Новая карьера мистера Уиттмана

Милая Ниффти! Она, казалось, вообще не заметила, что с Аластором что-то не так. Она по-прежнему рвалась помогать, охотно выполняла приказы, и даже не удивилась, когда он начал объясняться с ней с помощью нарисованных в пыли пиктограмм. Она приняла это за шутку. Произошедшее вообще очень её развлекло. Она хотела больше веселья. Ниффти выполнила для него первую часть плана. Она пробралась в Башню Ви, послушала разговоры и доложила, что Вокс исчез больше года назад, и какое-то время его даже не искали. Потом начали искать, и теперь искали всё отчаяннее с каждой неделей, но бывший CEO бывшего VoxTek как сквозь землю провалился. Также, по слухам, несколько дней назад он позвонил Вельветт, что почему-то привело к ужасному скандалу с разрушениями и жертвами, но, возможно, никакого звонка не было, а Вельветт распсиховалась просто так, она могла. Ниффти привлекла на помощь Бакстера. Бакстера в принципе волновали в жизни только интересные задачи и Ниффти. Когда Ниффти принесла ему интересную задачу, он даже не спросил «зачем?» — Весь инженерный этаж не в состоянии провести простейшую триангуляцию! — сказал он и разразился демоническим хохотом. После чего сел за ноутбук, двое суток не разгибаясь стучал по клавишам, сделался очень мрачен и много ругался. Очевидно, задача была сложнее, чем казалась. Но это его только вдохновляло. «Да что ж ты такой хитрый, сука, — бормотал маленький учёный. — Ничего, я хитрее!» Ниффти носила ему поесть и кормила с ложечки. Эти двое суток Аластор провёл в своём номере. Выхода в болота оттуда больше не было. Непривычно замкнутая комната выглядела серой и пыльной, стены давили. Он выкурил две сигареты, не чувствуя вкуса, а потом просто сидел в кресле, глядя, как секундная стрелка ходит по кругу. Что ж, зато к нему никто не пытался вломиться. (Ниффти появлялась время от времени, докладывала, как идёт расследование Бакстера, и пыталась покормить Аластора тоже, но её можно было не считать). Чарли погрузилась в дела Отеля, или полагала, что он должен подумать над своим поведением, или просто забыла о нём. Он ни о чём не думал. Он уже проанализировал свои ошибки и не хотел заниматься этим снова. Он знал, как избавиться от проклятия. Оставалось только следовать плану. О самом плане думать тоже не хотелось, потому что он включал в себя акт тошнотворного унижения — который, тем не менее, всё-таки можно было пережить. Альтернатива включала в себя полный слом личности, поэтому не рассматривалась. На исходе вторых суток Ниффти позвала его вниз. Позеленевший, но очень довольный Бакстер вышел из лаборатории с парой листов распечатки и лёг на пол в фойе отеля. Ниффти бережно вытерла ему лоб влажным полотенцем. — Двести Семнадцатый проспект, — сказал Бакстер, глядя в потолок. — Дом номер пятнадцать, четырнадцатый этаж, квартира четыреста один. Уверенность в ответе девяносто семь процентов и тридцать четыре сотых процента! Если кто-то расскажет это инженерному этажу — убью. Это моя победа! Аластор стоял молча. Не то чтобы он вообще мог что-то сказать. Если он пытался, то очень остро чувствовал, что его язык гвоздём прибит к нёбу, а рот зашит суровой ниткой. Это было крайне болезненно. К счастью, проклятие не мешало дышать, курить или есть, не позволяло только говорить. Пока он молчал, оковы оставались нематериальными. Аластор стоял и думал, что совершенно не готов к непредвиденным проблемам. Новость ощущалась как удар под дых. В ушах снова стоял звон разбивающегося на мелкие осколки радио-жезла. В Пентаграмм-Сити не было Двести Семнадцатого проспекта. Здесь вообще не было проспектов. Никаких. — Кстати, — добавил Бакстер, — квартиры в этой серии домов очень маленькие. Что он там делает? «Умирает от жалости к себе, конечно. Что ещё ожидать от неудачника. Кто теперь здесь главный неудачник, конечно, вопрос». — Это город Дит. Туда ходит поезд с Западной окраины. Это даже не очень далеко. Я распечатал карту с маршрутом. — Бакстер, не вставая с пола, сложил пальцы домиком и гнусно захихикал. — Тупые слизни с инженерного этажа не смогли… Далее он объяснил, чего именно не смогли инженеры Башни Ви, но речь его состояла из сложных технических терминов и понять его было невозможно. Ниффти восторженно вздыхала и смотрела на Бакстера очарованным взглядом. Аластор подобрал распечатку, внимательно изучил, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман. Теперь