Мы же?..

      Остановка на выезде из центра города — деревянный козырек и скамейка, которую кто-то разрисовывал из баллончика. В этот раз Леннон пришла первой. Или просто оказалась чуть раньше — есть ли разница? Она предпочитает не замечать очевидного. Вечер сырой, ноябрь противно тянется за воротник. Она сидит, сцепив пальцы на коленке, и смотрит в сторону, туда, где дорога ныряет под мост. Внешне спокойная, почти отрещенная. Но внутри копается противный червячок беспокойства. Девушка не называет его так. Вовсе нет. “Просто вышла прогуляться”. “Мы ведь и не договаривались” В этом правда. И все это — неправда.       Бэсс появляется беззвучно, как умеет только она. Сначала тень на асфальте, потом шаг, потом вся целиком: руки в карманах куртки, волосы растрепаны ветром. — Привет. — Вот так просто. Ни улыбки, ни вопроса. Девушка поднимает голову. Их взгляды встречаются — на долю секунды дольше дружеского допущения. Это не долгий взгляд, от которого бросает в жар. Другой. Уже привычный им обоим. И опасный именно этой своей обязанностью. — Привет, — в тон бариста отвечает Леннон. Между ними — воздуха для троих. Бэсс не садиться рядом, поначалу мнется, а после все-таки опускается рядом. Кладет сумку на колени. Почему-то молчит. И Леннон ловит себя на том, что плечо теплее от близкого чужого плеча. Что она ничего и не ждала, но все, что нужно — уже здесь. Они, честно, называют это дружбой. Уже месяц как. Художница верит в это ровно настолько, чтобы не убежать. Бариста же — ровно настолько, чтобы остаться.

***

      Они бредут вдоль дороги — туда, где фонари образуют аллею. Бэсс чуть впереди, подбивая носком ботинка камешки. Леннон отстает на полшага отстает, но все же рядом — чтобы видеть профиль, как ветер перебирает пряди у лица. — Твой кофе вчера сильно горчил, — говорит Леннон без злобы. — Твой сарказм — горчит, — в тон ей парирует Бэсс. — Вечно ты с критикой нежных и ранимых барист. — Я просто забочусь о твоем профессиональном будущем. — Ах, заботишься? Леннон смотрит. Бэсс отводит взгляд — поправляет воротник, будто тот вдруг стал душить. Мелочь, но девушка замечает все. Она уже научилась. — Ладно, — она ускоряется, равняясь. — Признаю. Лучше твоего кофе не бывает. — Я знала, — улыбается. И после паузы, тише: — Ты вообще недооцениваешь меня. Бэсс смеется — коротко, со вздохом. В темноте этот звук кажется слишком близким. Они на мгновение замирают: плечо к плечу, дыхание в одну сторону. И тут же Бэсс делает шаг вперед. — Ладно, критик хренов, — бросает она через плечо. — Идем, у тебя уже молоко в холодильнике, наверное, прокисло. Леннон не отвечает. Она просто идет следом, сжимая в карманах пальцы в кулаки. “Мне просто с ней комфортно”, — думает бариста. Удобно, как в старых джинсах. Как сидеть на подоконнике с чашкой. Ничего личного. Ничего такого. Леннон смотрит на ее спину — прямую, напряженную. И знает: это неправда. Вся эта “дружба” — лед, который трещит, но держит. Пока что держит. Но быть может скоро…       Они уже подходят к дому, когда художница замечает что-то на обочине — то ли котенка, то ли тень, то ли мусорный пакет. Бэсс идет слишком быстро, почти лежит. И чего это она? — Стой, — она хватает ее за запястье. Просто чтобы остановить. Просто чтобы показать. Девушка замирает. Не потому, что неожиданно. Потому что пальцы “подруги” — холодные и тонкие — смыкаются на запястье и не отпускают. — Ты чего? — голос Бэсс резко сел на пол тона. — Там… — кивает в темноту, но сама не смотрит. А смотрит на свою руку. На то, как ее собственные пальцы лежат поверх чужой руки. Неловко. Слишком уж долго. Одна секунда. Вторая, третья. Бариста не одергивает. Она застыла будто перед прыжком. Грудь ходит ходуном — вверх-вниз. Вверх-вниз. Воздух становится другим. Плотным, теплым. Слышно даже, как шуршит ветер сухой листвой. Леннон медленно поднимает взгляд. Бэсс смотрит прямо перед собой, в пустоту, словно отключившись от реальности. Но даже в полутьме видно, как горят ее щеки. — Т-ты… — выдыхает она. И тут же замолкает. Потому что не представляет, что сказать. “Отпусти”? Хотела ли она этого? Нет… “Что ты делаешь?” Так и так понятно. Они играли в дружбу уже давно. Но игры кончились сейчас. Художница разжимает пальцы — не сразу. Всего секундой позже, чем позволял их статус отношений. Девушка отдергивает руку, но не собирается делать и шага назад. Воздух более между ними не пустой.

