Бесполезно?

      Была у моего отца одна надоедливая фишка. После развода с мамой он любил отвести душу, ненавязчиво заигрывая с официантками. Не то чтобы он подыскивал мне мачеху-одногодку из рядов обслуживающего персонала — скорее каждый раз для собственного спокойствия хотел убедиться, что ещё способен произвести впечатление на женщину. Стоит признать, у него это получалось: у отца в арсенале была зрелая галантность и добрый юмор. Девчонки-официантки не привыкли, что клиенты зовут их по указанным на бейджах именам, и каждый раз очарованно румянились, как только отец обращался к ним и позволял себе лёгкий, ни к чему не обязывающий комплимент.       Мама всегда боялась, что мне передастся его легкомысленность. К ее негодованию, с отцом мы были как две капли: русые, сероглазые, тощие, как парочка хмурых пустынных волков. Оба любили побродяжничать, вспыльчиво посрываться на других и упрямо поотговариваться, будто по жизни терять нам было нечего, кроме гордости. В дни, когда погода особенно на это намекала, отец сам выманивал меня из материнского дома — но это значило, что по пути я должна была придумать, где мы поедим и обменяемся новостями. Повторяться нам тоже было не по настроению, приходилось снова и снова исследовать новые места. В этот раз выбор пал на камерный ресторанчик итальянской кухни.       Мы минуем пару бетонных ступеней и выходим на уложенную брусчаткой площадку: на принесенный вчерашним ветром песок хрупко опадают лепестки доцветающей вишни, чьи раскидистые ветви обнимающе накрывают террасу мягкой неподвижной тенью. От города нас теперь ограждает низкий, но густо обвитый вьюном решетчатый забор — не то чтобы он мог спрятать нас от шумной бурлящей столицы, но густая зелень и витающая здесь расслабленная музыка — на мой вкус, громковатая — создавали впечатление особенного, укромного местечка «для своих».       На каждом из круглых, черно-матовых столиков пристроено по крошечному горшочку с живыми красными цветами и по бутыли оливкового масла. На внешних подоконниках ресторана жмутся друг к другу пятнистые голуби, но вместо привычной таблички «Пожалуйста, не кормите птиц!» я замечаю другую — ромбовидную, с комедийно-деловым птичьем силуэтом в шляпе и смокинге, сложенном из хвостовых перьев.       Папа довольно осматривается, запальчиво подворачивает до самых локтей рукава сиреневой рубашки и выбирает самое отдаленное от входа в ресторан место. Уверенный, осанистый, с расстегнутой верхней пуговицей, с забранными к затылку волосами — уже, правда, не такими густыми, как во времена лихой франтовской юности, — среди всего этого антуража он теперь ужасно напоминает мне героя из фильмов Гая Ричи. Мало кто так органично вписался бы в криминальный боевик — на массивном ремне сама собой напрашивается кобура. Так и не скажешь, что он всю жизнь провел за служебной баранкой, из принципа не нарушив за всю карьеру ни одного правила ПДД.       Впрочем, я никогда не спрашивала, чем папа занимался в девяностые… Теперь появилось навязчивое чувство, что я чего-то о нем не знаю.       В десять утра терраса еще безлюдная, но мы решаем не заходить внутрь и никого не звать в надежде, что нас и так прекрасно видно через высокие отполированные окна с бордовыми рамами.       Сажусь спиной к ресторанному крыльцу, цепляю сумку на округлую спинку, решаю не снимать солнцезащитные очки. В такие безоблачные дни даже в тени мне обычно слишком светло, да и в мобильнике так хоть что-то видно.       — Слушай, ты же помнишь мои правила. Никакого телефона за столом.       — Погоди секунду, я почти закончила сегодняшний уровень, — я смахиваю с папиного плеча опавший лепесток вишни. — Если брошу сейчас, потом всё заново придётся проходить.       — Завтра два уровня подряд сделаешь, в чём проблема? — он с любопытством покручивает носатую бутыль с маслом, что густо перетекает по толстым стеклянным стенкам. — Я что, так часто тебя зову?       Высветилось новое задание с аудированием, и я включаю запись, на ходу записываю озвученную фразу. Блин, одна ошибка в написании и неверный артикль…       — Нет уж, потерпи! Я иду на рекорд.       Папа осуждающе вздыхает, откидывается на спинку и скрещивает руки.       — Зачем тебе этот испанский? Ерундой какой-то занимаешься.       — Это надо было говорить до того, как ты скинул мне сорок тысяч на языковые курсы, — колко парирую я и ввожу перевод следующей фразы.       Приложение одаривает меня поздравительными овациями, развевает по интерфейсу конфетти и высвечивает номер нового уровня. Многозначительно обращаю экран к отцу и блокирую мобильник.       Он пожимает плечом.       — Женщинам иногда надо спонсировать бесполезные покупки, а то вы вконец зачахнете.       Хотелось бы мне припомнить, что это не особо-то уберегло его от скандального развода, но так и быть — сжалимся. С мужчинами иногда надо делать вид, что они правы, а то вконец зачахнут.       …Но я буду не я, если хоть что-нибудь не выдам поперек.       — Бесполезные покупки? Вообще-то учить языки очень полезно, особенно во взрослом возрасте. Это развивает нейропластичность.       — Обычной пластичности вполне достаточно, — насмешливо кривится отец и приглаживает загоревшим запястьем проседь на висках.       Ну и пошляк, ей-богу.       — К тому же, так куда проще общаться в путешествиях, — с достоинством добавляю я.       Он выдает удивленно-ироничное «хо-хо!», как Дед Мороз в летнем отпуске.       — Приплыли! Вот на путешествия я точно скидывать не буду, даже не проси.       Я фыркаю и прячусь за ламинированной картонкой меню. А потом меня накрывает чья-то тень.       — Доброе утро, — с мягкой картавой «р» слышится над головой. По центру столика приземляется салфетница и высокий запотевший графин: на поверхности воды пританцовывают лимонные кольца в кубиках льда. — Готовы сделать заказ?       Папа с властной неспешностью укладывает руки на подлокотниках и проговаривает:       — Нам необходимо больше времени, молодой человек. Понимаете ли, моя дочурка выросла в Испании, русский ей совсем не дается. Вот я ее и тренирую, Москву показываю. Говорить по-нашему не может, пусть хоть побольше почитает. А кабы не заскучать, принесите-ка пока двойной эспрессо.       — Обычная вода понадобится к кофе?       — Да, будьте добры.       Папа ни разу в жизни не прикоснулся ни к одному стакану воды, который положено подавать с эспрессо, но никогда от него не отказывался. По необъяснимой причине этот злополучный стакан всегда пригождался мне.       — Хорошо, — покорно доносится сверху. — Чувствуйте себя как дома.       Как только шаги официанта затихают, я переваливаюсь через столик, придержав графин, и возмущенно шиплю:       — Пап, ты с дуба рухнул? Какая нахрен Испания?       Он невозмутимо выталкивает сигарету из пачки, прикусывает клыком.       — Хорошо ты мне напомнила, сорок тысяч — не хухры-мухры. Сейчас проверим, окупилось ли.       — Я не готова так внезапно!       — Ну слушай, дочур, я тоже не был готов узреть долговязого рыжика вместо юной золушки в фартуке. А так хоть повеселимся.       Гр-р-р!.. В следующий раз в цирк потащу, раз клоунады не хватает!       — Да ладно, не кипятись ты так, — он смеется с моего выражения, не выпуская из зубов сигарету. — Уж схватку с карбонарой ты осилишь, я ж не заставляю с испанским королем переговоры вести.       — Здесь так-то есть курилка, — хмуро киваю на указатель у входа и подтягиваю очки к переносице.       Папа броско отмахивается, сбивает пепел и подошвой налаченных туфель втирает его в светлый, выжженный солнцем песок.       — Сами велели чувствовать себя как дома.       