ему предстояло каким-то образом добраться до вокзала, не поймать по дороге случайную пулю, не оказаться посреди случайной драки и не привлечь внимание очередного мелкого оверлорда, жаждущего лёгкой победы над угасшей звездой. С этим можно было работать. На прощание Ниффти подарила ему кинжал — свою мизерикордию из ангельской стали, которую она вообще-то должна была сдать в хранилище, но, конечно же, не сдала. Милая девушка. Дорога заняла много времени — он больше не мог перемещаться в тенях. Но к концу её он чувствовал себя не так уж плохо. Он слегка развеялся. Ясная и достижимая промежуточная цель делала жизнь сносной. Можно было дать себе поблажку и вообразить, что он просто решил прогуляться. И прокатиться. Надо же, до сих пор он ни разу не ездил на адских поездах. И в Дите никогда не бывал, хотя знал о его существовании и о том, что город большой и древний. Это станет любопытным приключением. Вокзал оказался маленьким и грязным. В сущности, это был даже не вокзал, а единственная платформа с пристроенным к ней вестибюлем. Вестибюлю когда-то снесло половину крыши и её до сих пор никто не починил. Всё в целом выглядело как руины. Тем более удивительно, что грешников здесь отиралось довольно много, по меньшей мере несколько десятков человек. Подходили новые и новые. Из их разговоров Аластор понял, что поезд отсюда отправляется единственный, ходит он раз в сутки туда и обратно, и ждать его осталось недолго. Ещё из удивительного: в полуразрушенном вокзале работала касса. Там горел свет и сидела расплывшаяся уродливая грешница, похожая на медузу. Пока Аластор наблюдал за людьми, к кассе из доброй сотни путешественников подошли трое. Эти трое заметно отличались от остальных. Они были чисто одеты, держались наособицу и обладали некими манерами. Один из них, похоже, был мелким оверлордом, но спутниками не помыкал, был с ними приветлив и вежлив. Купив билеты, трое отошли в сторону, закурили и погрузились в тихую беседу. Больше билетами никто не озаботился. Аластору не хотелось объясняться жестами с медузой-кассиршей, поэтому он тоже решил обойтись без оплаты проезда. Судя по количеству безбилетников, это был бы жест исключительно доброй воли. К тому же деньги… деньги для него делало казино Хаска, и с тех пор как контракт разорвался, этот милый доход тоже исчез. И всё-таки, куда они все едут?.. Места на двух длинных скамейках самые крупные и сильные грешники выбили себе в коротких драках. Остальные сидели на полу. Многие прижимали к себе кули с пожитками. Грязная и бедная одежда, тоскливые лица, истощённые тела. Слишком убоги для торговцев. Свободными путешественниками выглядели только трое с билетами. Что такого интересного обещает грешникам город Дит? Тело Аластора двинулось помимо воли: пальцы прокрутили несуществующий жезл, он поменял позу, чтобы голос звучал ровнее. Происходило нечто интригующее, с этим можно было выйти в эфир!.. Острая боль от вбитого в нёбо гвоздя пробороздила голову. Череп будто раскололся на части. Заныл пенёк от обломанного рога. Аластор сглотнул кровь и плотно сжал пальцами переносицу. Ни в какой эфир он не выйдет. Не сегодня. На мгновение потеряв контроль, он вспомнил, зачем он сам едет в Дит, и беззвучно застонал. Даже если всё пройдёт идеально, а в Аду идеально не проходит ничего, — ему придётся объясняться жестами и хорошо, если не картинками. Как… прискорбно. Донёсся стук колёс. Со вздохами и кряхтением грешники стали подниматься на ноги. В вестибюль вбежал мелкий собакоголовый грешник и пронзительно заорал: — Кто по приглашению в «Джонни и Сыновья», внимание! Чистая публика посмотрела на него с брезгливостью и отодвинулась. Остальные начали собираться вокруг. — Всем смотреть на меня! — объявил собакоголовый. — Я — ориентир. Куда я, туда и вы, быстро, тихо, без вопросов! Будет темно — берёте друг друга за одежду и идёте цепочкой! Сохранять спокойствие! На том конце — всем чистые койки и горячий ужин! «Что это за Джонни, который приглашает куда-то грешников сотнями? Да ещё и ужинами их кормит? Увы, дорогие слушатели, репортаж об этих безусловно интересных событиях придётся отложить на более удачное время». Скрипящий, стонущий и зловонный древний поезд подтянулся к платформе и с шипением отворил двери. Смеркалось. По Пентаграмм-Сити поезд шёл медленно, точно спотыкаясь, и, похоже, по дороге кого-то сбил. Потом