***

      Они останавливаются под единственным нормально горящим фонарем. Леннон поворачивается — резко, как будто приняла решение за долю секунды. Смотрит прямо. Без улыбки. В этих карих глазах, нет ничего, кроме правды. Бэсс ловит этот взгляд — и замирает, будто ее в каменную статую превратили. Сердце гулко бьётся где-то в районе горла. Нужно сказать что-то смешное, сбить, хоть как-то разрядить обстановку. Но губы предательски не слушаются. — Что? — заставив тело двигаться, выдыхает еле слышно. Девушка молчит секунду. И еще одну. И еще…. — Ничего. Это “ничего” звучит как “конец”. Как “я устала притворяться”. Как “ты и сама знаешь о чем речь”. Она не отступает. Не делает вид, что ничего не поняла. Просто стоит — растерянная, злая на себя, на этот вечера, на их дурацкую встречу, даже на то, как близко лицо Леннон. Воздух между ними искрит. Слышно, как бьется чужая кровь в висках — или своя, а имеет ли смысл разница. Леннон делает шаг навстречу. Бэсс все еще не двигается. Еще чуть-чуть и можно соприкоснуться ресницами. — Леннон… — голос предательски садится. Расстояние тает, как сахарная вата. Девушка делает последний рывок. Она целует Бэсс некрасиво: в уголок губ, вскользь, слишком уж резко, потому что руки трясутся, а ее саму ведет. Нет, это не киношное падение в пропасть. Это отчаянный крик — “я больше не собираюсь спать! Ни себе, ни тебе” Бэсс замирает. Не дышит. Доля секунды, когда она может оттолкнуть, рассмеяться, спросить “ты сошла с ума?” Но она не делает ничего. Не ресницы дрожат, готовые намокнуть от слез. Пальцы сжимают край чужой куртки — не отталкивая, не притягивая. Просто держат. Леннон уже хочет отстраниться, даже готова сказать “прости” и исчезнуть. Но Бэсс не отпускает. Не отталкивает и не уходит. И эта тишина — громче любых возможных слов. Это ни “да”, ни “нет”. Это “мне страшно”, “останься”, “не бросай меня”.

***

      Спустя время и закончившийся в легких воздух — они отстраняется. Леннон первой — потому что больше не может стоять так близко, не разрыдавшись. Бэсс отпускает куртку. Пальцы разжимаются медленно, как во сне. Тишина наваливается — вязкая, густая. Слышно, как где-то далеко сигналит машина. И больше ничего. Она смотрит в асфальт. Губы приоткрыты, она хочет сказать что-то правильное, спасительное, но выдавливает только: — Мы же… И замолкает. Потому что нет окончания. “Друзья”? Наверное уже нет. “Девочки”? Не в этом дело. “Просто так”? Ложь. Самая наглая ложь. Художница стоит ни жива, ни мертва. Напряженные плечи, пальцы сжатые в кулаки в кармане. Она смотрит и ждет приговора. А внутри бариста — ураган. Какого черта. Зачем. Это было неправильно. Она не должна была. Я не должна была позволить. Отрицание остервенело бьется о ребра, требуя вырваться: “Забудь. Этого не было. Мы просто устали”. Но где-то глубже, там, где Бэсс не хочет смотреть, пульсирует что-то теплое, пугающее. То самое, из-за чего она не отодвинулась. Не ударила. Не ушла. — Леннон, я… — голос ломается.

***

      Воздух постепенно оседает. Не становится легче — просто перестает давить. Бэсс все еще не смотрит в глаза. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, и внутри нее медленно затихает паника. Леннон ждет. У нее больше нет слов. И сил на побег — тоже. Никто не говорит: “Давай просто забудем”. Никто не говорит: “Это что-то да значит”. Потому что первое — невозможно, а второе — слишком громко. Девушка поднимает голову. Взгляд скользит по лицу спутницы — останавливается на губах, на скуле, на тени под глазом. Ищет что-то. Находит. Выдыхает. — Пойдем? — голос хриплый, но ровный. Леннон моргает, будто просыпается. — Да. Они разворачиваются и идут дальше — той же дорогой, тем же шагом. Плечо к плечу. Не держась за руки. Не улыбаясь.       Она не скажет вслух. Может, никогда не скажет. Но внутри, там, где кончаются оправдания, отрицание треснуло. И сквозь трещину сочится то самое — то, что она так долго хоронила под словом “дружба”. Леннон не получила ответа. Но получила правду: Бэсс осталась. Не оттолкнула. Не сбежала. И этого достаточно, чтобы все изменилось. Это не начало отношений. Это момент, после которого назад уже нельзя. Можно сделать вид, что ничего не было. Но они обе знают — было.