Предел прочности

      Раздевалка встречает его тишиной и спёртым, многослойным запахом — застарелый пот и влажное, старое железо труб. Брок опускается на скамью у дальнего ряда шкафчиков, откидывается затылком на холодный металл дверцы и прикрывает глаза. За стеной монотонно, убаюкивающе гудит душ — ровный, низкий звук, который сейчас остаётся единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. Переносица саднит, он подносит пальцы, осторожно ощупывает её — опухшая, горячая, но не сломанная. Кровь уже запеклась тёмной коркой у ноздрей.       Он не знает, сколько проходит времени. Минута, пять, десять — в этом состоянии между усталостью и пустотой минуты теряют вес. Дверь открывается — не та, что ведёт в душевую, а входная, — и в раздевалку заходит Хэнк. Всё ещё в перчатках, перекинутых через плечо, с той самой виноватой полуулыбкой, с которой он стоял на ринге после победы. Под мышкой — смятая программка турнира. Он останавливается у шкафчиков, мнётся там — его грузная фигура излучает неуверенность, не свойственную человеку, только что выигравшему бой. Он откашливается, и в наступившей тишине этот звук кажется слишком громким и слишком осторожным одновременно.       — Слушай, Фрэнки, — начинает Хэнк негромко, и его голос звучит так, словно каждое слово он предварительно взвешивает на ладони. — Я хотел сказать. Про бой. Ты же сам знаешь: я не должен был выиграть. Это неправильно вышло.       Брок не двигается, продолжая смотреть в потолок, где по бетонной плите тянется тонкая, как волос, трещина.       — Ты был не в себе, — продолжает Хэнк, и теперь в его голосе проступает та особая осторожность, с какой говорят о вещах, которые не до конца понимают, но искренне считают важными. — Я не знаю, что там у тебя происходит. Да и не моё это дело, наверное. Но…       Он запинается, трёт затылок широкой ладонью и делает ещё один шаг ближе — теперь он стоит в паре футов от Брока, и его тень падает на скамью, переламываясь о край шкафчика. Пальцы сильнее сжимают программку, и бумага отвечает сухим, жалобным шорохом.       — Я слышал про Барнса. Ну, всякое. — Он произносит это тише, почти доверительно, и в голосе его нет ни злобы, ни осуждения — только неуклюжая, искренняя тревога человека, который считает, что предупредить друга — его долг. — Не знаю, что там правда, а что нет, и знать, честно говоря, не хочу. Но тебе не стоит с ним… ну, общаться так близко. Ты же знаешь, как у нас тут устроено. Люди языками чешут постоянно. Могут и про тебя начать. А тебя тут каждая собака знает, ты владелец зала, ветеран, к тебе со всего округа ездят. Я просто не хочу, чтобы про тебя болтали всякое, понимаешь?       Он замолкает. Тишина падает между ними, как огромный ком ваты.       Брок медленно, почти лениво, перекатывает затылок по холодному металлу шкафчика и поворачивает голову. Его взгляд — тяжёлый, неподвижный, но абсолютно спокойный. В нём нет ни ярости, ни обиды, ни даже раздражения. Только глухая, непробиваемая уверенность человека, который уже принял решение и не собирается его обсуждать.       — Отъебись, Хэнк.       Хэнк моргает — раз, другой — и его лицо вытягивается в растерянности. Он явно ожидал чего угодно: спора, объяснений, может быть, даже благодарности за предупреждение, — но не этого. Его рот открывается и снова закрывается, а программка в пальцах сминается окончательно, превращаясь в бесформенный комок.       — Я же как лучше…       — Я сказал — отъебись, — голос Брока негромкий, почти усталый, но каждое слово звенит сталью. — И дверь за собой закрой. С той стороны.       Хэнк стоит ещё секунду — достаточно долго, чтобы осознать окончательность услышанного, — потом коротко кивает и выходит. Его шаги удаляются по коридору, стихают, и дверь за ним закрывается с тихим, почти неслышным щелчком.       