относительно целые дома за окном сменились развалинами домов, те сменились гигантскими свалками, а свалки понемногу перешли в пустыри. Посреди нигде поезд остановился, в нём что-то грохотнуло, вагон дёрнуло вбок, а затем поезд двинулся снова — намного тише и быстрее, чем прежде. Грешники перестали гомонить и уставились в окна, за которыми всё ещё не было ничего, кроме пустырей. Дит начал сиять вдали задолго до прибытия. В густеющем мраке он представал как нечто вроде серебряного облака над землёй — тонкий светящийся покров, немыслимо огромный, раскинувшийся на весь горизонт. Постепенно свет распадался на структуры. Это был не какой-то магический барьер, а всего лишь горящие в ночи окна бесконечных многоквартирных высоток. Ещё дальше, за ними врезались в небо башни делового центра. Деловых центров. Их тоже было много. Вид завораживал. Поезд нёсся сквозь ночь и в то же время как будто оставался на месте, далёкий город не приближался. Лишённый сил Аластор всё же ощутил мгновение безвременья, точку пересечения границы между территориями. Странно, что она не совпадала со вполне физической точкой в пространстве, где поезд встал на другую колею. Грешники понемногу снова начали болтать между собой. Обсудили вид неба, в котором больше не было красных линий: пентаграмма не уехала назад, а просто исчезла. Обнаружили, что вместе с ней пропала мобильная связь, и испугались. Обменялись впечатлениями по поводу «Джонни и Сыновей»: всё оказалось банально, люди ехали работать. Началось выяснение, кому пообещали часовую ставку на полдоллара выше и почему, столь же скучное, сколь и агрессивное, и Аластор перестал слушать. Потом что-то изменилось, будто по щелчку. Многие в вагоне ахнули. Склоки прекратились. Целые толпы прильнули к тёмным окнам, словно увидели чудо. Лес. Судя по ровным рядам стволов, это был высаженный лес. Размеры его из поезда оценить не получалось, но лес в Аду был очень дорогим удовольствием и его просто не могло быть возле мелкой, мало используемой железной дороги. — Парни, — сказал кто-то за спиной Аластора, — я, чес-казать, не верил, но они ж там реально деньгами подтираются. — Да чтоб… вот почему нас туда не выкинуло, а? — Надо было сразу ехать. С мамой. Я потом вернусь и маму привезу. — А нас там не съедят? — Съесть и в Пентаграмме могут за здорово живёшь. Впрочем, до сияющего великолепия самого Дита грешники из Пентаграммы не доехали. Поезд остановился возле ровно такой же обшарпанной платформы с ровно таким же вестибюлем, только отремонтированным и покрашенным. Во тьме за платформой различались какие-то постройки и заборы, тоже вполне привычного вида. Один конец платформы был ярко освещён. Там стояла загадочная дверь, вокруг которой не было стен. Дверь охраняли несколько грешников самого сурового облика, с автоматами на груди, в одинаковой серой одежде с чёрными ремнями. За ними, на высоком бетонном основании грозно щерился пулемёт — правда, без пулемётчика. Быкоголовый грешник на копытах вышел в круг света и отдал честь. К нему уверенно и спокойно шли трое из чистой публики. — Джентльмены, — прогремел утробный, слишком громкий голос командира охраны, — прошу подготовить документы. Безбилетные грешники сгрудились в дальнем, тёмном конце платформы. Аластор чуял, как их накрывает лёгкая паника. Очевидно, что район принадлежал какому-то местному оверлорду, слишком слабому, чтобы захватить что-то более привлекательное, но достаточно сильному, чтобы насадить свои порядки и следить за их выполнением. — А как же мы без документов? — жалобно спросил кто-то. Вперёд вылетел давешний собакоголовый грешник. — Кто по приглашению, я — ориентир! — взвизгнул он. — Смотреть на меня! Идти за мной! Командир охраны смерил его взглядом, ухмыльнулся и демонстративно повернулся к нему спиной. Собакоголовый вприпрыжку пробежал мимо толпы, подпрыгнул повыше, замахав руками, и — стремительно сиганул с конца платформы вниз. Там он ещё раз замахал руками и понёсся по смутно видимой тропинке. Тропинка сворачивала за угол, на углу он остановился и прошипел: — Быстрее, ну! Испуганные грешники потянулись следом. Один за другим они сбрасывали вниз свои баулы, за ними прыгали сами, кто-то ругался, кто-то спрашивал, точно ли их не съедят. Толпа на платформе мало-помалу таяла. Джентльмены с билетами давно прошли через дверь и скрылись, теперь охрана просто молча смотрела в никуда. Тот явный