Я машу на него рукой и с тягостным вздохом укладываюсь головой на предплечья.       Мысль, конечно, заманчивая. Разбивать отцовскую версию и разоблачать в себе коренную москвичку уже нельзя — «рыжик» сочтет нас за идиотов.       Будем считать, что это бесплатный практикум по говорению. Вся туристическая лексика-то у меня выучена еще год назад, чего, правда уж, не испробовать в деле? Нейропластичность, как-никак. И преподу в онлайн-школе будет что рассказать.       Главное теперь не спалиться.       Папа докуривает, незаметно сигналит мне, что со спины уже надвигаются.       Откидываюсь на решетчатую спинку, рефлекторно вжимаюсь в сидушку, слежу, как рука в черной фирменной рубашке опускает перед нами по стакану — папин полный, мой пустой — и минималистичную чашку густого ароматного эспрессо с карамельными разводами крема.       Официант фиксирует круглый поднос под мышкой.       — Прошу прощения за задержку стаканов.       — Мы никуда не спешим, — отпускает ему грех папа. — Я бы попробовал ваш сет брускетт с… хм, с каким бы вином они хорошо пошли?       Опа-на, кофеин с алкоголем мешать вздумал? Я на секунду не сдерживаю протестующего взгляда, но он невозмутимо тянется к официанту, будто боится не расслышать рекомендацию ведущего сомелье страны.       — Зависит от того, предпочтете вы сырно-грибные брускетты или с хамоном, — учтиво уточняет тот.       Папе явно нравится сноровка этого долговязого: он кривит уголок рта, сцепляет пальцы в расслабленный замок и в тон отвечает:       — Пожалуй, с хамоном.       — В таком случае рекомендую херес Олоросо.       — Тогда решено, — с видом знатока кивает папа, откладывает меню и наконец переводит на меня внимание.       Что, уже моя очередь?.. На миг зависаю, неловко вскидываю голову. Меня прокалывает острый, пристальный взгляд карих глаз. Стройный высокий силуэт в черном, строгий приталенный фартук без бейджа, рыжие волосы ежиком и сжатые, будто в суровом превозмогании, губы.       Надо же, какой лютый рассинхрон. Выражение совсем не сходится с вовлеченными обходительными интонациями, аж жутко стало… Будто картавого чуткого добрячка подселили в тело холодного неприступного слуги.       Пф. Даже не додумался прихватить с собой телефон с переводчиком. Я на его месте позаботилась бы о коммуникации первым делом.       — Отец божился, что в России лучшая культура обслуживания, но глядя на твою рожу хочется разве что повеситься, — сухо проговариваю я и презрительно отвожу взгляд, переворачиваю картонку меню.       Официант мерно прихватывает поднос пальцами второй руки, покорно проговаривает:       — Прошу прощения, сеньорита. Уверяю, мы рады каждому нашему гостю без исключения.       Я едва не роняю меню.       Папа запальчиво присвистывает.       — Приплыли… — он театрально оглядывается. — Нас что, случайно занесло в мишленовский ресторан с персоналом из вундеркиндов?       Официант польщенно отзывается еле заметной улыбкой и чуть склоняется ко мне:       — Чем собираетесь угоститься? Могу проконсультировать насчет ингредиентов, если потребуется.       Меня прожигает желанием влепить ему пощечину, но я лишь принимаюсь размахивать руками, как истинная южанка. Хоть как-то сброшу резкий удушающий приступ гнева:       — Ты заказ не записываешь, как я тебе его надиктую? — при нем ни блокнота, ни мобильника, даже в нагрудном кармане ничего не торчит.       — Похоже, ваша дочь не в настроении, — аккуратно предполагает официант.       — Я испортил, — с чувством выполненного долга отвечает папа.       Я снова сдерживаю порыв возмущения, мизинцем поправляю очки.       «Рыжик» пристукивает пальцами по подносу и снова обращается ко мне:       — Не беспокойтесь об этом.       — Отец будет недоволен, если что-то напутаешь. Не советую его злить, — предупреждаю я и провожу пальцем по разделу с салатами. — Овощи у вас свежие?       — Разумеется.       — Откуда вам их поставляют? Томаты, например?       — У нас первоклассные узбекские томаты, в Европе вы таких не попробуете, — методично рапортует он. – А черри отечественного производства и полны медовой сладости, рекомендую.       Ты вконец охерел, шпала стриженная? Да запнись ты хоть раз или переспроси, чтоб тебя!       — Тогда тот, что с черри, — я делаю вид, что родная кириллица не собирается ни в одно знакомое слово.       — Наш капрезе как раз идет с черри.       — В таком случае капрезе и лазанью, — и как можно быстрее, чтобы не успел опомниться, добавляю: — Только в бешамель не добавляйте мускатный орех, у меня аллергия.       Никакой аллергии у меня и в помине не было, но надо же как-то усложнить задачку этому, прости господи, вундеркинду.       — Что-нибудь из напитков или десертов?       Я с уязвленным недовольством скрещиваю ноги, демонстративно наливаю себе цитрусовой воды и обращаюсь лицом к уходящему вдаль проспекту, обставленному красочными клумбами.       — Сет брускетт с хамоном и творожным сыром, капрезе по-средиземноморски, лазанья без добавления мускатного ореха и бакал Олоросо, — мягко итожит официант, почему-то не удосужившись продублировать на испанский. — Ожидание около двадцати минут.       — Благодарю, — кивает ему папа и отдает меню, чтобы не мешались.       — И у радио громкость убавь, амиго! — злопамятно выпаливаю напоследок. — Аж в уши отдает.       Долговязый резко обрывает шаг у самого порога, стоит как вкопанный секунд пять-шесть — я успеваю рассмотреть металлические кольца-застежки на спинке фартука — и безответно исчезает в дверях.       — Что еще за высокопарное «благодарю»? — мрачно удивляюсь я, покручивая лимонную дольку в стакане. — Он тебя своей окрыленностью заразил, что ли?       — Он хорош, — с поистине отцовской гордостью отвечает папа, все еще смотря вслед.       Ловлю момент, хватаю чашку и одним глотком ликвидирую эспрессо. Гадко и горько, но, возможно, только благодаря моим жертвам он к своим пятидесяти еще не угодил в больничку с инфарктом. Хватит ему и вина.       — Вот оно что, — глушу водой приступ кашля, — рыжик растопил твое сердце, значит? На золушку в фартуке вроде не похож.       — А твое не растопил? — папа профессионально пропускает колкость мимо ушей и возвращает чашку в блюдце. — Да он тебя сделал! Каков, а? Ответил как ни в чем не бывало, даже бровью не повел. Я уже было испугался, что ты и русский не вспомнишь! Видела бы свое растерянное личико…       — У меня очки зеркальные, это ты себя видел.       — Я умею видеть сквозь очки, дочур. Я тебя двадцать лет растил.       Не отец, а заноза.       — Я просто грамматические конструкции на ходу вспоминала, — хватаю мобильник с края стола и наспех меняю режим отображения часов: не 10:21, а 10:21am. Мало ли. — Да и чем там, пардон, топить сердечко? Он как льдина…       Папа насмешливо пожимает плечом и с видом загорающего на пляже принимается созерцать цветки вишни, в которых переливается игривый утренний свет.       — Ты тоже была блистательна, — вдруг добавляет он. — Тараторила как самая настоящая киношная сеньорита. Как понадобятся, накину еще сорок тысяч.       Хотела бы я триумфально возвести кулак, заобнимать папку и с чувством выполненного долга заточить лазанью с капрезе. Но этот амиго вконец испоганил мне настроение…       Я-то думала, сейчас выдам чего-нибудь поядренее на пламенном испанском, посмотрю с вызовом, он как захлопает глазами, как почешет рыжий затылок, как беспомощно заозирается или забубнит что-нибудь на кривом английском… а что взамен? Едва не зевнул, немедленно перестроившись на другую языковую группу. Как это возможно? Рандомный мальчик на побегушках, в рандомном кафе, еще и с итальянской кухней? У них четыре с половиной звезды в Картах и ни одна из них не мишленовская, откуда он вообще знает язык? Не будь передо мной столь же опешившего отца, клянусь, уверовала бы в сбой матрицы!       