Behind the Glass

Дверь гримерки захлопнулась с такой силой, что по зеркалам пошла мелкая дрожь, отсекая вибрирующий, животный рев семидесяти тысяч глоток. Стадион остался там, за толстым пластиком и широкими спинами охраны. Здесь, в слепяще-белом свете профессиональных ламп, повисла тяжелая, оглушительная тишина, от которой заложило уши. Он вошел — нет, ворвался — в комнату секундой позже. Чон Чонгук. «Золотой макнэ». Идеал миллионов. Моя персональная, высокооплачиваемая головная боль на ближайшие полгода. Я стояла в самом темном углу, сливаясь с серыми акустическими панелями стен. Черный строгий костюм, индивидуально пошитый так, чтобы не стеснять движений, скрытая рация на поясе, микрофон-капля под воротником блузки. Тень. Функция. Протокол безопасности номер четыре: ни на секунду не оставлять объект без визуального контроля в зонах повышенного риска. А после того, как три дня назад охрана перехватила ненормальную фанатку с канцелярскими лезвиями, зашитыми в мягкую игрушку, прямо у дверей его гостиничного номера в Токио — весь гребаный мир стал зоной повышенного риска. Совет директоров HYBE впал в панику, менеджмент лез на стены, и мое агентство выдернуло меня из долгожданного отпуска. Чонгук тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Грудь под насквозь промокшей шелковой рубашкой ходила ходуном, ловя кислород после трех часов изматывающей хореографии. С черных, растрепанных прядей на воротник капал пот, смешанный со стайлингом. От него фонило зашкаливающим адреналином, предельной усталостью и чистой, концентрированной агрессией. Он ненавидел меня. Физически. До скрежета зубов. Его пальцы рванули мелкие пуговицы на рубашке. Одна с тихим стуком отлетела, покатившись по идеальному ламинату. — Менеджер Сон сказал, что здесь я буду один, — бросил он, даже не глядя в мою сторону. Голос хриплый, сорванный, царапающий связки. В нем не было ни единой капли той бархатной, обволакивающей мягкости, от которой фанатки впадали в истерику у сцены. Только лед, колючки и глухое раздражение человека, которого загнали в угол. — Планы изменились, Чонгук-сси. — Мой голос прозвучал ровно. Заученно. Идеально пустая интонация, выработанная годами тренировок. — Служба мониторинга зафиксировала новый всплеск активности в сети. Я остаюсь с вами до полной посадки в бронированный фургон. Он замер. Тонкий шелк полетел на спинку кожаного дивана, оставив его стоять посреди комнаты полуголым, тяжело дышащим и смертельно опасным. — Выйди. — Не имею права. Нарушение протокола. — Я сказал, пошла вон. — Он резко развернулся. Влажный блеск разгоряченной кожи. Черные линии татуировок, змеящиеся по правой руке от плеча до самых костяшек, сливающиеся в сложный, агрессивный узор. Напряженные до предела, перекатывающиеся под кожей мышцы. Он был красив той пугающей, хищной красотой, которая сбивает с ног и заставляет забыть, как дышать. Любую другую на моем месте это бы смутило. Заставило бы отвести взгляд, густо покраснеть, начать заикаться, вспомнить, кто стоит перед ней. Я смотрела прямо в глаза. Темные. Злые. Уставшие до абсолютной, непроглядной черноты. — Мой контракт подписан советом директоров вашей компании и лично главой службы безопасности, — холодно чеканя каждое слово, произнесла я. Мои туфли на плоской подошве словно приросли к полу, я не сдвинулась ни на миллиметр. — Я не ваш личный стафф, Чонгук-сси. Я не приношу вам кофе и не поправляю макияж. Вы не можете меня уволить. Вы не можете мне приказывать. Пока уровень угрозы не будет снижен до зеленого, вы — объект охраны. А я — ваша тень. Привыкайте. Он усмехнулся. Криво. Зло. Обнажив зубы в подобии звериного оскала. Шаг. Еще шаг. Тяжелые кастомные ботинки бесшумно ступали по полу. Он надвигался медленно, как грозовая туча, перекрывая собой свет ярких ламп у зеркала. Ближе. Слишком близко. Я заставила себя не вжаться в стену. Мой пульс оставался ровным. По крайней мере, я очень старалась в это верить, пока мозг автоматически просчитывал дистанцию до его рук и возможные траектории перехвата. Он остановился вплотную, уничтожив все мыслимые барьеры личного