факт, что им заплатили, ничего не менял. Опустевший поезд закрыл двери и сдал назад. И тут Аластор осознал, что в другое время, возможно, он сожрал бы весь этот контрольно-пропускной пункт вместе с пулемётом, но прямо сейчас у него тоже нет документов и нет абсолютно никакого выбора, кроме как прыгать с платформы и следовать за остальными во тьму. Грешники собрались в подобие колонны и побежали трусцой, нестройно топая. Мелкий собакообразный сопровождающий метался рядом и шипел: «Тихо! Быстрее!» Кое-где горели тусклые фонари. Неверный свет выхватывал из тьмы облезлые стены, перекрёстки, запертые тяжёлые ворота и сплошные заборы с колючей проволокой вверху. Всё это тянулось невесть куда в пространстве и выглядело совершенно безлюдным. В Пентаграмме был лишь один район, похожий на эти места — склады Carmine Industries. Вероятно, через склады грешников и вели. Однако, судя по распечатке Бакстера, вели их как раз в нужном направлении. Западнее вокзала значились несколько крупных строений, какое-то непонятное пространство (не верилось, что это действительно парк) и — Двести Семнадцатый проспект. Возможно, ровная линия огней вдалеке была именно им. По прямой до проспекта оставалась всего пара миль. Собакоголовый бежал довольно запутанной дорогой, и всё-таки с каждой минутой проспект приближался. Поэтому Аластор не возражал. Следовать за проводником казалось наиболее разумной идеей. Потом вспыхнули прожектора. Они вспыхнули сразу с четырёх направлений и ослепили всех. Грешники остановились, закрывая глаза рукавами, над толпой полетел испуганный шёпот и тихие жалобы. — Стоять! — проревел мегафон. — Полиция Дита! Брови Аластора приподнялись. Полиция? Какая полиция в Аду? Местный оверлорд одурел вконец? В Пентаграмме хватало охраны и вышибал, но никому не приходило в голову называть их полицией. Собакогрешник взвизгнул от ужаса и рванул в ночь. Далеко он не убежал. Загорались новые прожектора, становилось светло как днём. Гостей из Пентаграммы зажали на широком перекрёстке. С четырёх сторон стояли щитовые заграждения, несколько автомобилей с одинаковой раскраской и два-три десятка крепких парней в одинаковой броне и шлемах, с одинаковыми автоматами. Какой увлекательный репортаж мог бы из всего этого получиться! Аластор невольно провёл пальцами по зашитым губам. Нематериальную нить невозможно было подцепить или разрезать, но стоило только подумать о том, чтобы заговорить, он чувствовал её стёжки и боль от проколов. — Я не с ними! — внезапно заорал собакоголовый, которого тащили за шиворот. — Я гражданин! Ему ответили смехом. Вперёд вышел высокий молодцеватый грешник с угольно-чёрной кожей и двумя парами красных глаз. Он был без шлема, между его выгнутыми рогами залихватски сидела фуражка с кокардой. — Что мне помешает тебя задержать… гражданин? — глумливо спросил он. — Посидишь, о жизни подумаешь. Уведите. На проводника надели наручники и засунули его в машину. Тип в фуражке обвёл взглядом застывших от страха гостей из Пентаграммы, сделал сокрушённое лицо и укоризненно вздохнул. — Ну что, — сказал он, — дорогие нелегалы, вы хотели в Дит — вы попали в Дит. Первое правило, которое вам предстоит выучить: в Дите с оружием ходят только полицейские. Поэтому сдавайте, что вы там с собой притащили. Сдавайте сами, а то сделаем больно. Двое подчинённых растянули на дороге полосу брезента и показали — сюда. Кто-то тут же подчинился приказу, кто-то поколебался, но мало-помалу зазвучали стук и звон: в Пентаграмме безоружным не ходил никто и если не пистолет, то нож имелся у каждого. Примитивное ржавое оружие падало на брезент. Аластор не двинулся с места. Кажется, впервые с момента проклятия его зашитые губы растянулись в привычную улыбку. Осознавать себя нелегалом было очень весело. Такой анекдот можно было рассказывать несколько раз и никому бы не надоело. Он получил сокрушительный удар в спину и сразу же второй — по ногам. Его с силой швырнули на землю, вывернули руку и наступили на шею тяжёлым ботинком. Кинжал вытащили из ножен. Аластора огрели ещё два раза по рёбрам и преспокойно отпустили. Громоздкий слонообразный грешник с его кинжалом уходил вперёд. Аластор даже не попытался на него броситься. Он был в глубоком шоке. Такого просто не могло произойти. Никто не смел даже подумать о том, чтобы… С самого начала своей истории в Аду он был могущественным, его имя наводило ужас, и когда его