Брок остаётся один и снова откидывает голову на шкафчик. Холод металла приятно давит на затылок, и он на несколько секунд прикрывает глаза, чувствуя, как медленно, неохотно отпускает напряжение, державшее его в тисках весь этот бесконечный день — а может, и весь последний месяц. Тело ноет глухо и разлито: рёбра помнят пропущенный удар, плечи забиты, в висках ещё стоит звон ринга. Но сильнее физической усталости — та, другая, что скопилась за дни без сна и недели без вестей, за каждый вечер, когда он проверял телефон и не находил того, что искал. Он не злится на Хэнка — тот, в сущности, сказал ровно то, что сказал бы на его месте любой другой, и сказал это без злобы, из лучших побуждений. Но от этого не легче. От этого, пожалуй, даже тяжелее.       Душ за стеной смолкает, и в наступившей тишине отчётливо слышно, как где-то в трубах перестаёт гудеть вода.       Через пару минут дверь душевой открывается. Джеймс выходит в облаке влажного пара, который тянется за ним, как шлейф, и медленно тает в спёртом воздухе раздевалки. Полотенце низко на бёдрах, с мокрых, потемневших от воды волос на плечи и ключицы сбегают капли, оставляя на коже блестящие дорожки. Его взгляд сразу находит Брока — и тяжелеет, застывает. В нём нет ни тепла, ни облегчения, только глухое, недоброе ожидание.       — Что тебе надо? — голос звучит ровно, но под этой ровностью угадывается туго натянутая струна.       Брок не двигается с места, а просто смотрит на него снизу вверх. В его взгляде нет вызова, нет ожидания, нет попытки что-то доказать или получить. Только спокойное, почти усталое присутствие.       — Просто хочу проверить, в порядке ли ты. И отвезти тебя домой.       Джеймс издаёт короткий, сухой звук — не смех, а его горькую, вывернутую наизнанку тень. Он отворачивается к своей сумке, бросает полотенце на скамью небрежным, почти злым движением и начинает одеваться — резко, дёргано, не глядя на Брока. Ткань футболки натягивается на ещё влажную спину и мгновенно темнеет между лопаток. Брок отводит взгляд, упирается им в стену напротив — в старый, ржавый потёк, который тянется от трубы к полу, в облупившуюся краску на углу шкафчика, куда угодно, только не на него.       — Я сам доберусь, — бросает Джеймс через плечо, застёгивая ремень.       — Я отвезу.       Брок поднимается со скамьи, и это движение даётся ему тяжелее, чем он ожидал, — тело уже начинает деревенеть после боя, и левый бок, куда пришёлся один из ударов Хэнка, отзывается тупой, ноющей болью. Он выходит в коридор, не оглядываясь, и направляется к рингу, где Тони как раз сматывает канаты, тихо переругиваясь с кем-то из помощников. Хлопает его по плечу — широкому, надёжному, — говорит, что отъедет ненадолго, и чтобы закрывали зал без него. Тони кивает, и в его глазах мелькает быстрый, острый вопрос, который он, впрочем, тут же гасит, не выпуская наружу. Правильный мужик. Брок забирает ключи от пикапа и выходит на парковку.       Джеймс уже стоит у входа, сумка через плечо, волосы, всё ещё влажные, собраны в небрежный узел. Он явно собирался уйти сам — но не ушёл. Что-то остановило его, какая-то невидимая нить, за которую он сам не позволил себе потянуть, но и оборвать не смог. Они молча садятся в пикап и выруливают со стоянки зала.       Дорога стелется под колёса серой, монотонной лентой. Брок не включает радио — тишина в салоне стоит такая плотная, что её, кажется, можно потрогать пальцами, и он не хочет разрушать её случайной музыкой или голосом диджея. Он смотрит на дорогу и чувствует, как между ними, на расстоянии вытянутой руки, висит всё несказанное — всё, что он не спросил, всё, что Джеймс не рассказал, всё, что копилось последний месяц и теперь спрессовалось в густую, почти осязаемую массу. Джеймс сидит неподвижно, глядя в окно, и только пальцы его правой руки, лежащей на колене, чуть подрагивают в такт его внутреннему напряжению.       