пространства. Так близко, что я кожей почувствовала жар его разгоряченного, влажного тела. Запах дорогого, селективного парфюма — тяжелый ветивер, древесина, терпкий черный перец — смешался с острым запахом мужского пота и озона. Разница в росте заставила меня чуть запрокинуть голову, чтобы выдержать этот прямой, давящий, сканирующий взгляд. — Объект, значит, — тихо, почти интимно протянул он. Он медленно поднял руку и оперся широкой ладонью о серую панель стены прямо над моим плечом. Ловушка захлопнулась. Мы оказались в замкнутом пространстве, сотканном из его тяжелого дыхания и моего показного равнодушия. — Именно так. — А если объект захочет переодеться? — Его голос упал на октаву ниже, вибрируя глубоко, пробираясь под кожу и резонируя где-то у меня под ребрами. — Или сходить в душ, чтобы смыть с себя эту дрянь? Будешь стоять там и смотреть на меня, Тень? Провокация. Дешевая, наглая, злая провокация вымотанного до предела парня, у которого отняли последние крохи свободы и личного пространства. Он проверял мои границы. Пытался нащупать слабину, найти брешь в этой идеальной, вышколенной броне кризис-менеджера. Пытался смутить, чтобы выставить за дверь. — Если по протоколу в душевой комнате не окажется проверенных слепых зон, заблокированных окон и вентиляционных шахт, куда может пролезть человек — да, буду стоять и смотреть, — не моргнув глазом, ровно ответила я. — Поверьте мне, Чонгук-сси, ваша анатомия интересует меня исключительно в контексте отсутствия на ней свежих пулевых, резаных и колотых ран. Все остальное я уже видела в медицинском досье. Его челюсть дрогнула. Желваки перекатились под кожей. Темный, горящий взгляд метнулся к моим губам, на секунду задержался на них, словно обжег, а затем снова поднялся к глазам. В этих черных омутах плескалось столько сдерживаемого, дикого бешенства, что натянутый воздух между нами можно было резать клинком. Он ненавидел то, что я видела его таким. Не идеальным пластиковым идолом с билборда. Не улыбчивым мальчиком, который шлет сердечки в камеры на интервью. А загнанным, израненным зверем, запертым в золотой клетке чужой одержимости, контрактов и бесконечного страха за собственную жизнь. — Ты не выдержишь и недели, — выплюнул он мне прямо в лицо, резко отталкиваясь от стены и отстраняясь. — Хотите заключить пари? — бросила я ледяным тоном ему в широкую, покрытую испариной спину. Чонгук замер на полпути к столу с напитками. Его плечи напряглись, превратившись в камень. Он потянулся к запотевшей бутылке с минеральной водой, медленно, почти садистски открутил пластиковую крышку. — Ты пожалеешь, что вообще подписала этот контракт, — процедил он не оборачиваясь, сжимая прозрачный пластик с такой силой, что костяшки пальцев болезненно побелели. В этот самый момент в моем правом ухе коротко, неприятно треснул наушник спрятанного микрофона. Сквозь помехи голос начальника службы безопасности СБ HYBE ледяным, металлическим тоном отчеканил: «Код красный. В секторе D замечена несанкционированная активность. Толпа прорвала внешний кордон. Кто-то слил в сеть схему подземного паркинга. Уводи его. Сейчас же». Я посмотрела на его напряженную спину, впитывая информацию. Игра в гляделки закончилась. Началась реальность. — Надевайте куртку. Живо, — жестко, не терпящим возражений тоном скомандовала я. Моя рука скользнула под борт пиджака, привычным движением доставая из кобуры тяжелый электрошокер и снимая его с предохранителя. — Мы уходим через технический коридор. Прямо сейчас. Эвакуация заняла двенадцать минут. Двенадцать минут чистого, концентрированного адреналина, визга шин по бетону подземного паркинга и слепящих вспышек камер, бьющих по глазам сквозь тонированные стекла бронированного фургона. Чонгук молчал всю дорогу. Он сидел вжавшись в угол сиденья, натянув капюшон куртки до самого носа, и смотрел в одну точку. Его пальцы безостановочно, ритмично отбивали ломаный бит по колену. Нервный тик. Трещина в идеальном фасаде. Сейчас на часах было 3:15 ночи. Закрытый жилой комплекс в элитном районе Сеула. Уровень доступа — высший. Я сидела в своей комнате — стерильной