осмеливались вызывать на бой, то… Да, Рози могла позабавиться с его цепями, но ей бы в голову не пришло… Он поднялся на ноги, морщась от боли в рёбрах. Это нужно пережить. Это просто нужно пережить. Когда он освободится, прольётся очень много крови. Идиотов в полицейской форме он будет искать целенаправленно. Их смерть будет очень замысловатой. Просто разорвать на части недостаточно. Они будут ещё живы, когда он развесит их кишки по… — Оп-па! — сказал офицер, оценивая мизерикордию из ангельской стали. — Моя остановочка. Спасибо, Джефф, сочтёмся. Определённо, «Остановочка» понемногу съест собственную печень. Он сам будет вырезать кусочки из своей вспоротой утробы, слегка поджаривать их у камина и съедать. А потом проделает то же самое со своими яйцами. — Ну что, всё? Кто чего забыл сдать, найдём позже и бить будем хуже, — пообещал Остановочка и приказал: — Гоните. Машины двинулись, сбивая грешников в кучу. Щиты расступились. Толпу погнали дальше под светом прожекторов. Пришлось бежать, чтобы не попасть под колёса. Грешников из Пентаграммы собрали на бетонной площадке перед большим зданием, которое, видимо, считалось полицейским участком. Их быстро осмотрели ещё раз и по одному загнали в подвал. Подвал разгораживала тяжёлая и весьма надёжная на вид стальная решётка. Меньшая часть подвала выглядела противоестественно уютной: там стоял стол надзирателя, удобное кресло, и горела настольная лампа в зелёном абажуре. За решёткой не было ничего, кроме пары больших вёдер с крышками. От вёдер несло вонью. — Пополнение! — весело сказал Остановочка, разглядывая пленников. — Вот Джонни сейчас пляшет, даже подумать приятно. Эй, вы! Сидите спокойно, ничего с вами плохого не сделают. Вы сюда работать приехали, так? Хозяева придут и заберут вас. И он ушёл. Какое-то время было очень тихо. Пленники сидели безмолвно, сгрудившись у стен. Некоторые плакали. Надзиратель был толстый, безносый и одноглазый грешник с недоразвитой лишней рукой над левым плечом. Какое-то время он без интереса читал газету, потом вздохнул и отложил её. Ему было скучно. — Вот нахера вы к нам прётесь? — проникновенно сказал он пленникам. — Что вам дома не сидится? У нас тут мёдом намазано? Нам тут мусор из Пентаграммы не нужен. У нас чисто. У нас улицы шампунем моют. Он встал, размял шею и подошёл к решётке. Стал разглядывать пойманных. — Господин офицер, — подобострастно окликнул кто-то. Обращение надзирателю понравилось и он благосклонно кивнул: — Чего тебе? — А долго хозяев ждать? Надзиратель посмотрел на часы. — Недолго. Сейчас три ночи. В пять утра первые заказчики придут. Первой заказчицей оказалась женщина с птичьей головой, очень мирного вида. Её сопровождали сразу четверо полицейских в броне, вооружённых до зубов, и это явно её пугало. — Разнорабочие на станкостроительный, — сказала она, непонятно к кому обращаясь. — Нужны парни покрепче. — А вам необязательно объявлять, мэм, — ласково сказал надзиратель. — Вы смотрите и выбирайте, кто вам понравится. Мы вам сейчас товар лицом покажем, так сказать. Полицейские засмеялись. Грохотнул замок, заскрипела тяжёлая дверь. Четверо вошли в отгороженную часть подвала и построились в линию. Навели автоматы. Испуганные пленники прижались к стенам. Старший из четвёрки ухмыльнулся, показав клыки. — Приступаем к обучению всякой швали закону и порядку, как у нас в Дите принято. На колени, руки за голову. Никто не шевельнулся — просто от растерянности. Полицейский не стал лютовать сразу. Вместо этого он подтащил к себе ближайшего грешника и силой поставил в нужную позу. — По приказу, — объяснил он, — строитесь рядами, поровнее, на коленях, руки за головой. Между рядами можно пройти. Будут смотреть зубы и пальцы — не дёргаетесь, показываете. Пока заказчиков нет, можно сидеть и лежать. Слышите приказ — подрываетесь и изображаете порядок. Понимаю, сложно с непривычки. Но придётся. Итак: на колени, руки за голову. Он не торопился. Мало-помалу беспокойная толпа действительно разобралась по рядам. Между рядами прохаживались полицейские, раздавали подзатыльники. — Кому особое приглашение надо, тому особое приглашение будет. Били в этот раз не Аластора. Высокий тощий грешник рядом с ним просто замешкался, не понимая, как ставить свои многосуставчатые ноги. Били профессионально, беспощадно, очень сильно и быстро. Женщина-птица ойкнула за решёткой. — Вы не волнуйтесь, мэм, — утешили