забыть вообще элементарно. Секс — это хорошо, я думаю, что помню каждую ночь, которая хотя бы не закончилась полным пиздецом, но… иногда они уже играли эпилог своей жизни. Как будто ебёшь кого-то за уже опущенным занавесом давно закончившейся дерьмовой постановки. Ничего, кроме пыли.       Он отошёл от окна, медленно добрёл до кровати и приподнял одеяло, бездумно пытаясь расправить его.       — Но пожалуйста, не верь в мои обещания, которые ты себе сейчас придумал.       — А что насчёт обещаний, которые я тебе дам?       Вместо гнева, которого ожидал Уён, Юнхо почувствовал странную панику — ту, которая предзнаменовала конец. Не его, но этой встрече. В любой другой день, любой другой Юнхо оставил бы это как странное исключение из его повседневности. Попрощался бы с Уёном, позволил ему исчезнуть так же, как он появился — вишнёвым вихрем.       Он наблюдал бы, как потревоженная пыль оседает обратно по своим местам, на душную сцену, где его собственный конец уже был предрешён в тот день, когда он вписал в свой мозг порядок правильной жизни человека с фамилией Чон, и построил под него всего себя.       От этой мысли ему стало противно, хуже, чем от алкогольного опьянения и его последствий — хуже, чем когда-либо становилось от осознания застойности его чёртового существования.       Уён моргнул. Он обернулся, недоверчиво взираясь на Юнхо.       — Что ты можешь мне пообещать-то?       — Не знаю, — Юнхо пожал плечами. — Место, куда можно вернуться?       — У меня оно есть, — фыркнул Уён. — Только избранным есть туда дорога.       — …Завтрак?       — Дорогой мой, я готовлю, как шеф Рамзи. Не мои слова, между прочим.       Юнхо закрыл глаза.       — Тогда… место, куда можно убежать?       Этому Уён ответа не нашёл.       Он молчал — одеяло тихонько опустилось обратно, а затем матрас рядом с ним прогнулся, когда он сел. С тихим смешком он откинулся на кровать.       Куртка соскользнула с его плеч.       — Я думал, это тебе тут нужен план побега?       — Да. Да, есть такое.       Туда, где покоилась остальная часть его постановки. За пределы того горького и бессмысленного конца, который он представлял себе, за пределы деконструированных истин, которые ему даже не принадлежали — к тому, что, возможно, было наиболее близко к истинному «я». Где-то там был Юнхо, такой, как про него наврали ангелы, и Юнхо, сложившийся из корней своей семьи — но ему нужен был тот Юнхо, который распластался по своей кровати, покрытый каплями пота и спермы. Боже, как сильно он привык к отрицанию самой своей сути, если секс с совершенно незнакомым ему человеком казался ему великой революцией?       — Я ведь… я доказал же тебе, что я могу значить больше, чем мой член?       Уён некоторое время смотрел в потолок. Ухмылка постепенно сползла с его лица, сменившись чем-то более искренним. Застенчивым, так чуждым всей сущности Уёна, но Юнхо это нравилось гораздо больше, чем изысканная полированная маска, которой он щеголял до этого.       Хотя ему не хватало запаха орхидеи.       — Я думаю, что ты единственное, что вообще значит в этой жизни.       Юнхо фыркнул.       — Ты льстишь.       Но покалывание в его жилах так легко не утихнет, ни по волшебному щелчку пальцев, ни по торжеству логики — потому что Юнхо отбросил свою рациональность ещё в тот миг, когда врезался в эту свою вишнёвую катастрофу. Уён говорил с ним величественными, пространными фразами — настолько, что казался таким понятным на духовном уровне, хотя на самом деле он лишь вилял своим гибким черным кошачьим хвостом и пытался выскользнуть прямо из-под рук Юнхо. Всё это было иллюзией, что его можно было приручить — иллюзией близости. У Юнхо были водительские права, он прекрасно помнил, что предметы в боковых зеркалах кажутся ближе, чем на самом деле.       Но он не смотрел в зеркало, он смотрел перед собой, на свою собственную кровать без простыней, с одеялом, сбитым в комок под ногами Уёна. Он смотрел на Уёна, который закинул руки за голову и отказывался куда-либо уходить — хотя Юнхо с его жизнью должен был пройтись по всем пунктам дерьмового партнёра.       Его сердце ныло от желания просто поверить Уёну, принять его слова за то, чем они звучали для него — искреннее утверждение, знак принадлежности, потому что, вырвавшись из коробки его жизни, удивительным образом сложенной в форме исповедальни, он не мог вынесли мысли о том, чтобы в неё вернуться. Его проклятая сверхбдительность кричала об опасности от вида всего, что не было резным деревом, и… чёрные кошки приносили несчастье, так гласили старые суеверия, но вот беда — Юнхо не был из тех, кто пытался наделить тварей Божьих врожденной моралью.       Все они пришли в этот бренный мир для того, чтобы существовать в своём темпе, стремясь дожить до следующего рассвета — включая его самого.             Включая Уёна.       — Нет. Говорю правду, потому что сейчас… ну, ничего кроме тебя не имеет значения. Вообще. И не будет.             Но Уён сказал, что ему верить не стоит, так?

Breathing slow, you seem so still

Never before in my life have I felt

The way I did tonight when I knelt

Before you, there's a light in you