Как и подобает порядочным людям

Grip your hands on, Tired, what's your worth? Watch yourself beg Hanging on to Earth.       © Natasha Blume       — Аластор!       — М-м?       — Молодой человек, — деловым тоном, но всё-таки не без кокетства замечает Рози, придирчиво глядясь в зеркало и обтирая платком помаду с губ: приходится чуть-чуть задрать подбородок, чтобы на щеку не легла тень, — вы так смотрите, будто у меня что-то на лице. Впервые видите тётушку Рози без макияжа, monsieur carnivore? Аластор самоуверенно растягивает усатый рот в ухмылке, опирается на край стола, курит, с интересом осматривает Рози с ног до головы, — возбуждённо, въедливо, словно видит впервые: это уже вторая сигарета, и всё вокруг пропахло прогорклой горечью опия, смешалось со сладостью, мускусом и помадой.       — Нет, мэм, не впервые. А что, нельзя посмотреть? Мне кажется, я уже и так видел, хм-м… достаточно. Аластор носит свою оленью вонь везде, куда бы ни пришёл, и Рози ловит себя на мысли, что была бы не прочь пахнуть так же, — так, чтобы его запах пропитал её насквозь, до самого нутра, оставшись на руках, подмышках, шее и бёдрах со следами укусов и сумбурных, торопливых, не очень-то выверенных ласк, — вместе с солоновато-резким привкусом во рту. Впрочем, Рози размышляет об этом весь вечер, — начиная с того момента, когда они вернулись с таким видом, будто между ними не случилось ничего существенного. Рози тогда, усевшись отдельно, запустила зубы в сочную оленину по-французски, а Аластор демонстративно звал на танцы других женщин, — кажется, его дважды приглашала преподобная мать Бригитта, старейшина рода Геде: чёрная, как уголь, провонявшая перцем, с нарисованным лицом-черепом, с католическим крестом меж рёбер. Что ж, сейчас они снова наедине.       — Нет-нет-нет, тебе можно. С тобой весело, — беспечно отмахивается Рози и любуется отражением, мимоходом содрав кружевную перчатку и отметив, как Аластор трётся бедром об край столешницы. — Гляди, не урони мазь, мне эту дрянь ещё в шею втирать. Аластор наблюдает за ней, сунув сигарету в рот, — не моргает, почти не дышит, жилет расстёгнут, когтистые пальцы сжимают опору, — и огонёк гаснет, дотлевая: глаза Аластора полны лестного любопытства, но теперь какого-то иного, не слишком похожего на то, как он смотрел на неё несколько часов назад, — царапая, сгребая в объятия, впиваясь в юбки с бельём под бедром, пока их не застали врасплох. Рози раздражённо вздыхает: что теперь прикажете с этим делать? — снова возвращается к зеркалу, досадливо щурится и стирает платком румяна, — со щеки, в которую Аластор её не так давно целовал. Глупости! — он ведь и сам знает, как от него пахнет. Грешник, присвистнув со звучным одобрением, достаёт сигарету изо рта.       — О’кей, спрошу прямо. Мэм, я пришёлся вам по вкусу?       — М-м? А ты-то сам как думаешь?       — Ну… может быть.       — Может быть, — отвечает Рози в том же тоне и, выдержав паузу, прыскает довольным смехом. — Догадайся с трёх раз!       — Пфх-х! Я, по-твоему, девственник или монахиня? Рози, детка, я из Нового Орлеана, я с дочкой бутлегера полтора года на киносеансы ходил. — Аластор самоуверенно склоняется к ней, смяв окурок об каблук ботинка: выбившаяся из-за уха прядь цепляется за шнурок монокля. — Где ты ещё найдёшь второго такого же великолепного мерзавца, как я? Леди, знаешь ли, чёрта с два ноги раздвинет, если ей что-то не нравится. Рози смеётся ещё громче при виде его бахвальства, задрав голову в шляпе с перьями и перебирая перчатку в пальцах, — Рози до сих пор не сняла левую, и кружево приятно щекочет ладонь:       — О-о, пупсик, прелесть моя, нет-нет, дай-ка угадать! Пришлось по вкусу, что я не сплёвываю? Обычно леди так не делают, стесняются? Аластор краснеет, — точь-в-точь так же, как тогда, когда Рози вылизывала низ его живота, — но сразу же горделиво фыркает, сдув прядь и оправив её за дрогнувшее ухо.       — Фу, дорогая моя, тебе определённо не хватает такта.       — Ты мужчина, — незамедлительно напоминает Рози, ткнув пальцем в его колено, — не твоё дело, достаточно ли у женщины такта. Сегодня спишь один.       — Что, даже не дашь поцеловать твои прелестные пальчики перед тем, как я уйду? После того, как я задрал на тебе твоё не менее прелестное платье? Рози смотрит слегка свысока, швыряет перчатку туда же, где лежат костяные серьги, и протягивает запястье в жесте «на, держи и отстань побыстрее», — правое, то, которое обнажено:       — Давай-давай, целуй, живо. Я женщина занятая!       — Но нынче-то ты, я так вижу, — не отстаёт Аластор, цепко схватив её за пальцы и ссутулив плечи в поклоне, — ничем не занята.       — Как это, «ничем не занята»? Смотри: я себя в порядок перед сном привожу. А ещё, — Рози трёт одной лодыжкой другую, демонстративно зашуршав многослойными юбками бархатного платья и вытянув ноги в сапогах из шнурованной кожи с замшей, — пальцы от танцев устали, ужас какой-то.       — Может, из-за каблуков?       — Что, жаждешь сделать мне массаж? — Рози кладёт левую ногу поперёк колена, невинно качнув носком сапога. — Ну-ка, поухаживай за леди, раз уж пришёл. Ты ведь порядочный джентльмен, так? Порадуй тётушку Рози, сладкий. Аластор, издав ироничное «тц-с», целует её оголённое запястье с непринуждённым выражением лица, — крепко, чуть-чуть дольше, чем полагалось бы, прильнув к костяшкам требовательнее, чем полагается целовать в губы, — и, тяжело опустившись на колени, ослабляет шнурок на левом сапоге.       — Одно ваше слово, мэм. Рози щурится при виде этого нехитрого ритуала ухаживания, молчит, облизывает губы, обводит их пальцем, считает в уме до десяти, затем ещё раз — до единицы, ругает себя, оглушённая пульсом височной вены, — почему вообще сердцебиение так разыгралось, если рыжий грешник всего-навсего снимает с неё сапоги? Ничего ведь между ними кардинально не изменилось, — ну, за исключением того, чем они занимались наедине в гостевой комнате, перед олениной по-французски и танцами, — но ведь подобное иногда случается между друзьями, так ведь? Впрочем… в общем-то, Аластор вполне мил, — неглупый, ненасытный, словно во время гона. Несносный, — впрочем, не настолько, чтобы это начало её раздражать. Молод, обходителен, импозантен, танцует хорошо.       — Ты же знаешь, как я тебя люблю, сынок?       — Знаю, мэм. У Аластора по-девичьи пушистые ресницы, ослаблен узел галстука и наполовину отстёгнут несвежий ворот рубашки: Рози смотрит на яремную вену на его шее, вновь трогает пальцами рот, вспомнив солёный привкус на дёснах, разбитый нос и галстук, ошейником стянувший его шею, и думает о том, какое же у него всё-таки уязвимое горло. Жиголо, охальник, заблудшая грешная душа. Ещё и разодрал на ней нижний лиф из египетского шёлка, свинья.       — Умница. Давай-ка теперь другой. — Аластор, не дожидаясь ответа, ловко подхватывает ступню под пяткой, стаскивает сапог, размяв поверх щиколотки в тонком шерстяном чулке, — так, что Рози ёрзает, — и, взвалив на бедро правую ногу, возится со шнуровкой.       — О-оу. Может, заодно корсет развяжешь? Знаешь, из тебя выйдет неплохая камеристка. — Рози сминает ногтями кружево снятой перчатки, — лишь бы чем-то занять пальцы, — и, веско упёршись каблуком в пряжку ремня, издаёт снисходительный смешок, заметив, как у того вздрагивают уши. — Ну же, соглашайся, я буду платить в конце каждого месяца. Давай-ка заключим сделку! Аластор, фыркнув, снимает с неё второй сапог, после чего всё тем же обыденно-сосредоточенным жестом расстёгивает бархатный лиф её платья: в его действиях нет ничего ни интимного, ни игривого, но это почему-то кажется Рози ещё более соблазняющим, чем привычный полусветский флирт.       — Знаешь, говорить о сделках после всего случившегося между нами… Я что, так похож на жиголо?       — М-м. Хочешь подвести итоги?       — Хорошо, подведём итоги: я сосал твою грудь, ты ублажала меня ртом. Хотя-я… наверное, сначала стоило бы тебя раздеть. — Аластор задумчиво наматывает на палец шнурок корсета, скрутив тугим узлом. — Что нам теперь с этим делать?       — Тц-с. Жить, mon carnivore, жить. Грешник, оскалившись, бесцеремонно смеётся.       — Жить? А дальше-то что? Визиты и чаепития по субботам, как и подобает порядочным людям?       — Ну, меня нынешний расклад устраивает. Но я бы, в общем-то, развлекалась с тобой почаще… ты милый, когда ёрзаешь и хнычешь, знаешь ли, — рассуждает Рози, снова отшвырнув первую перчатку и снимая вторую, — палец за пальцем, демонстративно обнажая из-под манжеты сгиб запястья. — Можем ходить на свидания и танцы. Можешь приносить мне что-нибудь вкусное, если хочешь. Или цветы. Вы ведь носите своим подругам цветы, верно? Аластор, недобро хмыкнув вместо согласного «да, мэм», встаёт, хрустнув коленными суставами, и берёт со стола костяной резной гребень, — чешет свои рыжие волосы, прихорашивается, щурится на отражение сквозь монокль. Нет, нет-нет-нет, слишком уж тощий, размышляет Рози, критически глядя на его спину в поясном корсете: одни рёбра и жилы, не за что толком куснуть.       — Знаешь, у Сью Маллиган полным-полно роз в саду.       — Восхитительно, — одобряет Рози, щёлкая застёжкой серьги и высвобождаясь по пояс из бархата платья, — будешь рвать розы у неё. Аластор, плюнув на ладонь, приглаживает андеркат между рогов, рассматривает себя в зеркале со скучающей гримасой, кладёт гребень на место, подходит к Рози со спины, — за полтора шага, как при танце, гуляя с тенью, — и, крепко обхватив под грудью, ныряет под широкополую шляпу с перьями, зарывается носом в обрезанные, вызывающе короткие волосы, ёрзает, недовольно сопит: видимо, сравнивает с тем, как пахнут её подмышки и шея.       — Отвратительно. Пф! Чёртова лгунья.       — О чём ты, пупсик?       — Знаешь, я всё-таки надеялся на то, что ты не седая, а блондинка.       — А брови тебе ни на что не намекнули, да?       — Я, знаешь ли, джентльмен, — жалобно настаивает Аластор, — я предпочитаю блондинок. Рози шлёпает его по щеке, даже не посмотрев в зеркало: некрепко, больше для острастки, чем всерьёз, — но объятиям не сопротивляется. Господь с ним, пускай, Аластор ведь и так уже знает, насколько откровенно она может раздвигать ноги, — хватит с него разбитого носа и галстука, стянутого на манер поводка… во всяком случае, на сегодня.       — Ауч!       — Переживёшь, сладкий. Посуди-ка хорошенько: может, тебе кое-что другое нужно? Мне кажется, оно того стóит. Аластор щурит зрячий глаз, улёгшись головой на её плечо, — ухом к уху, слегка дёрнув, почти что жмётся к щеке, — и, вперившись в отражение жадным взглядом собственника, по-хозяйски кладёт руки на грудь.       — Хм-м. Хм! Мэм, это самые лучшие молочные железы на моей памяти.       — Лучшие? Льстишь, — отвечает Рози не без скепсиса, с комфортом полуразлёгшись в его объятиях, — ты просто всё не перепробовал. Видел, какая грудь у Марселлы? Сочная! Ах, мне бы такую…       — Ерунда. Если я понял, что люблю луизианский гамбо с креветками, то зачем давиться крокодиловым супом?       — Никогда не ела луизианский гамбо.       — Жаль, очень жаль, — беспечно замечает Аластор, чмокнув её в щеку и по-свойски похлопав поверх корсета, — mon mére отлично его готовила. Хочешь? Рози всё-таки бьёт его по локтю, — на этот раз уже не без раздражения, сморщив нос и выразительно цыкнув «руки прочь», — когда Аластор тискает её грудь, без спроса просунув стылые пальцы в жёстких перчатках под корсет с нижним бельём.       — Фу, мерзавец, тощая задница, отстань! Дай укусам зажить!       — О-о, прости-прости. Рози с азартом исследовательницы смотрит на отражение грешника в зеркале, почёсывая его андеркат и исцарапанное горло под полуотстёгнутым воротником: Аластор тычется носом, лижет шею ниже уха, скулит, дёрнув ухом, — звучно, вибрирующе, чуть ли не до слёз, пополам с писком детёныша, уткнувшегося в найденную мать, — и размякает под её ногтями, словно Самсон на руках Далилы. Ах, значит, ему и впрямь нравится.       «Тебе определённо не хватает опыта, милый. Видала и получше», — хочет по привычке съязвить Рози, чтобы раздразнить его ещё сильнее, — так, чтобы Аластор по обыкновению съязвил в ответ, запротестовал, инстинктивно впился в изгиб шеи, вгрызся, оставив клеймо в отместку за шпильку, — но тут же прикусывает язык. Да, ей безусловно по вкусу, когда Аластор груб и нетерпелив, — чёртово животное! — но то, насколько он обходителен с ней сейчас, не похоже ни на привычную галантность, ни на плотский голод неудовлетворённого, сорвавшегося каннибала. Нет уж, пусть продолжает. Аластор зацеловывает кровоподтёки на её шее, столь же затяжно дышит, уткнувшись в платье, нехотя отстраняется, снимает с её плеч лямки разорванного нижнего лифа, засунув под них два пальца, бесцеремонно сдёргивает ниже локтей, — так, чтобы оголить декольте, — и обводит большим след от шва, отпечатавшегося под грудью после туго стянутого корсета. Рози скребёт ногтем резную зеркальную раму, опершись на подлокотник, и терпеливо, — пополам с любопытством, — ждёт, пока Аластор заглянет ей в глаза. Глаза у Аластора поразительно наглые, бесстыже-голодные. Мерзавец.       — Рози, дорогая моя! Кажется, в корсете твоя грудь выглядит больше.       — А мне кажется, дорогой мой Аластор, — не остаётся в долгу Рози, — джентльмену не должно быть дела до того, насколько леди затягивает корсет. Аластор по-мальчишески щекочет ей рёбра, и Рози, сердито ахнув и сощурившись с нарочитой насмешкой, прикрывается руками до самой ложбинки горла.       — Не-а. Нет уж, нет-нет!       — О-оу, с каких это пор ты такая недотрога?       — Ты, конечно, прелесть, и я тебя очень-очень люблю, — с упрёком показывает Рози на шею, запрокинув отягчённую шляпой голову, — но я-то хотела надеть платье с декольте. Помнишь, то, полосатое? Видишь? Как мне его теперь надевать, не подскажешь? Мелкие ссадины уже зажили, оставшись напоминанием в виде свежих рубцов, — на каннибалах укусы заживают быстрее, чем на гончих псах, — но некоторые всё ещё ощутимо саднят, хоть уже и не кровоточат. Рози щупает грудь, прокушенную насквозь, — от соска до узла молочной железы, — и морщит нос: больно. Аластор вновь ныряет под шляпу, тяжёлую из-за перьев с костями, — так близко, что можно сосчитать пальцем все его зубы, — и игриво кусает её за шею, чуть-чуть ниже мочки уха; Рози хихикает со снисходительным «эй», хлопнув его пониже спины, и тот по-джентльменски замирает, сомкнув челюсть, — крепко, но не до запаха свежей крови.       — Кыш, кыш! Оставьте тётушку Рози в покое, молодой человек! Тётушка Рози желает подготовиться ко сну.       — О’кей, мэм, — любезно отвечает Аластор без особой покорности в голосе, сделав насмешливый акцент на «мэм».       — И вообще… Аластор!       — Гм-м?       — Поухаживайте за леди ещё чуть-чуть, — говорит Рози приказным тоном, оправив бархатные юбки и по-хозяйски облокотившись на спинку стула, и вкладывает ему в ладонь банку с мазью из гриба джапор и вываренного жира. Аластор, снова опершись бедром на край столешницы, в подчёркнуто-будничной манере обрабатывает следы на её теле, начав с шеи, — сначала берёт слишком много жирной мази и ругается под нос на своём языке, но тут же замолкает, убирает волосы за ухо и, склонившись так низко, что можно расслышать его учащённое сердцебиение, старательно мажет укусы с царапинами.       — Вы угадали, мэм.       — М-м?       — Ну-у… я насчёт того, что вы не сплюнули. Рози снова хихикает без какого-либо стыда, вызывающе облизнув губы:       — Пх-ха! Видишь? Тётушка Рози кое-что в жизни да смыслит. Руки у Аластора сухие, жёсткие, — ничуть не мягче перчаток, — мазь едко воняет прогорклым джапором, и всё происходящее ощущается дразнящим, интимным, очень-очень личным и вместе с тем каким-то до одури обыденным.       — Знаешь, mon mère мазала мне ссадины, когда я дрался. Не особо-то я гожусь в джентльмены. Рози, цокнув языком и сглотнув, ещё раз недовольно осматривает его: ах, Яхве-громовержец и рогатая Ашера, какой же он всё-таки тощий, особенно без пиджака! — оправляет юбки платья и тянет за галстук в приглашающе-настойчивом жесте, скрутив наподобие ошейника: нагнись.       — Теперь уже не отвертишься. Аластор фыркает, но принимает её настойчивость с рыцарским достоинством, и Рози, припав укусом к его рту, слюняво лижет не только тонкие усы с носом, но и зубы, — языком по нёбу, дёснам, уздечке, натянутой подобно струне виолончели, обхватив лицо руками, — после чего кладёт стылую жёсткую ладонь в перчатке себе под грудь, — так, чтобы та вздрогнула, ощупала, сгребла, впилась когтями в рёбра, словно в добычу. Аластор облизывает усы, расцветает в откровенно-наглой ухмылке, обнажив дёсны с клыками хищника, и щурит наполовину зрячий глаз за моноклем в оправе, — из-за поражённого черепной травмой, неестественно расширенного зрачка тот кажется совсем чёрным:       — О-оу, вот оно что. Мне стоит расценивать это как приглашение на второй раунд, да, мэм?       — Чш-ш, чш-ш, не всё сразу. Погрейся, — насмешливо говорит Рози, забрав мазь и словно невзначай обрисовав пальцем его усатый рот, — у тебя холодные руки, лапушка. И… ляг-ка ко мне на колени, дай почесать твои прелестные, чудные рожки.