Heat, dust and stars

Пустая дорога, горизонт которой плавится от палящих лучей, тянулась навстречу старому красному пикапу. Горячий ветер задувает в открытые окна, касаясь кожи с проступающей испариной. Пот течет по шее, забираясь под ворот укороченной майки. Тонкие пальцы оттягивают ткань, позволяя каплям стечь и очертить мышцы пресса. Сатору откидывает голову на сиденье, краем глаза цепляя чужой взгляд. Улыбка расплывается на лице, как масло на раскаленной сковороде. — Вруби что-нибудь, — сладко тянет он, рукой зачесывая прилипшие ко лбу пряди. Сугуру вновь переводит взгляд на дорогу, отражая улыбку. Тлеющая сигарета плавно перекочевала в уголок губ, и рука с витиеватыми узорами татуировок легла на руль, придерживая его. Кнопки пыльной магнитолы жалобно скрипнули, разливая гитарное соло по салону. Белая макушка сразу покачивается в ритм. — Блять, моя любимая, — восторженно произносит Сатору, начиная подпевать хриплому голосу вокалистки. Уголек сигареты тлеет от затяжки, а клуб дыма тонет в бесконечно льющемся потоке воздуха, растворяясь где-то позади. Педаль газа вдавливается сильнее, и Сугуру присоединяется к этому надрывно кричащему голосу. Бескрайние пустынные поля теряют тишину на те мгновения, когда мимо них проносится автомобиль с облупленной краской на крыльях. Клубы пыли и мелкие камни отлетают от шин, и где-то в них теряется тлеющий сигаретный бычок. Смольные волосы бьют по загорелым плечам в такт музыке. Сугуру перехватывает руль на повороте, высовывая руку из окна. Ладонь отбивает ритм по раскаленной крыше. Палящие лучи солнца касаются переглядывающихся лиц, с губ которых синхронно слетают слова какого-то старого рокерского трека. Такое слушают байкеры, собираясь в своих тематических барах. Или очень старые мужики, забившиеся татуировками еще в семидесятых. Сатору не принадлежал ни к одной из этих категорий, но именно он еще семь лет назад подсадил их на подобный жанр. Сразу после того, как Сугуру выкупил эту «старушку», которая сейчас везет их в никуда по пустой трассе, со скоростью что не снилась и прокачанным спорткарам. Или, по крайней мере, им так казалось. Футболка Сугуру прилипает к торсу, по которому ведут тонкие длинные пальцы. Даже в этой адской жаре — градус все еще может повышаться. И он бы остановился у обочины, но в баке осталось ровно до следующей одиноко стоящей заправки. А их «красотке» необходимо время, чтобы завестись еще раз. В отличие от него самого. — Сатору, ты сам будешь толкать нас, если мы заглохнем посреди этого пустыря, — с ухмылкой тянет Сугуру, косясь в сторону игриво сверкающих голубых глаз. Тот улыбается шире, но все же отстраняется, не забыв скользнуть ладонью по внутренней стороне бедра. И вновь подпевает уже следующему треку, что рвет пространство на части, наравне с ревущим двигателем. Голову кружит то ли от духоты, то ли от этих тощих ног в свободных шортах, что раздвигаются шире. Хорошо, что на этой трассе другие машины встречаются раз в тысячелетие и можно уделять ей не так много внимания. Ведь сейчас куда интереснее краем глаза наблюдать, как выгибается тело на пассажирском сидении. Продолжая оттягивать свой блядский топ, чтобы под него проникло хотя бы немного воздуха. Когда Сатору купил его, поначалу было даже смешно. Какой-то глупый, почти девчачий прикид, будто Сугуру возит с собой проститутку, выкинутую очередным дальнобоем. Но сейчас этот образ будоражил плавящийся разум грязными фантазиями, которые нельзя воплотить сию секунду. Кожа руля скрипнула от нажима, когда тонкие пальцы провели по открытой шее, собирая влажные капли. Сатору откинул голову назад и шумно выдохнул, продолжая вести рукой по своему телу. Задел тонкую черную цепочку, под самое горло, и несколько плетеных шнурков с мелкими амулетами — глазками, ракушками, дешевой мистической ерундой. Очертил вставший сосок и скользнул ниже, с нажимом проводя по плоскому животу. Сугуру перевел взгляд в окно, когда тот проник под шорты, закусывая губу. — Ты слышал, что я сказал? Даже не подумаю помочь тебе толкать нас до заправки. Раздраженное фырканье, и хлопнувшая по животу резинка