___
18 апреля 2026 г., 02:04
— Ты сегодня не умрёшь, — слова бесконтрольно срываются с губ Леона.
Кеннеди и понятия не имеет, отчего он так трясётся сейчас, отчего его руки так отчаянно цепляются за грудь Луиса, но действий своих не прекращает.
Леон уже сполна хлебнул невзгод, видел бесчисленное количество смертей — на сотни жизней вперёд хватит, — а ему ещё и тридцати нет.
Слова эхом звенят в тяжёлом воздухе. И смех Краузера отягощает его лишь сильнее.
Руки агента дрожат.
— Ай, янки… всё нормально, — посмеивается Луис, звук выходит отвратительно сдавленным и булькающим. Голос глухой, будто на его шее затянута петля, дыхание с трудом продирается сквозь кровь в лёгких. — Ты хорошо постарался, а?
— Замолчи, — пальцы Леона стягивают с плеч потёртую кожаную куртку, подбираются к окровавленной рубашке.
Господи, как же много крови. Луис весь бледный, тело бьёт мелкая дрожь.
Класс.
Леон едва скрывает, как сильно дрожат его руки, пока он с трудом стягивает кожу на чужой спине, замедляя кровотечение.
— Эй, сказочный принц… — утробно хрипит Луис.
Серра вскрикивает, когда Леон распыляет на рану аэрозоль, в воздухе растекается елово-мятный свежий запах, какой обычно бывает в больницах.
— Луис, замолчи. Я серьёзно, — злобно рычит Леон, слова льются необдуманным потоком. — Я не позволю тебе умереть. Я больше не могу никого потерять.
Он разберёт смысл своих слов до буковки, но позже, если Луис выживет, а пока мозг Кеннеди включает режим выживания.
— Сделай вдох. Для меня.
— Янки… — мужчина говорит приглушённо, Леон видит, как тот старается.
Грудь Луиса вздымается и резко оседает, но рана на спине больше не кровоточит.
— С тобой всё хорошо, — шепчет агент, пальцами крепко цепляясь за окровавленную рубашку Луиса, чтобы успокоить самого себя.
— Что это вообще за препарат? — голос Луиса пропитан усталостью, будто разговоры стали для него сродни физическому усилию. — От «Амбреллы»?
Леон плотно сжимает челюсти, чуть пожимая плечами.
— Поговори со мной, янки. Ты же так постарался спасти меня, да? Дружеской беседы мне не ждать?
— Луис, просто сосредоточься на дыхании.
— Это всё, на чём я могу сконцентрироваться, Санчо, — слабо огрызается Серра.
Леону кажется, будто напарник вот-вот закроет глаза в последний раз, и оттого ему не по себе. Ему не привыкать чувствовать себя не в своей тарелке.
До Кеннеди словно только сейчас доходит, что он один застрял в этом дерьме. Он заражён. Может, даже умирает. И не смог спасти одного человека. Всего одного.
А другой уже умирает, его душа утекает сквозь пальцы агента.
Леон зажмуривается, его руки дрожат и сжимаются сильнее, готовые порвать и без того испорченную кровью и порезом рубашку Луиса.
— Ты будешь жить, — заявляет Леон, но его голос предательски слаб. — Потому что чёрта с два ты сдохнешь в мою смену. Не сейчас. Никогда.
— Никогда? — смех учёного режет как нож по поверхности тарелки. Скопившаяся во рту кровь стекает по губам, и Луис слабо сплёвывает её, оставляя жуткое красное пятно на пыльном полу. — Серьёзное заявление, янки.
— Луис, я серьёзно. Прекрати болтать, — стряхнув остатки минутной слабости, Леон помогает Луису сесть и опереться спиной на ящики, меж которых за ним ещё совсем недавно гонялся маньяк с ножом. С несвойственной ему нежностью, Кеннеди утирает кровь с уголка губ учёного. — Не теряй сознание. Для меня.
Луис злобно зыркает на Леона, он явно вымотан, вдобавок к этому смуглая кожа приобретает болезненный оттенок.
В этот раз у Луиса не находится остроумного ответа, он просто смеживает веки и откидывается на пыльные контейнеры. Его дыхание едва уловимо, и Леон, напуганный этим, касается пульса на шее учёного, второй рукой придерживая его подбородок, будто это поможет его спасти.
Тук.
Тук.
Сердцебиение слабое, едва уловимое, но оно есть.
— Что думаешь, Леон? — Серра не размыкает глаз, грудь едва вздымается. — Люди меняются, верно?
Сердце Кеннеди обрушивается в пятки и ниже, пробив пол, в комнату с гигантами и насекомыми, что за много метров от места, где он сидит сейчас.