Пикап тормозит у обочины напротив его дома. Брок не глушит двигатель — низкое, мерное урчание мотора остаётся единственным звуком между ними, не давая тишине сомкнуться окончательно. В окнах Джеймса темно, только над крыльцом горит тусклая лампочка, и в её жёлтом свете вьётся мелкая мошкара.       — Спасибо, — говорит он и открывает дверцу. В его голосе по-прежнему нет тепла, но есть что-то другое — не дежурная вежливость, а сдержанная, добытая с трудом благодарность, которая стоит больше любых слов.       Брок кивает. Джеймс выходит, поднимается на крыльцо, и его силуэт на секунду застывает в прямоугольнике света, прежде чем дверь закрывается за ним, отсекая золотистую полоску. Свет в окнах гаснет. Брок выдыхает — долгий, тяжёлый выдох, который он, кажется, сдерживал всю дорогу, — разворачивает пикап и едет домой, в тишину, которая ждёт его с распростёртыми объятиями.       Дома запах кофе и одиночества — того самого, что стало привычным за последние недели. Он заходит внутрь, не зажигая свет, и в темноте гостиной предметы кажутся размытыми, лишёнными чётких очертаний. На кухне он достаёт из холодильника банку пива, открывает её и делает глоток. Пиво прохладное, но совершенно безвкусное. В стекле отражается его лицо — разбитое, чужое, — и Брок смотрит на это отражение долго, очень долго, не узнавая и не пытаясь узнать.

***

      Стук в дверь раздаётся через сорок минут — три коротких, тяжёлых удара. Брок замирает у кухонной стойки, не донеся банку до рта. Кажется, что в такой час и после такого дня стук в его дверь не сулит ничего хорошего. Он открывает дверь.       Джеймс стоит на пороге и дышит так, словно бежал всю дорогу. Грудь вздымается под мятой футболкой, волосы немного влажные, на висках — бисеринки пота. В глазах — тёмных, лихорадочных — плещется что-то, чему Брок не может подобрать названия. Отчаяние. Решимость. Или и то, и другое сразу. Он стоит, вцепившись пальцами в дверной косяк, и смотрит на Брока так, будто тот — ответ на вопрос, который Джеймс не решался задать вслух.       — Что тебе от меня надо? — голос у него срывается, звучит почти зло, но под этой злостью — тонкая, вибрирующая струна уязвимости. — Чего ты хочешь? Чего ты ждёшь?       Брок отступает вглубь коридора, давая ему пройти, и Джеймс шагает внутрь, заполняя собой тёмное пространство прихожей. Дверь захлопывается за его спиной. Свет уличного фонаря сочится сквозь окно, расчерчивая пол жёлтыми полосами, и в этом зыбком полумраке Джеймс стоит перед ним — широкоплечий, напряжённый, словно готовый в любой момент либо ударить, либо сорваться с места.       — Ничего, — говорит Брок. Голос у него ровный, тихий, но внутри всё дрожит. — Я ничего не жду.       — Ничего? — Джеймс делает ещё шаг, сокращая расстояние между ними до каких-то жалких дюймов. Брок чувствует жар его тела и запах — запах Джеймса, — и это бьёт по его нервам, сбивает мысли.       Он молчит. В горле пересохло. Джеймс смотрит на него в упор, и в его глазах — ярость и боль, сплавленные в одно раскалённое целое.       — И что? — голос Джеймса становится ниже, но остаётся спокойным, и от этого его слова звучат ещё тяжелее. — Я должен дать тебе себя трахнуть, чтобы ты понял, нравится тебе всё это или нет? Чтобы ты проверил себя, поэкспериментировал с приятелем-геем и, если не понравится, молча отвалил нахрен, так?       