коробке, смежной с его спальней и личной студией, — и безотрывно смотрела в мониторы внутреннего наблюдения. Зеленый код. Периметр чист. Но объект не спал. На экране камеры номер четыре, установленной под потолком студии звукозаписи, транслировалась черно-белая картинка. Чонгук сидел на полу, привалившись спиной к тяжелому кожаному дивану. Один. В полной темноте. Только свет от монитора компьютера выхватывал его сгорбленный силуэт. Я прибавила звук в наушниках до максимума. Тишина. А потом — судорожный, рваный вдох. Мои пальцы замерли над клавиатурой. Я всмотрелась в зернистое изображение. Он сжимал в руках телефон. Сжимал так, что корпус аппарата, казалось, вот-вот хрустнет. Его плечи дернулись один раз. Другой. Он задыхался. Протокол предписывал мне немедленно связаться с дежурным менеджером и вызвать штатного врача. Любое физическое вмешательство в личное пространство подопечного вне ситуации прямой угрозы жизни — строгий выговор. Возможный разрыв контракта. Но я смотрела, как этот сильный, физически совершенный парень сворачивается в клубок на ковре за миллион вон, пытаясь запихнуть в легкие хоть каплю кислорода, и понимала одну простую вещь. Если сюда сейчас вломится толпа стаффа с нашатырем и причитаниями — он этого не простит. Никому. Зверь забьется в угол еще глубже. Умрет от удушья, но не покажет слабость перед свитой. Я сдернула наушники. Два шага до смежной двери. Короткий писк электронного замка. В его студии пахло озоном, нагретой дорогой техникой и тем самым горьким ветивером, который теперь намертво ассоциировался у меня со стрессом. Он не услышал, как я вошла. Шум крови в его ушах, должно быть, заглушал все внешние звуки. Чонгук сидел на полу, добела вцепившись пальцами в собственные волосы. Грудь ходила ходуном, вдохи стали короткими, свистящими, переходящими в болезненный хрип. Паническая атака в самой острой, разрушительной ее фазе. Гипервентиляция. Я шагнула к стене и одним отточенным движением выдернула кабель питания из блока внутренней камеры наблюдения. Красный огонек под потолком мигнул и погас. С этого момента нас здесь нет. Никаких протоколов. Никаких менеджеров. Я опустилась на колени прямо перед ним. Жесткая ткань моих служебных брюк шурхнула по ковру. Он вскинул голову. Глаза дикие, расфокусированные, черные от расширенных зрачков. В тусклом свете монитора дорожки пота на его висках блестели, как осколки стекла. Он попытался отшатнуться, вжаться в диван, спрятаться от меня. Гордость. Чертова, убийственная гордость. — Уходи, — вырвалось из его горла вместе с судорожным всхлипом. — Нет. Мой голос прозвучал тихо, но непререкаемо. Я не стала тянуться к рации. Я не стала включать свет. — Пошла вон, Тень, — он попытался оскалиться, но губы дрожали, отказываясь слушаться. Телефон выпал из его ослабевших пальцев на ковер. Краем глаза я успела заметить на светящемся экране чье-то свежее сообщение в мессенджере. Одно слово, написанное красным на черном фоне: «Сдохни». Очередной привет от тех, кто прорвал кордон сегодня вечером. Фотография с паркинга, снятая из слепой зоны. Я придвинулась ближе. Так близко, что наши колени соприкоснулись. — Камеры отключены, Чонгук. Нас никто не видит. Он замотал головой, борясь за воздух, хватаясь руками за собственную грудь, словно пытаясь голыми руками разорвать невидимые тиски на ребрах. — Слушай меня. — Я перехватила его запястья. Горячие. Влажные. Дрожащие от перенапряжения. Он дернулся, рефлекторно пытаясь вырвать руки из моего захвата, но я сжала пальцы сильнее, применяя ровно ту силу, которая была нужна, чтобы удержать якорь, но не причинить боль. — Смотри на меня. Его взгляд метался по комнате, не в силах зацепиться за реальность. — Чон Чонгук. Глаза на меня! — рявкнула я, вложив в голос всю сталь командирского тона, на которую была способна. Сработало. Инстинкт подчинения резкой команде пробился сквозь пелену паники. Его дикий взгляд столкнулся с моим. — Дыши со мной. На четыре счета, — я переложила одну его ладонь на свою грудь, прямо туда, где ровно, как швейцарские часы, билось мое сердце. Вторую свою руку я положила ему на затылок, зарываясь пальцами в жесткие, влажные от пота волосы. Его зрачки расширились еще больше от шока. Недопустимая дистанция. Немыслимый физический контакт между айдолом и охраной. Я проигнорировала это. — Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. Он глухо захрипел, сопротивляясь. — Я не могу... — Можешь. Вдох. Я глубоко, утрированно громко втянула воздух. Его тяжелая рука на моей груди поднялась вместе с моими легкими. — Держим. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. Я надавила пальцами на его затылок, заставляя чуть наклонить голову вперед, словно укрывая его собой от невидимой угрозы. Минута. Вторая. Третья. Мы сидели на полу в полумраке студии. Мой голос монотонно, как метроном, отсчитывал секунды. Моя рука жестко, профессионально массировала спазмированные мышцы на его шее. Его ладонь все еще лежала у меня на груди, впитывая ровный, спокойный ритм моего сердца. Постепенно, мучительно медленно, стальные тиски начали разжиматься. Его грудная клетка перестала биться в конвульсиях. Вдохи стали глубже. Хрипы исчезли, сменившись тяжелым, но ровным дыханием. Он закрыл глаза, с шумом выдыхая через полуоткрытый рот последнюю порцию страха. Его голова безвольно опустилась, лоб уткнулся мне в плечо. Тяжелый. Бесконечно уязвимый. Сломленный. Запах ветивера, его горячей кожи и терпкой усталости ударил мне прямо в легкие. Я замерла, боясь пошевелиться. Мои пальцы все еще путались в темных прядях на его затылке. Это было нарушением всех мыслимых правил индустрии. Завтра утром, если он вспомнит об этом, меня сотрут в порошок. Но прямо сейчас в моих руках был просто загнанный парень, которому не давали дышать. Мы просидели так еще несколько минут. Тишина в студии изменилась. Из оглушающей, звенящей она вдруг превратилась в густую, плотную. Почти осязаемую. Напряжение, которое искрило между нами в гримерке пару часов назад, никуда не исчезло. Оно трансформировалось. Мутировало во что-то тяжелое, темное и обжигающе опасное. Его дыхание теперь ровно щекотало открытую кожу на моей шее. От этого интимного ощущения по позвоночнику скользнула предательская, непрофессиональная дрожь. Я попыталась аккуратно отстраниться. Убрать руку с его затылка. Вернуть необходимую дистанцию. Выстроить стену обратно. Но стоило мне шевельнуться, как его пальцы, до этого безвольно лежавшие на моем бедре, вдруг сжались. Крепко. До синяков. Он медленно поднял голову. Расстояние между нашими лицами — считанные сантиметры. В тусклом свете спящего монитора его глаза больше не были безумными. Они были темными, бездонными и пугающе осмысленными. Он смотрел на мои губы. Долго. Жадным, темным взглядом человека, который только что вернулся с того света и отчаянно нуждается в доказательстве того, что он все еще чувствует. Мое сердце, которое я так старательно успокаивала для него, вдруг сорвалось в бешеный галоп, с силой ударившись о ребра. Он почувствовал это. Его ладонь все еще покоилась на моей груди. Чонгук чуть подался вперед, стирая последнюю миллиметровую границу между нами. Я перестала дышать. Электрический разряд ожидания ударил в голову крепче любого алкоголя. Его губы оказались в миллиметре от моего уха. Горячее дыхание обожгло кожу. — Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что сейчас видела, Тень... — его голос был тихим, обманчиво бархатным, с глубокой хрипотцой, от которой по всему телу пробежали мурашки. — То что? — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от напряженной линии его челюсти. Его пальцы на моем бедре сжались еще сильнее, обжигая сквозь ткань. — То я сделаю так, что ты больше никогда от меня не уйдешь. Взлетная полоса плавилась от утреннего солнца, но настоящий ад творился внутри терминала Инчхон. Вспышки камер били по глазам даже сквозь темные стекла моих очков. Вой толпы сливался в единый, оглушающий ультразвук, от которого вибрировали даже бетонные перекрытия. Код желтый. Повышенная готовность. Я шла на полшага впереди и чуть левее от него, разрезая людское море острым плечом черного пиджака. Чонгук был безупречен. Глубокий капюшон, черная маска, скрывающая