Он запускает пальцы в волосы Луиса и наклоняет его голову так, чтобы видеть хаотичные лёгкие спазмы в его горле. Всё ещё бьётся.
— Конечно, — слово вырывается из горла кашлем, агент утирает губы ладонью и видит на ней кровь. Он не знает, чья она: Луиса или его собственная. — Люди меняются.
— Вот, возьми, — что-то маленькое и холодное — ключ — впивается в бедро Леона. — Ключ в мою лабораторию. Вытащи… Вытащи plagas из себя. Спаси свою сеньориту.
— Нет, — выдавливает Леон сквозь зубы.
Если Луису было суждено умереть, то по всем правилам он бы сделал это уже давно. До побелевших костяшек сжав ключ, Кеннеди вкладывает его обратно в руку учёного, считая каждый его вздох, каждый удар пульса.
— Ты будешь там с нами.
— Сколько надежды, янки, — теперь в голосе учёного меньше хрипотцы, меньше надрывности. Его дыхание уже не такое тяжёлое — неидеальное, далеко от этого, но лучше.
— Это не надежда. Упрямство, — Леон позволяет себе чуть улыбнуться, если этот едва уловимый спазм челюсти, за которым скрывается болезненный ком в горле, можно вообще назвать улыбкой. — Встать сможешь?
Луис пристально смотрит на агента, волосы, взъерошенные чужой дрожащей ладонью, застилают ему обзор. Будто только сейчас осознав всю интимность ситуации, Леон неловко отдёргивает руку от головы учёного и поднимается на ноги. В груди тянет, в лёгких оседает неподъёмная тяжесть, почти перекрывая ему доступ к кислороду.
— Могу попробовать.
Леон протягивает Луису ладонь, обтянутую перчаткой, и ждёт, когда тот возьмёт её. Долгое мгновение Серра не двигается. Но чуть позже всё же вкладывает свою ладонь в чужую, обхватывая её пальцами чуть крепче, чем следовало бы. Встать на ноги — тяжёлое усилие, учитывая то, как мало сил у него осталось, на лбу проступает пот. Луис чуть пошатывается. И всё же, он стоит.
— Мне нужно найти Эшли, — Леон говорит тихо, словно куда-то в пустоту.
Вся его миссия состоит в том, чтобы найти её, она — главная причина, по которой он вообще здесь, но Леон не хочет уходить. Ему требуется физическое усилие над самим собой, чтобы оставить Луиса и вернуться к поискам Орлёнка.
— Доберёшься отсюда до лаборатории?
Луис отмахивается, пытаясь выглядеть настолько беспечно, насколько это вообще возможно с кровью на губах и дырой от увечья, которое должно было убить его, на рубашке.
— Эй, príncipe, — зовёт Луис, и Леон хмурится на новое прозвище. — Ты же уже спас одну даму в беде, да?
Учёный надрывно кашляет, кровь, отвратительно ярко-красная, стекает по уголку губ. Леон утирает её, не задумываясь о собственном действии ни на секунду.
— Не совсем, — шепчет Кеннеди, частично обращаясь к себе.
Он переводит взгляд на Луиса, окровавленными ладонями проверяет, на месте ли его оружие, перезаряжает пистолет и осматривается, ища выход из этого места. Алые отпечатки остаются на всём, чего он касается.
— Мы ещё не выбрались отсюда, — поборов минутную слабость, Леон расправляет плечи и в последний раз бросает взгляд на учёного, внимательно рассматривая фигуру в пыльном воздухе шахт. — Встретишь меня в своей лаборатории?
— Sí, — кивает Серра, чуть морщась от боли. — Встречу вас с сеньоритой уже там.
Он пытается изобразить ту самую улыбку, которая ещё пару часов назад заставила бы Леона закатить глаза. Сейчас же она служит лишь ярким напоминанием о том, как резко что-то может пойти не так, как вновь изменится агент, если всё-таки сможет выбраться отсюда. Грустное осознание бьёт прямо под дых.
— Твоя лаборатория. С Эшли, — Леон вытягивает руку, желая убрать волосы с лица Луиса, но тушуется и вместо этого неловко стискивает плечо мужчины. — Позвони, если понадоблюсь. Я не позволю тебе умереть.
— Позвонить тебе, янки? Сказочный принц поспешит мне на помощь? — слегка улыбается Серра.
Покачав головой, Леон уходит, не удостоив учёного ответом. Он убирает грязные волосы со лба, чёрные вены вновь паутиной ползут вверх по руке, мерзко отдавая пульсацией с каждым ударом сердца.
У него немного времени, а впереди ещё долгий путь, который ему предстоит пройти прежде, чем ему будет позволено просто подумать о спасении. Если спасению вообще суждено случиться.