её. — Мы за вас работу делаем, дурь из них выбиваем. Они ваше доброе отношение ценить будут. Во избежание неприятных ощущений Аластор решил подчиниться. Пока полицейские бродили по подвалу, он оценивал обстановку. Он лишился сверхъестественных сил, но у него всё ещё были зубы, когти, хладнокровие и решимость. Даже в Аду далеко не каждый грешник готов убить без колебаний. И даже среди убийц не всякий готов буквально перегрызть горло. Если он откусит лицо одному из полицейских, начнётся паника, которая продлится по крайней мере пару секунд. За это время он расстреляет остальных. Потом возникнет пауза, сопряжённая с большим риском. Между подвалом и свободой не менее трёх запертых дверей, все — бронированные. Можно попытаться взять надзирателя в заложники и заставить его отпереть двери. Но грохот очереди поднимет по тревоге весь участок. Как только Аластор выберется из подвала, его убьют. И пусть его не убьют навсегда, но избавление от проклятия отодвинется на неопределённый срок, план утратит всякую ясность, и всё это будет просто очень, очень, очень больно. Нужно, чтобы его забрали наверх как одного из работников. Та же птицеголовая женщина выглядела совершенно безопасной. От такой можно сбежать, даже не убивая её. Впрочем, можно и убить — просто чтобы позавтракать. От всей этой беготни он проголодался. Птичье мясо он не любил, но сейчас он бы съел вообще кого угодно. …Птица со станкостроительного его не выбрала — он точно не выглядел «парнем покрепче». Позже приходили другие. Большинство предпочитало объявлять, откуда они и кто им нужен — надеялись найти грешников с рабочими профессиями. Забрали часть женщин на швейное производство. Забрали людей на стройки два раза. Полимерный завод. Лакокрасочный. Деревообработка. Любопытно, что никого не искали ни в развлечения, ни в услуги. Аластор безропотно вставал на колени, закладывал руки за голову и мало-помалу с неприятным чувством понимал, что с точки зрения хозяев он ни на что не годится. Возможно, слишком агрессивный взгляд. Он выглядел угрожающе. Но с этим он ничего не мог поделать. Когда грешников вместе с Аластором осталось семеро, в подвал снова спустился Остановочка, по-прежнему бодрый и щеголеватый. Его красные глаза сверкали. — Новая поставка на подходе! — радостно сказал он. — Это мусор уже, парни, выгоняйте остатки наверх, чтобы не портили картину. Аластор мысленно пообещал Остановочке, что найдёт его любой ценой и после должных пыток зарежет его мизерикордией Ниффти. Этот ублюдок в фуражке бесил его невыносимо. Он определённо заслуживал окончательной смерти. Что ж, любой вариант лучше подвала. Наверху другая обстановка, можно будет заново сориентироваться, не исключено, что оттуда получится сбежать. Семерых оставшихся выгнали наверх. Было приятно вдохнуть полной грудью. Свежий холодный воздух после затхлого подвала придавал сил. Мелкий ледяной дождь поначалу тоже показался приятным. Открытая площадка представляла собой дворик, примыкавший к автостоянке. Двойная решётка, такая же тяжёлая, как в подвале. Несколько рядов колючей проволоки наверху. Возле дворика топтался уже знакомый слонообразный полицейский, который накинул поверх брони зимнюю куртку с меховой оторочкой. Здесь тоже никто не предоставил пленникам возможность лёгкого побега. Но зачем их вообще где-то держать, если их признали «мусором»? Что Остановочка планирует с ними делать? Дождь полил сильнее. Посыпался влажный снег. Холод пробирал до костей. Ширились лужи, вся земля дворика мало-помалу превращалась в жидкую грязь. Шестеро грешников собрались в кучу и прижались друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Аластор не мог пересилить брезгливость. От отступал от луж, пока не коснулся спиной решётки — и отшатнулся, потому что металл тоже был ледяным. Пальцы теряли чувствительность. Грешники в Аду не могли умереть от холода, но страдать от холода могли бесконечно. Он почти обрадовался, когда услышал: — Этих со скидкой, — и показался ещё один заказчик. У него была половина лица, вторая представляла собой голый череп. — Мусорозавод, — представился он. — На колени, руки за голову, — лениво скомандовал слонообразный. Что, опять?! В грязь? В чёртову ледяную лужу? Шестеро попадали в грязь. Аластор стоял у решётки, оскалившись. Это было уже слишком. Этого он не собирался терпеть. Сейчас слон лишится хобота, он вырвет автомат у