половину лица. Но глаза — ясные, собранные, холодные — смотрели поверх голов, сканируя пространство с ледяным спокойствием. Ни следа ночной паники. Ни намека на сорванное дыхание и дрожащие руки, которые я растирала всего несколько часов назад. Идеальный пластиковый идол снова был в строю. Если бы не одно «но». Каждые три минуты я физически чувствовала его взгляд. Тяжелый. Темный. Собственнический. Он обжигал мне затылок, скользил по линии шеи, спускался ниже. Он делал это намеренно. Играл на моих натянутых до предела нервах, зная, что под прицелом сотен объективов и десятков смартфонов я не смогу ни обернуться, ни осадить его, ни даже выровнять сбившееся дыхание. — VIP-коридор через тридцать метров, — сухо отчеканила я в микрофон на запястье, перекрывая гул толпы. — Готовьте лифт. Охрана периметра, отсекайте правый фланг, они прорывают ограждение. Чонгук шел след в след. Так близко, что тепло его тела пробивалось сквозь ткань моей одежды. Мы нырнули за стеклянные двери отсека, и тяжеловооруженная охрана аэропорта сомкнула ряды за нашими спинами. Гул мгновенно стих, сменившись стерильным гудением кондиционеров. — В лифт. Быстро, — скомандовала я, указывая на открытые стальные двери. Мы шагнули в кабину. Двери бесшумно сомкнулись, окончательно отрезая нас от истеричного визга. Кабина дрогнула, начиная подъем на закрытый уровень, где нас уже ждал частный джет. Нас было только двое. Камера в верхнем углу мигала красным, но я знала мертвые зоны этого терминала наизусть. Левый дальний угол. Слепое пятно. Я выдохнула, привычным жестом стягивая с лица медицинскую маску, чтобы глотнуть холодного воздуха. — Отличная работа, Чонгук-сси. Уровень угрозы снижен до зеленого. Уровень стресса в пределах… Я не успела договорить. Он шагнул ко мне так резко, что я инстинктивно отступила назад, пока не впечаталась лопатками в прохладную сталь стенки лифта. То самое слепое пятно. Прямо сейчас ни одна камера в мире нас не видела. Его ладонь с глухим стуком опустилась на металл прямо над моей головой. Вторая рука легла на мою талию, жестко, безапелляционно сминая строгую ткань пиджака, и рывком впечатала меня в его каменное тело. Воздух выбило из легких. Запах ветивера и черного перца ударил по рецепторам, мгновенно возвращая в полумрак ночной студии. Он стянул маску на подбородок. Его губы оказались в миллиметре от моих. — Уровень стресса? — прошептал он, и его глубокий, вибрирующий голос прокатился по моим венам раскаленным свинцом. — Ты понятия не имеешь о моем уровне стресса, Тень. — Нарушение протокола, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожат колени. Мои руки рефлекторно уперлись в его грудь. Я должна была оттолкнуть его. Должна была применить силовой прием. Но вместо этого мои пальцы намертво вцепились в плотную ткань его худи. Он усмехнулся. Темно, хищно, торжествующе. Он прекрасно чувствовал, как бешено бьется мое сердце. — К черту протокол. Его губы накрыли мои. Жестко. Голодно. Без единого намека на нежность. Это был не поцелуй, это было заявление прав. Собственническое клеймо, от которого помутилось в голове. Он целовал меня так, словно мстил за каждую секунду своего вчерашнего страха, за мою вышколенную холодность, за то, что я видела его сломанным — и за то, что я единственная, кто не отвернулся. Его язык властно вторгся за линию моих губ, сминая любое сопротивление, которого и так не было. Мои пальцы зарылись в его темные волосы, притягивая еще ближе, отвечая на этот дикий, отчаянный напор. Мы целовались так, будто задыхались, сгорая в замкнутой коробке лифта, пока цифры этажей на табло стремительно летели вверх. Дзинь. Лифт мелодично звякнул, оповещая о прибытии на нужный этаж. Чонгук резко отстранился. Его грудь тяжело вздымалась, губы влажно блестели, а в глазах горело черное, непроглядное пламя. Одним быстрым движением он натянул маску обратно на лицо, мгновенно возвращая себе образ недосягаемой, холодной звезды. Стальные двери начали медленно разъезжаться, впуская ослепительный свет зала ожидания первого класса. — Твой контракт только что изменился, — бросил он хрипло, даже не глядя