ознаменовала окончание концерта. А точнее, просто объявила антракт, что приемлемо, ведь Сугуру еще не успел вступить на сцену. Наконец на горизонте показалась тонкая крыша и пара бензоколонок, покрытых пылью. Двигатель затих, пару раз попыхтев от усталости. Захлопнув скрипящую дверь, Сугуру вышел из машины. Запах пыли, бензина и какого-то техасского аромата, которого не было ни в одном другом штате, наполнял легкие. Разносил по крови ощущение свободы, пускал будоражащие вибрации по мышцам. Действительно, сколько они не колесили по Америке, все-таки эти бесконечные просторы были самыми родными. Даже если всегда встречали своей сухостью и мучительной жарой. Пока «старушка» выпивала свой горючий коктейль, Сугуру купил еще одну пачку сигарет, пару бутылок воды и банку содовой. Самую цветную, чтобы от сахара и химии сводило зубы. Кинув пару баксов на чай бедолаге, что торчал в этом богом забытом месте, он толкнул заляпанные стеклянные двери. Снаружи было также тихо. — Я устал тебя ждать, зануда! Стало погромче. На лице расплывается усмешка. Он опускает руку с банкой к паху — и делает два резких движения вперед-назад, у самой ширинки. Разжимает пальцы, и газировка влетает в окно. Ее тут же подхватывают и дергают колечко, выпуская шипящие пузырьки. Сугуру обошел машину и вытащил пистолет из бака. Пара капель падает на землю. Скрипящая кожа сиденья промялась под нажимом. Поворот ключа зажигания и двигатель взревел. — Наелась, малышка, — протянул он, снимая ручник и вновь вдавливая педаль газа. — Еще бы, — Сатору ласково постучал по панели под лобовым стеклом. — Должно быть устала таскать нас по всему свету. Выехав на трассу и разогнавшись, Сугуру оттянул ворот футболки, впуская ласкающий ветер. Пустынный пейзаж простирается на мили вперед. До ближайшего города ехать не менее четырех часов, а дорога продолжала принадлежать только им двоим. Подпевая очередному гитарному треку, Сатору стучал по двери, высунув руку в окно. Вторая рука сжимала запотевшую банку. Конденсат медленно стекал, собираясь в большие капли и падая на задранные шорты. Прохлада на чужом теле ощущалась как на собственном. Никак. Сугуру достал бутылку воды и приложил к бледной шее. Сатору вздрогнул от резкого холода и тихо рассмеялся, сильнее запрокидывая голову. Кадык дергается, по шее стекает несколько капель, смешиваясь с потом. — Ты издеваешься? — смеется он. — Она же ледяная. В ответ — только ухмылка и взгляд в зеркало заднего вида. Дорога все еще пуста. Бутылка перекочевала на колено, Сатору перехватывает и прижимает ее к животу. Выгибается и шипит от контраста температуры. Зажигалка с протертым черепом чиркает, подпаливая сигарету из новой, не помятой пачки. Табачный дым смешивается с запахом пыли и разогретого пластика. Внутри горчит от затяжки, но на душе становится спокойнее. Спустя примерно час езды начинает вечереть. И воздух наконец становится прохладным. Голоса уже охрипли, и в салоне вновь повисла мягкая тишина, нарушаемая только шумом двигателя и поскрипыванием багажника. Справа раздается шумный глоток, и Сугуру переводит взгляд. Припав к узкому отверстию содовой, Сатору запрокидывает голову, чтобы допить остатки. Алая жидкость течет по подбородку, срывается каплями на шею. На бледной, незагорелой даже под этим палящим солнцем коже остается розоватый след. Конденсат стекает по банке, перетекая на тонкое запястье в плетеных браслетах. Сатору слизывает каплю с уголка губ и жмурится от удовольствия. Пузырьки щекочут небо, а на языке растворяется сладость. Очередная сигарета тлеет до фильтра. Пепел улетает в окно, уголек загорается в последний раз, в долгой затяжке. Горько, дым щиплет легкие. Бычок летит в пыль, а двигатель взревывает. Стрелка спидометра ползет вверх. — Так мы торопимся куда-то? — спрашивает Сатору, сладко улыбаясь. Сугуру не отвечает. Вновь перехватывает руль одной рукой, а второй тянется к чужому бедру. Ладонь проводит по влажной коже внутренней стороны. Сатору замирает, затаив дыхание. А затем медленно раздвигает ноги шире. Улыбка на губах растягивается: — Не трогай. Жарко. Рука ползет выше, задирая край