Брок выдерживает его взгляд. Внутри — странный, почти неуютный штиль. Он не думал об этом. Ни разу. Не прикидывал, кто сверху, кто снизу, кто кого и как. Он думал только о самом Джеймсе — о его голосе, о его руках, о том, как тот улыбается уголком рта, когда слышит особенно тупую шутку. О том, как Мейси засыпает у него на плече. О том, как он пьёт кофе, сваренный Броком.       — Если это принципиально важно, — говорит он, — то можно и наоборот.       Джеймс замирает. На секунду — на целую, бесконечную секунду — в его глазах мелькает что-то похожее на недоверие. Потом оно исчезает, сменяясь чем-то другим — тёмным, горячим, — и он шумно выдыхает через нос.       — Ты даже не думал об этом, — говорит он. Не спрашивает — констатирует.       — Нет. — Брок качает головой и чувствует, как внутри что-то медленно, неумолимо подаётся вперёд — к этому человеку, к его усталому лицу, к его сбитым костяшкам, к тому, сколько всего он держит в себе и не произносит вслух.       Брок делает короткую паузу. Сглатывает. Слова, которые он так долго держал в себе, подкатывают к горлу, и он не пытается их остановить.       — Послушай, я... — он запинается. — Я всё испортил, я знаю. Я не хотел, чтобы так. Я просто не знал, что ещё сделать. Ты важен для меня. Ты был важен ещё до всего этого, а теперь... я не знаю, как всё исправить. И не знаю, простишь ли ты меня. Я просто...       Он не договаривает. Джеймс подаётся вперёд и обнимает его лицо ладонями — крепко, почти грубо, фиксируя на месте, не давая отвести взгляд, — и целует.       Это не осторожное прикосновение и не проверка. Это поцелуй, который не спрашивает, а берёт. В нём нет нежности, нет терпения — только ярость и облегчение, сплавленные в одно жадное, голодное движение. Губы у Джеймса сухие, горячие, и на вкус он — соль и что-то ещё, металлическое, отдающее кровью. Брок отвечает — не думая, не взвешивая, просто подаётся навстречу. Его разбитая губа вспыхивает острой, отрезвляющей болью, когда Джеймс прикусывает её, и Брок на секунду замирает — но не отстраняется. Боль только обостряет ощущение, делает его реальнее, и он вжимается в поцелуй сильнее, будто бросая вызов самому себе. Его руки ложатся на плечи Джеймса, сжимают их, притягивают ближе, и они вцепляются друг в друга так, будто тонут оба, будто этот поцелуй — единственный воздух.       Время замедляется и растягивается. Брок чувствует всё одновременно и слишком остро: как пальцы Джеймса зарываются в его волосы, сжимая их у корней до лёгкой, приятной боли; как язык скользит по саднящей губе — зализывает укус, успокаивает, — а следом, добивая, большой палец приглаживает это место, проводит по губе медленно, почти невесомо, и боль вспыхивает и гаснет в одном коротком, перехваченном дыхании; как их грудные клетки соприкасаются, и сквозь тонкую ткань одежды проступает жар, который обжигает сильнее открытого огня. Он никогда не трогал мужчину — так. Его ладони скользят по плечам Джеймса, по спине, ощущая под пальцами рельеф мышц — незнакомый и в то же время абсолютно правильный. Никакой мягкости, никакой податливости — только сила, которая отвечает силе, только твёрдое, горячее тело, которое прижимается к нему в ответ. И когда Брок ведёт ладонями вниз, по бокам, чувствуя, как сокращаются косые мышцы под его прикосновением, у него перехватывает дыхание. Это неправильно — по всем правилам, по которым он жил раньше, — но это правильнее всего, что он когда-либо чувствовал.       