на меня, и шагнул в залитый светом коридор. — И расторгнуть его ты уже не сможешь. Высота десять тысяч метров. Стерильный, ровный гул турбин частного джета. Салон утопал в полумраке. Менеджеры, стилисты и даже начальник смены службы безопасности давно отключились, провалившись в тяжелый сон после изматывающего перелета. Только дежурные лампы бросали тусклые синие блики на полированные панели красного дерева. Я сидела в кресле у самого прохода, в секторе для стаффа. Спина идеально прямая. Рация на поясе включена на прием. Но я не контролировала периметр. Я вообще больше ничего не контролировала. Мои губы все еще горели. Физически, пульсирующе саднили после того, что произошло в лифте три часа назад. Вкус его жесткого, собственнического поцелуя въелся в кожу, смешался с кровью и теперь отравлял каждую мысль. «Твой контракт только что изменился». Слова набатом стучали в висках. Я была профессионалом. Лучшим кризис-менеджером в своем отделе. Моей задачей было быть бесплотной тенью, механизмом, функцией. А сейчас я чувствовала себя мишенью, на которую открыл охоту самый опасный хищник из всех, кого я когда-либо защищала. Дверь мастер-каюты в носовой части самолета бесшумно отъехала в сторону. Мой взгляд мгновенно сфокусировался на движении. Чонгук. Без маски. Босиком. В свободных спортивных штанах и черной футболке, которая только подчеркивала широкие плечи и рельеф мышц. В полутьме салона он двигался как пантера — абсолютно бесшумно, грациозно и целенаправленно. Он не пошел к бару за водой. Он шел прямо ко мне. Мои пальцы инстинктивно впились в подлокотники кресла. Бежать было некуда. Замкнутое пространство на высоте десяти километров. Он остановился прямо около моего кресла. Окинул тяжелым, потемневшим взглядом спящих в соседних рядах менеджеров, убеждаясь, что мы одни. А затем медленно, плавно опустился на корточки прямо передо мной, оказываясь на уровне моих глаз. Расстояние — вдох. Запах ветивера и черного перца окутал меня плотным коконом. — Уровень угрозы зеленый, Чонгук-сси, — выдохнула я заученную фразу, но голос предательски дрогнул. — Вам следует вернуться в каюту и спать. Утром пресс-конференция. Он чуть склонил голову набок. На его губах заиграла медленная, ленивая усмешка человека, который уже выиграл эту войну и теперь просто наслаждался капитуляцией. — Прекращай, Тень. Его большая, горячая ладонь легла на мое колено. Сквозь плотную ткань брюк этот жест обжег, как удар тока. Я рефлекторно дернулась, но его пальцы сжались, фиксируя меня на месте. Властно. Непререкаемо. — Нас могут увидеть, — прошептала я, лихорадочно косясь на посапывающего через проход координатора тура. — Пусть смотрят. Он подался вперед. Его свободная рука скользнула по моему бедру вверх, к поясу. Ловкие пальцы нащупали тумблер моей служебной рации. Короткий щелчок. Зеленый диод погас. Связь оборвана. — Что вы делаете? — Мое дыхание сорвалось. — Снимаю тебя с дежурства. — Чонгук перехватил мое запястье и медленно, не разрывая зрительного контакта, прижал свои губы к месту, где бешено бился мой пульс. От этого обжигающего, интимного прикосновения по позвоночнику скатилась горячая волна. Я закрыла глаза, признавая свое поражение. Вся моя многолетняя подготовка, все инструкции и протоколы безопасности рассыпались в пыль под тяжестью этого темного, пронзительного взгляда. Он оторвался от моего запястья, но его лицо осталось в миллиметре от моего. — Ты больше не смотришь в мониторы, Тень, — его голос вибрировал глубокой, рокочущей бархатной нотой, проникая прямо под ребра. — С этой секунды ты смотришь только на меня. Поняла? Ответа он не ждал. Его рука зарылась в мои волосы на затылке, разрушая идеальный пучок, и он притянул меня к себе, накрывая мои губы жадным, глубоким поцелуем. Без спешки. Без пряток в слепых зонах камер. Я растворилась в этом вкусе, отвечая ему с тем же отчаянием, сжимая пальцами ткань его футболки. Протокол был нарушен. Контракт растоптан. Я должна была защищать объект от внешних угроз. Но никто не объяснил мне, как защитить себя от него самого. И самое страшное — я больше не хотела спасаться.