шорт. Сугуру смотрит прямо перед собой и ухмыляется — дорога все еще пуста и одинока. Ветер и рокот мотора. Сатору тихо смеется и кладет свою руку поверх чужой, переплетая пальцы. На безымянном блестит фальшивое обручальное колечко, которое он купил им обоим на каком-то старом рынке. Пустая банка с газировкой отправляется в подстаканник, а тело чуть съезжает вниз, прогибаясь в спине. Откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, свободной рукой он провел по волосам. Ткань топа облегала тело, не скрывая стоящие соски. Губа побелела от прикуса, и Сатору повел чужую руку выше. — Хах, сука… — усмехается Сугуру, на секунду теряясь в реальности. Его спутник, не смущаясь, мнет его рукой собственный член, что начинает наливаться кровью. Бедра слегка подпрыгивают, толкаясь в ладонь, и с губ слетает тихий стон. Пустыня за окном — одна сплошная белая вспышка. Сатору отпускает его руку, задирая топ, сжимая собственный сосок. Внутри салона становится душно. Но это не исправила бы даже сорванная с корнем крыша. Спидометр показывает сто тридцать. Гибкое тело на пассажирском поворачивается к нему. Колено упирается в бардачок. Сатору оттягивает ткань топа, проводит ладонью по животу, размазывая влагу. Затем ведет по его предплечью, очерчивая татуировки. — Может, остановимся? — низко мурчит он. — А то ты дорогу не видишь. — Вижу, — голос слегка сел. Уха коснулось чужое дыхание. Край ткани все еще оттягивается, готовый пойти по швам. — А если я скажу, что сниму шорты прямо сейчас? Рука на руле белеет костяшками. Машина замедляется и плавно съезжает на обочину, с заглохшим двигателем. Гравий хрустит под колесами, и в наступившей тишине слышно только их дыхание. — Выходи, — низко произнес Сугуру, открывая дверь. Сатору послушно выбрался наружу. Ноги слегка дрожат — от предвкушения или от того, что прохладный ветерок наконец овевает разгоряченную кожу. Палящее солнце подходит к горизонту, окрашивая небо алыми цветами. Сугуру проводит рукой по капоту. Тот успел остыть, благодаря скорости. Не сильно, но хотя бы уже не обжигает кожу. Руки обвивают шею, и тело виснет на нем, прижимаясь ближе. Сугуру подхватывает его за бедра, — легко, будто пушинку, — и усаживает на капот. Теплый металл коснулся кожи. Сатору выдохнул, обхватывая ногами чужую талию, скрещивая щиколотки на пояснице. Прохладный воздух забирается под задранные шорты. Разум слегка плывет от зноя, что душил весь день. И в голубых глазах отражаются лучи заката, создавая невероятный лиловый оттенок. — Возьмешь меня на глазах у «старушки»? — шепот разбивается о губы. — Не думаю, что она будет против. Ветер уносил влажный звук поцелуя на мили вокруг. Вряд ли кто-либо услышит их, но пустынный пейзаж продолжает украшать сцену всеми красками уходящего дня. Так, будто сейчас за ними наблюдает весь мир. И одновременно не смотрит никто. Металл скрипит под весом тела. Сатору опирается на руку, второй зарываясь в темные волосы, притягивая ближе. Разгоряченная кожа на талии дрожит от легких прикосновений. Ресницы щекочут щеку, и он улыбается в чужие губы. Тени вытягиваются на земле. Размазываясь на гравии, соединяясь в одну причудливую фигуру. На секунду в ушах раздается звук приближающегося автомобиля. Сугуру разрывает поцелуй, тут же пряча чужое лицо в сгибе плеча. Закрывая собой. Чужая ладонь ложится на его предплечье, поверх татуировок. Мгновение. Другое. Вокруг та же тишина, лишь где-то далеко шуршит перекати-поле. Двигатель пикапа еще раз расслабленно пыхтит. Показалось. — Не волнуйся, — отстраняется Сатору, заглядывая в темные глаза. — Здесь только мы. И бешено заколотившееся сердце слегка успокаивается. Сатору откидывается на локти, когда широко расставленные бедра Сугуру вдавливаются в бампер. И над ним нависают, опираясь на руки, по обе стороны. В последнем свете уходящего солнца рисунки на теле кажутся выжженными на коже. Сатору тянется наверх, касаясь губами чужого кадыка. Чувствует, как дергается горло под поцелуем. И затем его снова утягивают за грань, где нет места связным мыслям. Языки сплетаются, растворяя вкус табака, пота и сладости, которой