Такая гадость. Я совсем не получила чего хотела — ни удивления, ни испуга, ни капли сомнения. Хоть и попался под горячую руку — но перехватил ее. И будто сжал больно в ответ, хоть вой с досады. Еще и выкупил, что в лицо ему нагрубила, и как назло обезвредил деликатным извинением. Как выдрессированная рыжая борзая.       Стоит ли теперь вообще есть? Как бы он мне в тарелку не плюнул…       Черт, даже живой практике языка не порадоваться толком, будто всю душу высосали. Этим мерзким, беспощадным равнодушием.       И все же… Сходу, без единой заминки, с нужным акцентом, и даже картавость не сбивает. Вот уж воистину — в России лучшая культура обслуживания. Сколько палок в колеса ни суй — «несется тройка, кони вихрем, дрогнула дорога, и вон понеслась!»       На террасу подтягиваются новые клиенты, и мы не сразу замечаем, как оказываемся посреди монотонно гудящего роя семейных разговоров. Негласно решаем с папой больше не переговариваться. Столики стоят близко друг к другу, сразу заметят неладное.        Амиго не заставляет себя ждать, обхаживает остальных — стараюсь не вертеться и только выцепляю из общего гула его краткие, послушные ответы. Пришлось пару раз глянуть через плечо, чтобы убедиться: как бы сумбурно ни объявляли заказы, он запоминает и безошибочно повторяет каждый.       Никогда прежде не задумывалась, но все же… Работа официанта, получается, она ведь тоже — нейропластичная…       Я не успела заметить, как выдула всю лимонную воду — очнулась, только когда нам принесли блюда.       Смакую первый кусочек лазаньи — вкуснота неописуемая, и никакого мускатного ореха не надо. Неожиданно. Злость сходит с меня, как отливная волна. Что правда, то правда — как вкусно поешь, сразу подобреешь.       Подцепляю вилкой дольку черри, посыпанную ароматным базиликом, и завороженно наблюдаю, как официант демонстрирует папе этикетку на бутыли, ставит перед ним изящный бокал-тюльпан и отточенным наклоном, без единого брызга наполняет янтарным, отдающим поджаренными орехами вином. По правилам, ровно на треть. Отец двумя пальцами подцепляет брускетту и вбирает запахи хамона и вина, шепчет с блаженным вздохом:       — Прекрасно.       Официант кивает и чуть склоняется ко мне:       — Еще воды?       Я взмахиваю вилкой, с довольством поднимаю на него глаза и едва не выпаливаю «нет, спасибо», но вовремя прикусываю язык вместо лазаньи.       Вот дура.       — М-м… — задумчиво мычу, чтобы выудить себе драгоценные секунды.       — Ой, прошу прощения, — исправляется он. — Нужно ли вам еще воды?       Как же хорошо, что я все еще в очках. Представить боюсь, что у меня сейчас с лицом. Чуть сама себя не выдала, причем так по-идиотски!       — Да, будьте добры, — зачем-то соглашаюсь, хотя зачем мне еще?       — Одну минуту.       Он тянется к графину, ставит его на поднос.       — Я вообще-то упрашивала папу познакомить меня с «украинский борщ», — под конец фразы перехожу на сильный акцент. – Но папа такой упрямый, сказал, что я еще не готова. Впрочем, должна сказать, не жалею. У вас очень вкусно.       — Я передам шефу, — он явно слышит извинительные нотки в моем голосе, но не меняется в лице и сразу же уходит. Как будто комплимент заведению ему понравился меньше, чем мои капризные выпады.       Хотя это вряд ли.       К новой порции воды, что он притащил через полминуты, я так и не притронулась. Не хотелось сводить послевкусие великолепного бальзамического уксуса — бьюсь об заклад, он фирменный.       Снимаю очки, складываю на экране мобильника, потирая переносицу.       — Я сгоняю перекурю, закрывай пока счет, — шепчу папе на ухо, складирую вилку и нож в пустую тарелку, вытираю уголки рта салфеткой. — Только смотри не спусти всё на чаевые.       Папа провожает меня взглядом человека, который не устоял и вместо одного бокала осилил четыре. Как бы он не разорился в своем стремлении к прекрасному…       Указатель вел внутрь ресторана. Нужно было пройти насквозь и войти в двор-колодец, обнятый сталинскими пятиэтажками. Сразу навязчиво повеяло Петербургом. В окружении желто-охристых стен и внимательных окон — еще одна вишня, многолетняя, высокая и раскидистая, обнятая у подножия деревянной кольцевидной скамьей. От крыльца к ветвям тянутся выключенные уличные гирлянды. Здесь тоже у самой двери есть пара столиков, но эти явно для своих, с черными скатертями и нечищенными латунными пепельницами.       Такой же милый закуток, тихий и уединенный, здесь бы тоже гостей размещать. Видимо, местные жители не разрешили.       Цепляю одну из пепельниц и усаживаюсь по-турецки на скамье, приваливаюсь спиной к стволу, щелкаю зажигалкой. От вкусной еды и первой затяжки сразу потянуло в сон, и я прикрываю глаза, под закрытыми веками вижу калейдоскоп зеленоватых пятен: цветущая крона собирала вытянутые тени в путаную сеть.       Выдыхаю дым и оглядываюсь на шорох.       Амиго стоит в дверях — уже без фартука, поддевающий рукава к локтям. Он задевает взглядом мою пепельницу, и я сразу понимаю, чья она на самом деле. Выдыхаю последнее облако, вдавливаю окурок в исцарапанную латунь и сразу же тянусь за добавкой.       Он вытягивает из-за уха папиросу, на ходу закуривает, ловит за спинку один из стульев и садится передо мной на расстоянии вытянутой руки от пепельницы. Руки-то длинные. Каждый раз, что он тянется сбить пепел, кажется, будто вот-вот случайно переборщит с расстоянием и дотронется, но нет.       Мы молча курим, смотря друг на друга. Досюда отчетливее, чем с нашего места, доносятся голоса и шаги из основного зала. А музыка наоборот исчезающе слабая.       Он курит марку, от которой я отказалась год назад.       Он мог сесть куда угодно, а сел напротив.       — Так чем там тебе не угодила моя рожа?       Каких титанических усилий мне стоило сделать вид, что я ничего не поняла. В этот самый миг я как никто знала, каково было Атланту держать небеса.       Повезло, что именно в этот момент я выдыхаю, наивно прячась за кучерявым облаком дыма.       Много чем мне не угодила твоя рожа. Слишком точеная, слишком уверенная. Лоб высокий, ресницы светлыми стрелами, маленькое родимое пятно под челюстью. И глаза эти — как влажный песок на морском берегу, мягкий, рассыпчатый.       — Ты бывал в Испании? — на ходу выдумываю вопрос и опираюсь локтями о колени.       – Нет. Мне там не у кого остановиться, — пепел случайно мазнул ему по бедру, на черных брюках с ровными стрелками выделяется тонкий бледный след. Он замечает, не спеша отряхивается и расслабленно скрещивает ноги.       Я усмехаюсь, стараюсь выстоять его испытывающий взгляд. Запоздало вспоминаю, что при мне нет защитного барьера — очки-то там оставила. Теперь он видит всё.       Меня вновь пробирает, словно под кожу вогнали длинную холодную иглу.       Так, соберись! Самое время вспомнить, что испанцы подвижные и болтливые. Обвожу рукой двор и потягиваю спину.       — Россия мне нравится, но здесь постоянно все спешат. Это подбешивает, в пригороде Мадрида жизнь течет совсем по-другому. В сфере обслуживания вообще все живут в свое удовольствие, про меня так часто попросту забывал местный персонал…       Он докуривает, тушит окурок, остается дослушать меня.        — Вообще москвичи толком не отдыхают в жару, это вредно. Зато они любят танцевать по вечерам в парках и на набережных, смеются, утаскивают за собой прохожих. Это очень красиво.       — На уличных танцах тебе музыка в уши не отдает?       