второго, приставит к голому черепу заказчика, и… Он переоценил свои возможности. Он попросту был голодным и замёрзшим, и двигался слишком медленно. Его искупали в жидкой грязи и били до тех пор, пока он не начал кричать. Потом искупали ещё раз, проследив, чтобы чистыми не остались даже кончики ушей, и поставили на колени. Кажется, ему сломали рёбра. Кажется, отбили что-то внутри. В глазах темнело. Было очень больно. Он сосредоточился на том, чтобы не упасть в грязь снова. Разумеется, никуда его не забрали. Когда он смог кое-как отдышаться, то понял, что во дворике осталось четверо. Трое тихо переговаривались. Плакала молодая девушка, которую забраковали все из-за деформированных рук. У неё было всего по два пальца на каждой, хозяева решили, что она не сможет хорошо работать. Второй грешник был уродливым подобием пчелы с недоразвитыми крыльями, третьего покрывала древесная кора, из-за которой он тоже плохо двигался. Они утешали друг друга. Аластор подполз к решётке и, цепляясь за неё, невероятным усилием поднялся на ноги. Его трясло от холода, но холод притуплял боль. Что дальше, он уже не понимал. Если раньше он и представлял какую-то ценность для заказчиков, то теперь уже точно нет. Что происходит с теми, кто не пригодился никому? Остановочка выбросит их на улицу? О, нет. На улицу, которую моют шампунем, никто не выбросит грязных нелегалов. Их просто пристрелят? Почему не пристрелили до сих пор? Им всё ещё могут найти применение? Он уже не смотрел по сторонам. Он пытался не упасть. Из-за этого ему приходилось держаться за ледяную решётку. Дождь лил и лил. Аластор кое-как стёр грязь с лица пригоршней дождевых капель. Облизал капли с решётки. Есть и пить им не давали. Он и сейчас мог долго без этого обходиться, но не бесконечно. Прошло неопределённое количество времени, полное нестерпимого количества мук. Кажется, начинался жар. Всё тело мелко тряслось. Он задыхался, потому что каждый вдох означал прилив режущей боли в рёбрах. В глазах плыло. Подъезжали и уезжали машины с автостоянки. Слышались какие-то шаги и голоса. Смех. Когда донёсся смех Остановочки, Аластор даже выпрямился от жгучей ненависти. — А, эти? — сказал Остановочка. — Уже четвёртая поставка, которую я изъял у Джонни. У Джонни бизнес. Он принимает заказы, отправляет в Пентаграмму вербовщиков, они собирают народ и везут сюда на работу. Мы Джонни много раз объясняли, что нужно уделять долю малую слугам закона, а он не хочет. Заколебал нас по самое не могу. Всем плохой пример подаёт. Ну ничего, мы его сковырнём. Ещё пара месяцев такой работы вхолостую и он просто разорится. Сам я ни гроша с этого не получаю, потому что всё ребятам раздаю. Они сверхурочно работают. Смутно различимый вопрос, заданный смутно знакомым голосом. — Арестова-ать? — протянул Остановочка и засмеялся. — Арестовать старика Джонни? Зачем ты говоришь такие ужасные вещи? Моя работа — людей беречь и опекать, и наставлять их на путь истинный, а не сливать за решётку при первом трепыхании. Ну и… Пока Джонни на свободе, он будет молчать как рыбонька. А вот следователю может много чего наврать неприятного. Новый вопрос. Слова по-прежнему неразличимы, но голос точно знаком. — Да нахера нам их депортировать? — удивился Остановочка. — Во-первых, только деньги тратить, во-вторых, в своей Пентаграмме они тоже никому не нужны. Чего добру пропадать, всё в дело пойдёт. Последними приезжают каннибалы, остатки сдаём на мясо. Что?.. — А мне продашь одного? — спросил голос, который был очень знакомым и всё ещё непонятно чьим. — По мясной цене? — уточнил Остановочка и заржал как конь. — Слушай, ты не понял. Это не рабы. Это просто нелегальные мигранты. Их покупают хозяева производств. У этих людей всё схвачено, за всё заплачено. Ты же не хочешь проблем? Если ты свяжешься с нелегалом, тебе придётся оформлять ему все документы, ставить все прививки… Донёсся новый взрыв хохота. Теперь веселились оба. — Ну, а что? — провыл Остановочка. — Они ж непривитые! — Я должен это сделать! — заявил собеседник Остановочки. — Просто чтобы посмотреть, как ему ставят прививки. Пресвятая жопа Сатаны, я даже утешусь. Билли, правда, сколько стоит такое удовольствие? Остановочка громко вздохнул. — Для тебя — чисто по дружбе. — Шутишь? Угощаю в следующий раз, и в послеследующий, и в послепослеследующий. — Хороший ты мужик. Люблю я тебя. Пошли бухать за твой счёт. Снова весёлый смех. — Так