пропитались губы. Тонкие пальцы скользят по груди, нащупывая край футболки. Залезают под ткань, очерчивая мышцы пресса. Ладонь ведет ниже, пробираясь под белье. Сугуру шумно выдыхает в поцелуй, когда возбуждение обхватывают у основания. — Уже такой твердый? — мурлычет Сатору, сжимая и медленно проводя рукой. Вместо ответа, его заставляют приподнять таз, стягивая одежду. Ткань скользит по влажным бедрам и падает на гравий. Бледная кожа светится в наступающих сумерках, завораживает своим почти молочным цветом. Сколько бы он не лежал под палящим солнцем — загар не оставался. Будто солнце боялось притрагиваться, принимая его за такую же недостижимую звезду в небе. Ветер касается торса, вызывая легкое вздрагивание и мурашки. — Холодно? — шепчет Сугуру, ведя руками по бедрам. — Нет. Он наклоняется к чужой шее, прижимаясь губами. Сначала нежно, невесомо. Слизывает розоватые дорожки липкой газировки под подбородком. Действительно, даже от этих остаточных капель уже сводит зубы. Спускается к плечу, ведя языком. Соленый вкус будоражит нутро. Зубы прикусывают сосок, и Сатору откидывается на теплый капот, выгибаясь. Он тихо стонет, разжимая и вытаскивая руку из-под одежды. Закидывает ее наверх, пальцами касаясь лобового стекла. Сугуру массирует вход, внимательно вслушиваясь в хриплое дыхание и бешеный стук сердца под губами. Все-таки адреналин выплеснулся не только в его кровь от осознания того, что в любой момент кто угодно может проехать мимо. Он сплевывает на руку, собирает предэякулят с чужого возбуждения и проникает внутрь на одну фалангу. Сатору шипит и тут же тягуче стонет, когда внутренней стороны бедра касаются мягкие губы. Ноги раздвигаются шире, и он старается расслабиться, прикрывая глаза. Пальцы впиваются в край капота. — Ты первый это начал, — низко произносит Сугуру, легко прикусывая кожу под коленом. Сверху доносится хриплый смех. — А я и не жалуюсь. Асфальтированная дорога расслабленно выдыхает едва заметным паром, после знойного дня. Уходит вдаль, скрываясь за горизонтом, который наконец-то можно разглядеть. Только там нет ничего интересного. Все та же пустошь и редкие растения. Пара булыжников, под которыми возможно живут змеи. Бесконечное пространство, которое не успели покорить себе люди. Или просто не желали этого ввиду скудного количества ресурсов вокруг. Кому взбредет в голову жить на пустоши? Здесь ведь ни души. Сугуру бы хотел построить дом в таком месте. Мышцы сводит от желания, когда через несколько тягучих минут бедра начинают подмахивать, стараясь насадиться глубже. Раздвинув три пальца и еще раз влажно поцеловав бедро, Сугуру выпрямился. Одежда падает на щиколотки. Истекающая смазкой головка скользнула между ягодиц, вызывая сладкую дрожь. Тело трепещет в предвкушении, клеймя внутренности жаром. Белые ресницы дрогнули, открывая почти синий от плескающегося желания взгляд. — Вставляй… — срывается с искусанных губ. Сугуру придерживает длинную ногу под коленом, наблюдая, как он медленно проникает внутрь. Сначала всего на дюйм, другой — и вот головка проваливается, и в глазах слегка плывет. Горячо и тесно, так, будто горло сдавливают раскаленными тисками. От этого плавится разум, а удовольствие течет по венам. Чужая голова откидывается, ударяясь о теплый металл. Медленно и тягуче, он продолжил толкаться вперед. Сатору стонет, сжимая бедра, когда в него входят полностью. Время замерло, оставив намек на свое течение в виде пульса, что ощущается внутри. Ладонь проводит по напряженному торсу. На небе уже появилось несколько мерцающих звезд. Они блестят так же, как капли пота, стекающие по тонкой шее. Так же, как мелкие слезинки на ресницах. Белые волосы разметались, прилипая ко лбу. Они светятся в сумерках. Сугуру наслаждается видом чуть дольше необходимого, продолжая выводить узоры на тонкой коже, не обращая внимания на собственное желание. Желание начать двигаться рвано, бесконтрольно и слушать только срывающийся голос, что зовет его по имени. Вместо этого он выбирает дождаться ответной реакции, целуя чужое колено. Сатору вздрагивает и подается бедрами навстречу. — Звезды такие