Я с подозрением наклоняю голову.       — Ты так и не сделал радио потише, не так ли?       Он оценивающе оглядывает с ног до головы. Слегка жмурит веки, словно целится.       Тянет руку и выдергивает мою сигарету. Я вздрагиваю от касания холодных пальцев.       Он в одну затяжку добивает её, шипяще вдавливает в пепельницу, склоняется ко мне, выдыхая дым.       — А ты так и не заметила, что ставишь артикль женского рода к слову «радио». Ни один носитель языка бы не перепутал.       Хреновый из меня Атлант — так и чувствую, как на меня с треском обваливается небесный свод.       К голове больно и бурляще приливает кровь, каждую мышцу в теле пробивает дрожью.       — Блять, — втыкаюсь лбом в ладонь. — Ебаные артикли…       — Согласен.       — Как же я заебалась с ними.       — М-м, как приятно слышать родную речь…       — Ты, — взбешенно зыркаю на эту довольную лисью морду. — Заткнись. Понял? Вали отсюда нахуй.       Он удовлетворенно улыбается уголками губ, опирается руками о колени и поднимается, отставляет стул на законное место.       — Откуда ты такой нарисовался? — выжато останавливаю его — а то ведь и вправду смоется, сука… — Не самоучка же?       — Третий курс МГЛы.       — А-а-а, — побежденно тяну я. — Ну, нашла с кем потягаться.       — Да ладно. Ты была на высоте. Даже не сразу понял, что ты дилетантка, — он стоит спиной, убрав руки в карманы. — В какой-то момент реально поверил, что нашел себе испанскую жену.       — Чё?!       — Кстати, настоящий украинский борщ как позицию запустят в начале следующего месяца. Ты обязана попробовать.       Запинаюсь, удивленно свожу брови.       — У вас же ресторан итальянской кухни…       Он глядит из-за плеча и спокойно проговаривает:       — А кто говорит, что я про наш ресторан?       — Ты работаешь где-то еще?       — Нет.       Я с трудом встаю со скамьи, резко навалившаяся слабость едва не валит обратно. Из выходящих на кухню окон до нас долетает резкий лязг тарелок.       — Подож… Что? — еле выговариваю я. Прав был папа — такими темпами и русский забуду. — Когда?       — В шесть. На Проспекте Мира, у выхода из метро. Через два дня.       Вслушиваюсь, как в тайный шифр. Мне не кажется?       Это приглашение, что ли?       — Ты понимаешь, что я говорю? Или тебе по-испански продублировать?       — Понимаю.       — Ты согласна?       Смаргиваю, никак не могу согнать жар с лица. В голове не осталось ни одной мысли, и я на автомате повторяю:       — Согласна.       — Вот и славно, — официант быстро расправляет рукава к запястьям, отворачивается и широкими шагами ныряет внутрь.       Во двор волной сходит теплый порыв ветра, тревожит тонкие ветви, гирлянду и легкие скатерти. Я бестолково стою под дождем лепестков не в силах сделать и шага.       — Дочур, ты там испепелилась, что ли?.. — папа бодро выступает из зала, перекидывает через плечо мою сумку. — Тебя пока ждешь, протрезвеешь, блин…       Он завороженно оглядывается кругом, снова восторженно присвистывает.       Я подступаю, забираю у него мобильник с очками, и они кажутся невыносимо тяжелыми. В горле так и запершило.       — Там воду убрали уже?       — Не, рыжик не успел еще, — папа с доброй улыбкой выуживает лепесток из моих волос и приобнимает за плечо, направляет на выход. — А тут и внутри недурно, слушай! Надо будет сюда вернуться. Только в следующий раз без твоих бесполезных уровней, заметано?        Пока мы проходим приглушенно освещенный зал, я решаюсь оглянуться к бару, различаю в углу неподвижную фигуру в черном. Он забирает руки за спину, неотрывно глядит в ответ одними глазами, пока не подзывают с ближайшего столика.       Я обнимаю отца в ответ и, как только мы выходим на терассу, спугнув тревожных голубей, натягиваю очки.       — Бесполезных?.. Как знаешь…