Невидимые нити

***

      Несколько раз Баки слышал её снизу, хотя совсем не собирался прислушиваться. Скрип половиц, лёгкие шаги, совсем не такие, как его собственные, иногда — музыка из восьмидесятых, которая не казалась ему такой мерзкой, как современная. Барнс лежал на диване в пустой гостиной и вертел свой армейский жетон между пальцами — это успокаивало его почти так же, как и её ругань, когда курьеры путали их этажи. Он хмурился каждый раз, когда она начинала ходить туда-сюда поздно ночью, ведь в такие часы люди либо спят, либо не хотят быть одни — Барнс хорошо знал этот тип. А однажды она громко плакала из-за фильма, и если бы Джеймс не был тем, кем был — не услышал бы. Он не знал её имени, не видел её лица и точно не планировал ничего менять в своей жизни, потому что Луизианы уже было вполне достаточно…       Некоторое время Эмма действительно думала, что он странный. Сначала он был просто соседом сверху, чуть позже — проблемой, которая громко разговаривала по телефону по ночам, но девушке понравился его голос. Иногда в его квартире что-то падало глубокой ночью, и Алвин раздражённо стучала по батарее, пока не наступала долгожданная тишина. Однажды она всё-таки поднялась к нему на этаж, чтобы сказать: «Мистер, потише, пожалуйста». Постучав, девушка услышала его тяжёлые шаги, но открывать дверь никто не спешил. — Я знаю, что ты дома, — сказала Эмма, хмурясь.       Дверь открылась, и она увидела его лицо. Сосед оказался симпатичным мужчиной с очень узнаваемым лицом, но Алвин не осуждала, потому что и сама не была святой. — Ты… — она сглотнула, — мог бы быть немного тише?       Барнс кивнул и закрыл дверь прямо перед её носом, а Эмма ещё несколько секунд стояла, глядя перед собой. С того дня она больше не поднималась к Барнсу, но каждый раз, когда сверху раздавался шум, Алвин замирала и прислушивалась.       Лифт в их доме работал через раз, и это был тот самый день, когда он не работал. Эмма узнала об этом, когда уже стояла с тяжёлыми пакетами в руках и устало смотрела на табличку с кривой надписью «не работает», а ей нужно было на пятый этаж. Алвин толкнула дверь на лестницу плечом и начала подниматься. На втором пролёте она остановилась, чтобы перевести дыхание, на третьем — услышала тяжёлые шаги сверху. Странно, но ей не хотелось сталкиваться с соседом сверху, когда её волосы были собраны в небрежный хвост, а из одежды на ней был спортивный костюм, видавший и лучшие времена. Но пакеты были уже вот-вот готовы порваться, а шаги становились ближе — Барнс спускался. Девушка быстро преодолела следующий пролёт и прижалась к стене, как будто это могло сделать её невидимой. Она увидела только его тень, падающую на ступени, и мужчина остановился прямо за углом. В этот же момент один из пакетов выскользнул из её руки и глухо упал на ступени. Алвин зажмурилась, проклиная свои слабые руки, а Баки обогнул угол, и они наконец оказались лицом к лицу на расстоянии двух ступеней. Мужчина выглядел ещё более напряжённым, чем она запомнила. Его взгляд сразу опустился на рассыпавшиеся продукты, на её руки и только потом — на лицо. — Ты уронила, — негромко произнёс он.       Барнс сделал шаг к ней, наклонился, поднял сначала банку с фасолью, а потом упаковку шоколадного печенья, которое очень любил. Собрав продукты, он протянул ей пакет, и на секунду их пальцы соприкоснулись. Эмма по привычке отдёрнула руку первой, на что Джеймс почти незаметно сжал челюсть. — Спасибо.       Кивнув, шатен просто продолжил спускаться, а Алвин так и осталась стоять на лестничной площадке, глядя ему вслед и вдыхая аромат его парфюма с нотками леса.       Один раз они наконец-то перестали быть случайностью, когда по воле судьбы Баки оказался у её двери без веской причины, которую можно было бы объяснить, но он искренне пытался: — У тебя есть сахар? — почесав шею, неловко спросил Барнс.       Потом всё стало происходить с регулярной периодичностью: Джеймс помогал Эмме с тяжёлыми пакетами в дни, когда лифт не работал, а она угощала его печеньем и обещала угостить ванильными вафлями чуть позже. Алвин наливала Баки ромашковый чай и чуть проливала его на скатерть, а он не чувствовал, что делал что-то неправильное, когда позволял себе сидеть на её белоснежной кухне. И когда она закрывала за ним дверь, никто из них не чувствовал, что всё закончилось.       Однажды она всё-таки поднялась к нему на этаж, чтобы сказать: «Свидание с чаем и ванильными вафлями?»