Пуговицы поддаются одна за другой — торопливо, не глядя, — и рубашка сползает с его плеч, падает на пол мягким, почти невесомым шорохом. Ладони Брока тут же ложатся на чужую грудь, сминая ткань, задирая футболку. Та летит следом, отброшенная в темноту, и они замирают друг напротив друга: обнажённые до пояса, тяжело дышащие. Брок смотрит — по-настоящему смотрит, не украдкой, как в зале, а открыто, жадно, позволяя себе впитать каждую деталь. Свет уличного фонаря ложится на широкие плечи, на грудь, на влажную дорожку между грудными мышцами. Он поднимает ладонь и касается — сначала кончиками пальцев, по ключице, по грудине, вниз, к животу, — и Джеймс задерживает дыхание, не двигаясь, позволяя ему изучать себя. Кожа под пальцами горячая, гладкая, и под ней — сталь. Сердце бьётся часто и сильно, и этот ритм отдаётся в ладонь, поднимается выше, заполняет собой всё.       — Ты даже не представляешь, — выдыхает Джеймс, и Брок поднимает глаза. В лице Джеймса — ничего от прежней злости. Только голод и что-то ещё, похожее на благоговение.       Они перемещаются в гостиную — не разрывая объятий, спотыкаясь о край ковра, — и Джеймс, уперев ладони в плечи Брока, толкает его на диван. Брок падает на старую, вытертую кожу, которая принимает его вес с привычным, успокаивающим скрипом, и в следующую секунду Джеймс уже устраивается сверху: его бёдра раздвигают бёдра Брока, его вес вдавливает его в подушки, и это давление ощущается не как ограничение, а как единственно правильная точка опоры.       Их губы снова встречаются, и этот поцелуй уже не яростный — он глубокий, тягучий, как первый глоток воды после долгого дня. Языки скользят медленно, пробуют, а руки не спешат — они оглаживают плечи, спины, бока, запоминая каждый изгиб, каждый шрам, каждую, налитую тяжестью, мышцу. Когда ладонь Брока скользит по спине Джеймса, тот чуть смещает вес, упираясь коленом в край дивана, чтобы не давить на правый бок Брока, — и это движение, почти незаметное со стороны, говорит больше, чем любые слова. Ладони Джеймса спускаются ниже, задерживаются на талии Брока, сжимают его бёдра, притягивая ближе, и их члены соприкасаются сквозь грубую ткань джинсов — твёрдые, горячие. Это ощущение пробивает Брока насквозь. Он стонет в губы Джеймса, и Джеймс проглатывает этот стон, отвечая своим.       А потом он начинает двигаться вниз.       Медленно, плавно он скользит по телу Брока — губами по шее, по ключице, по груди, где сердце колотится так, что рёбра едва выдерживают. Его язык обводит сосок — раз, другой, — и Брок дёргается, хватаясь за край дивана, потому что это ощущение простреливает от груди до паха и отдаётся там горячей, пульсирующей волной. Джеймс не останавливается. Он спускается ниже — поцелуями по животу, по линии рёбер, и там, где кожа темнеет ушибом, его губы почти не касаются, проходят на волосок от синяка, обходят его стороной, но не прерывают движения, — и эта осторожность, вплетённая в голод, отзывается в Броке острее, чем сама боль. Дальше — ниже, по дорожке тёмных волос, уходящей под ремень, — и каждое прикосновение губ оставляет на коже влажный, обжигающий след.       Он расстёгивает его джинсы — медленно, не глядя, одними пальцами, которые скользят по металлической пуговице, по молнии, по ткани, натянувшейся на эрекции. Брок приподнимает бёдра, позволяя стянуть джинсы вниз, освободить член — твёрдый, влажный на кончике, тут же прижавшийся к животу. Джеймс поднимает на него глаза — и Брок проваливается в этот взгляд. Серой радужки осталось меньше миллиметра — всё остальное поглотила расширившаяся, бездонная чернота, — и в ней, в этой черноте, столько голода, что у Брока пересыхает в горле. Он не может отвести взгляд. Не может пошевелиться. Он только смотрит, как Джеймс, не мигая, наклоняется ниже, и его дыхание — горячее, почти обжигающее — касается влажной головки.       И он берёт его в рот.       Господи, блядь, боже.       