красивые... — шепчет он, устремив взгляд в небо. — Достанешь мне одну? Сугуру медленно выходит до половины и толкается вновь, ощущая тягучее удовольствие, растекающееся по телу. Сатору выдыхает сквозь зубы, вцепляется в край капота до побелевших костяшек. И тут же закатывает глаза в протяжном стоне, когда чувствует другой угол проникновения. Спина выгибается под ласкающим грудь языком. Ладони давят на талию, начиная насаживать на себя в неспешном ритме. Веревочки на шее съехали вбок, бренча о капот. Ветер путает черные пряди, что липнут к плечам. Дыхание становится чаще, прерывистее. Сугуру замечает, как чужие бедра начинают подмахивать навстречу. Сначала едва заметно, но с каждым разом все резче, требовательнее. Пальцы вцепляются в его предплечья и тянут вниз, на себя. Ноги вновь обхватывают поясницу, не позволяя отстраниться. Внутри пульсирует, сжимается, затягивает в пучину удовольствия, что отражается на румяном лице. Тихие, сладкие стоны проникают под кожу. Пускают колючие мурашки по спине. Сугуру перехватывает инициативу. Входит резче, глубже. Ловит стон губами, не давая вздохнуть. Замутняя чужое сознание собой. Мысль о том, что сейчас он уже вряд ли сможет остановиться, даже под дулом пистолета — проскочила где-то вдалеке. Тело скользит по скрипящему металлу навстречу бедрам, что звонко шлепают о кожу. Сатору держит его лицо в ладонях, вглядываясь своими невозможными глазами. Зрачки расширены, и он закатывает их от очередного попадания по чувствительной точке. Тени постепенно пропадают, растворяясь в темноте. Но сегодняшняя ночь не дает утонуть в себе, мягко заливая сцену лунным светом. Сугуру не может насытиться, оставляя метки, что будут саднить завтра утром. Сатору снова будет ругаться и напоминать об этом. Жара, сухость и красноватые синяки на шее и плечах. Будет обзываться или даже устроит бойкот до следующей остановки. Но это будет завтра. Сейчас он гнется в его руках, подставляясь, обвивая шею. Притягивает ближе. И с каждым новым засосом сладко шепчет его имя. Сугуру исполнит любое желание. Они уедут так далеко, где никто и никогда их не найдет. Всегда уезжали. — Быстрее… — голос ломается. — Пожалуйста, быстрее… Влажные звуки становятся чаще и громче, разносятся по округе вместе с бесстыдными, откровенными стонами. Гравий хрустит под ногами. Здесь никого нет. Только они и мерцающие звезды. Пальцы впиваются в кожу до красных следов. В ушах шумит от кипящей крови. Легкие продолжают втягивать запах чужого тела, что сводит с ума. Бампер жалобно стучит от ударов колен, и понять его могут только побрякушки, что пляшут и царапают капот. Сугуру проводит пальцем по истекающей смазкой головке, наблюдая как белоснежные ресницы прикрывают глаза. Сжимает в ладони и двигает в такт толчкам. Сатору вплетает пальцы в его волосы, притягивает ближе и кусает мочку уха. Выдыхает, специально, чтобы тягучий стон точно не утонул в бешеном стуке сердца. — Сугуру… я близко… Рука сжимается сильнее, делая еще пару резких движений. Перед глазами взрываются вспышки от тесноты внутри. Сатору откидывает голову назад, оставляя мокрые следы от пальцев на пыльном капоте. С губ срывается какое-то бессвязное ругательство. Горячая жидкость брызгает на живот, растекаясь по талии. Тело немеет, в ушах звенит. И Сугуру едва успевает отстраниться, чтобы кончить на чужие бедра, шумно выдыхая. Стрекотание каких-то местных насекомых и легкое дуновение ветра берут последний аккорд, завершая симфонию этого грязного единения. Сатору ведет пальцами по узорам на загорелых руках, встречается взглядом и резко тянет на себя. Губы вновь сталкиваются в жадном поцелуе. Сугуру обязательно построит дом, в котором они смогут жить спокойно. Состариться, смеясь друг над другом из-за скрипучих суставов и больных коленей. Если и не здесь, то, может, где-нибудь у моря? Да, это тоже неплохой вариант. Ну, а пока необходимо вновь сесть за руль и продолжить этот бесконечный путь в никуда. И даже если дорога никогда не закончится, он готов везти их столько, сколько потребуется. Пока Сатору рядом, он выполнит любое желание. Даже достанет звезду с неба.