ты мне выбрать-то дашь? — Бери любого! На этих даже не смотри, эти на мясо. Там внизу нормальные есть… Ну, раз хочешь, покажем. Джефф! Гулко щёлкнул замок на дверях. Послышался топот и плеск. Недослон прошлёпал по грязи огромными сапожищами и выругался, угодив в глубокую лужу. Засопел, высморкался. Рявкнул: «На колени, руки за голову!» У Аластора подвело живот. Тело ему уже не подчинялось. Это значило, что его снова будут бить. Когда сдают на мясо, мясника не волнует, сколько костей сломано в туше. Он понимал, что его убьют, он просто не хотел, чтобы это было так больно. Нужно было встать на колени. Он сразу упадёт, но он хотя бы встанет на колени, возможно, его не будут бить за это… Он сполз по решётке вниз. Удалось как-то зацепиться за неё локтем и заложить руки за голову. Он стоял. Стоял. — Да ну тебя, — сказал Остановочка. — Возьми лучше девочку. Смотри, какая девочка хорошая, себе бы взял. Жалко на мясо сдавать. — Не-а. Точно. — Ну, если ты меня завтра спросишь, можно ли его вернуть обратно, я скажу «можно»! — Остановочка захохотал. — Ладно, пошли бухать. — Не сегодня. — Ты чего? Алло, Винсент, я сейчас твоего оленя в одиночку запру, чтобы его случайно на мясо не сдали. До завтра не сдохнет, завтра заберёшь. Пошли бухать, мы заслужили! Кто?! — Вставай, — буркнул недослон. — Вставай, обглодок, а то за уши потащу. …Это уже был бред. Не было никакой полиции, потому что в принципе не могло быть никакой полиции. Не было решёток, дождя и грязи. Не было грызущей и ломающей боли. Холода, от которого тряслось всё внутри, тоже не было. Это просто-напросто пьяный кошмар. Аластор очень сильно напился. Сейчас он сложится на руки Винсенту и всё будет хорошо… Как-то он сумел встать. Его ткнули в спину и поймали за плечо, потому что он начал падать. Довели до выхода из дворика. Сознание расплывалось. Четыре красных глаза Остановочки моргнули и закружились восьмёрками. Потом Винсент снял куртку и надел на Аластора. С Винсентом тоже что-то было неправильно. Он выглядел не так, как Аластор его помнил. Но его восхитительно тёплая куртка восхитительно пахла им, так что это точно был он. Он повёл Аластора куда-то, аккуратно придерживая, и Аластор всё время падал на него, потому что падать на Винсента было вообще очень забавно, и ещё потому что, кажется, его ботинки приказали долго жить. И Винсент так хлопал своими глупыми глазами, как будто что-то случилось. У него была машина. Они приехали сюда на машине? Винсент уложил Аластора на заднее сиденье, и Аластор сжался там, кутаясь в его куртку, потому что ему было всё ещё очень холодно. Кроме того, с него почему-то лилась грязь, как будто он в ней купался, и Винсент проворчал: «Моя машина». Но он, конечно, не мог рассердиться по-настоящему. Потом он принёс воду в бутылке и открутил для Аластора крышку, потому что пальцы не слушались. Как же он умудрился так напиться, если Винсент совершенно трезвый?.. От воды стало лучше, в голове прояснилось, и нежная улыбка Аластора несколько застыла, потому что его голова лежала в ладони Вокса и он абсолютно никак не мог сопротивляться, не мог отодвинуться, он даже сказать ничего не мог. Но Вокс очень осторожно опустил его голову на сиденье, не стал ничего больше с ним делать, закрыл дверцу и сел за руль. Завёл машину, включил печку. В тепле Аластор немедленно начал уплывать в беспамятство. Это было допустимо. Счастливо улыбаясь, он нашёл взглядом пластиковый затылок Вокса, вдвое шире, чем подголовник кресла. Двести Семнадцатый проспект оказался совсем рядом. Вокс не спешил трогать с места. Должно быть, размышлял о своей несчастной судьбе. — Благослови Сатана всех продажных копов, — пробормотал тот. Милый Винсент. Бедный, глупый, зависимый Винсент. Что бы ни случилось, ничего не изменится. Он не может ничего поделать с собой. Его сердце прибито гвоздями. Что ж, это было очень болезненное, хотя и необычайно увлекательное приключение. Оно вовремя подошло к концу. Можно расслабиться. Аластор приходил в себя ещё один раз. Скорчившись, он лежал на полу душевой кабинки, совершенно голый, и ему очень нежно отмывали уши. Вода была горячей, повсюду клубился пар, и мучительный внутренний холод отступал. Перед глазами мелькали голубые когти и тёмно-синяя кожа в распахнутом воротнике мокрой рубашки. Аластор попытался что-то сказать, гвоздь в верхней челюсти продёрнуло болью и он снова потерял сознание.