Мир схлопывается до одной точки. Влажный, тесный жар обволакивает его, и Брок выгибается на диване, вжимаясь затылком в подлокотник. Он чувствует всё: как язык скользит по уздечке — медленно, с нажимом, — как губы сжимаются вокруг ствола и как Джеймс, почти не размениваясь на прелюдию, опускается до самого основания. Одним долгим, плавным движением он заглатывает его полностью, головка упирается в горло — тугое, горячее, — а губы касаются влажной кожи у самого корня. Брок стонет — громко, не сдерживаясь, — и его ладонь наконец ложится на затылок Джеймса, пальцы путаются в тёмных, длинных прядях.       Джеймс находит ритм сразу — глубокий, уверенный, не оставляющий времени на передышку. Он поднимается почти до самой головки, обводит её языком по кругу, снова опускается, и горло его сжимается вокруг члена, когда он сглатывает. Этот ритм гипнотизирует и не щадит. Брок чувствует, как напрягаются мышцы его живота при каждом движении вниз, как бёдра сами подаются навстречу, хотя Джеймс держит их. Влажные звуки заполняют тишину гостиной — тихие, отчётливые, до одури непристойные.       Он опускает взгляд. И залипает.       Джеймс между его ног. Голова двигается вверх-вниз — плавно, ритмично, — и в полумраке Брок отчётливо видит его губы: влажные, блестящие, растянутые вокруг члена. Джеймс тихо, задушено стонет — и этот звук, приглушённый, вибрирующий, отдаётся прямо в яйцах, прокатывается по всей длине члена до самого основания и сворачивается где-то внизу живота тугим, горячим спазмом. Брок сжимает пальцы в его волосах, не в силах сдержаться, и бёдра сами подаются навстречу, и Джеймс принимает это, не сопротивляясь, только стонет снова, ещё более низко и влажно, и ускоряется.       — Я сейчас... — выдыхает он, и голос срывается в хрип. — Джеймс... я сейчас...       Но тот не останавливается. А лишь берёт глубже — так глубоко, как только возможно, — и его пальцы на тазовых костях сжимаются сильнее, удерживая Брока на месте, не давая отстраниться. И в этом жесте — не контроль, а что-то другое: «я здесь, я с тобой, я принимаю всё». Брок кончает с глухим, сдавленным криком, который рвётся откуда-то из глубины груди. Оргазм накрывает его волнами — горячими, плотными, одна за другой, — и каждая волна вымывает из него остатки напряжения, страха, одиночества последних недель. Он чувствует, как изливается в рот Джеймса — горячо, густо — и Джеймс принимает всё, не отстраняясь, сглатывая, и это окончательно добивает его.       Перед глазами темнеет. Тело дрожит, мышцы сводит, и единственное, что он осознаёт, — это влажное, горячее тепло вокруг его члена и пальцы, всё ещё сжимающие его бёдра, не отпускающие, удерживающие его здесь, на этом диване, в этой гостиной, в этом моменте.       Он медленно, очень медленно возвращается в реальность. Потолок над ним всё тот же — старая побелка с тонкой трещиной, уходящей к люстре. Свет уличного фонаря всё так же сочится сквозь окно. Но что-то изменилось — фундаментально, необратимо, — и Брок чувствует это каждой клеткой своего тела.       Он тяжело дышит и ослабляет хватку на волосах Джеймса. Ладонь соскальзывает на его затылок, гладит — уже нежно, почти благодарно, — перебирая спутанные пряди. Джеймс поднимается — медленно, не спеша, — и его лицо оказывается над лицом Брока: губы припухшие, влажные, блестящие в полумраке, глаза — тёмные, с расширенными зрачками, полные такого обнажённого, незащищённого желания, что у Брока перехватывает дыхание.       Он тянет Джеймса на себя. Тот подаётся вперёд, и их тела снова соприкасаются: горячая кожа к горячей коже, влажная от пота, всё ещё дрожащая. Член Джеймса упирается Броку в бедро — твёрдый, как сталь, и такой же горячий, — и Брок опускает взгляд вниз, между их животами. Видит этот влажный, пульсирующий ствол, прижатый к его собственной коже. Видит набухшую, багровую головку, с которой срывается прозрачная капля и падает на его живот. Он сглатывает и поднимает глаза обратно.       — Трогай, — говорит Джеймс. Голос хриплый, низкий, и в нём нет приказа — только просьба. — Не смотри — трогай.       И Брок подчиняется.       Его ладонь обхватывает член Джеймса — крепко, всей длиной, — и это ощущение снова пробивает его до дрожи. Чужой член в его руке: твёрдый, горячий, пульсирующий. Кожа под пальцами гладкая и влажная, и Брок чувствует, как по стволу проступает рельеф вен — тонких, тугих, бьющихся в такт сердцу. Он ведёт ладонью вверх, к головке, и большой палец обводит её по кругу, собирая влагу. Джеймс стонет — низко, гортанно, — и подаётся бёдрами навстречу, вбиваясь в кулак Брока.       — Да, — выдыхает он. — Вот так… не останавливайся.       Брок не останавливается. Он находит ритм — медленный вначале, пробующий — и следит за реакцией: как Джеймс закусывает губу, как его брови сходятся к переносице, как дыхание становится громче. Его ладонь скользит вверх и вниз, с каждым движением чуть сжимаясь на головке, и Джеймс реагирует на это всем телом — его пробивает волнами дрожи, он стонет, вжимается лицом в шею Брока, и его горячее, влажное дыхание обжигает кожу.       А потом Брок поворачивает голову и находит его губы.       Они целуются — глубоко, жадно — и теперь он чувствует на языке вкус собственной спермы. Солоноватый, терпкий, чуть горьковатый. Это так странно и так горячо, что его член, только что обмякший, снова тяжелеет и начинает твердеть, прижимаясь к бедру Джеймса. Тот замечает это: уголок его рта дёргается в слабой, почти пьяной усмешке, — и он толкается бёдрами вперёд, в кулак Брока, сильнее и требовательнее.       Брок ускоряет ритм. Его ладонь двигается быстрее, крепче, и большой палец на каждом движении обводит головку, собирая с неё всё больше влаги. Джеймс стонет ему в рот — хрипло, сорванно — и его бёдра начинают сбиваться с ритма, толчки становятся резче и отчаяннее, а пальцы впиваются в плечи Брока, оставляя на коже следы от ногтей.       — Блядь… — выдыхает он, и в этом единственном слове — всё: напряжение последних недель, одиночество, боль, желание, которое он так долго душил в себе. — Блядь, Брок…       — Давай, — шепчет Брок в его губы. Он не отводит взгляда. Не может. Он залипает на лице Джеймса — на его зажмуренных глазах, на расширенных зрачках, когда он их распахивает, на приоткрытых, совершенно блядских губах, с которых срывается сорванное дыхание. На том, как его скулы заливает румянцем, а на висках выступают капли пота. Это — самое откровенное, самое красивое, что Броку когда-либо доводилось видеть, — и он хочет запомнить её навсегда. — Я держу тебя. Давай.       И Джеймс кончает.       Низкий, протяжный стон вырывается из его горла, когда он изливается в кулак Брока. Его тело выгибается дугой, мышцы живота сокращаются в спазмах, и Брок чувствует каждый из них своей ладонью, всё ещё сжимающей его член. Сперма заливает его пальцы, живот Джеймса, его собственный живот — тёплая, вязкая, — а Джеймс всё вздрагивает и вздрагивает, уткнувшись лицом в шею Брока, и его дыхание — рваное, горячее — обжигает кожу.       Брок замедляет движение, выцеживая последние капли. Потом отпускает. Он обнимает Джеймса обеими руками, гладит по спине, по плечам. Его пальцы перебирают влажные, спутанные волосы — нежно, почти невесомо, — распутывая пряди, заправляя их за ухо. Он всё ещё в ахуе. Всё ещё не до конца верит, что это произошло. Что Джеймс здесь. Что он не ушёл. Что его вес, его тепло, его дыхание — всё это настоящее, не сон, не фантазия, не очередная бессонная ночь, проведённая в пустом доме.       Но он чувствует: всё хорошо. Всё наконец-то встало на свои места. Что он сам теперь на своём месте.