***
Он не видит. Вернее, не совсем так; он видит, но знает, что всё не по-настоящему. Вновь он в канализации Раккун-Сити, вновь окружён воплями немыслимых чудовищ, что эхом звенят в ушах. Он чувствует, как плещется вода вокруг лодыжек, течение толкает его, застав врасплох. Это не по-настоящему, но кажется слишком уж реальным. Лишь вес Эшли в его руках удерживает его в реальности. Она настоящая. Он цепляется за это ощущение, ноги едва держат его, пока он волочится к дверям, а мир перед глазами плывёт и дрожит. Он молится какому угодно богу, который может слышать его сейчас, чтобы Луис уже пришёл. Рация пугала молчанием, и он решил, что это хороший знак. Думать о другом варианте было жутко. Каждый шаг — усилие, собственное сбивчивое дыхание отдаёт в ушах и тут же подавляется шумом крови, оглушающим при каждом стуке сердца. Он спотыкается, впечатываясь плечом в стену. Эшли. Она не двигается, даже когда Леон трясёт её. Луис. Леон надеется, что он уже в лаборатории. Он не справится в одиночку. Не так. Не с шевелящимся в груди паразитом. Двери распахиваются, и Леон сваливается на пол. Он прижимает Эшли к груди, она — ценный пассажир. Руки крепко держат её несмотря на то, что колени с размаху ударяются о безжалостный бетон. Боль пронзает бёдра, обжигает, словно раскалённый добела уголь, и быстро угасает, когда реальность ускользает от него. — Сначала Эшли, — шепчет агент, чувствуя, как другая пара рук забирает у него девушку. Земля приближается слишком быстро. Кеннеди даже не чувствует, как с размаху прикладывается лицом о бетонный пол, сознание покидает его быстрее, чем он успевает что-либо осмыслить.***
Всё, что он чувствует, — боль. Всепоглощающая, прожигающая самый центр груди. Кто-то кричит. Нет… не так. Он кричит. Огонь, горящий в груди, словно маяк, что притягивает к себе каждую частичку его чувств. Это всё, что он может чувствовать, и оттого отчаянно желает вновь потерять сознание, лишь бы не переживать эту агонию. Сквозь пелену огня он отдалённо ощущает, как кто-то берёт его за руку и крепко сжимает, отвлекая часть сознания от обжигающей нестерпимой болью жестокости, которая едва позволяет ему дышать. А затем ощущение исчезает. Как по щелчку выключателя, его просто больше нет. Хватая воздух ртом, чувствуя, как горло дерёт от криков, Леон заставляет себя сфокусировать взгляд. Смуглые пальцы переплетены с его собственными, тонкое запястье тонет в белом халате на пару размеров больше нужного. Луис. Облегчение окатывает его с ног до головы. По крайней мере, он спас одного человека из всего этого кошмара. — Это ты сделал? — Кеннеди хрипит, голос выходит с усилием. Он переключает фокус внимания с руки, что держит его, на Эшли, встречаясь с ней взглядом через всю комнату. Она смущённо кивает, движение едва заметно. Устала. — Луис… — начинает девушка, указывая на учёного. — Сначала помог мне. Я… ничего не помню. А потом… потом я затащила тебя сюда сама. Ты тяжёлый. И неловкий. По голосу понятно — Эшли гордится собой, даже грудь чуть выпячивает. Леон же морщится, будто её слова ранят его в самое сердце. — Я бы не спасла тебя без Луиса, — продолжает Эшли, больше не стесняясь как прежде. — Он… он классный. — Каюсь, — мягко отвечает Луис, не поднимая взгляд серых глаз на Леона. Он всё ещё держит агента за руку, их пальцы крепко переплетены. Леон не хочет отпускать его. — Я сделал это. Я же должен всё исправить. Кеннеди не глупый. Он подозревал, что произошла какая-то история наподобие той, что случилась с Биркином — очередной монстр, созданный в лаборатории, очередное биооружие. А теперь и лаборатория Луиса, и его шрам на груди, и постоянные уходы от ответов — всё встаёт на свои места, и внезапное осознание бьёт словно обухом по голове. У Леона нет времени кричать и ругаться с Луисом из-за того, что тот разрушил его жизнь во второй сраный раз, причём тем же способом, что и в первый. Он не станет ругаться, даже если захочется. А ему очень хочется. Злость и грусть мешаются в груди, давят на рёбра тяжёлым грузом. Кеннеди отнимает руку, вытягивая её из осторожной хватки Луиса, и прижимает её к груди. Теперь его ладонь кажется холодной. Пустой. У Луиса хватает достоинства отпрянуть от стола с видом раненного зверька. Никогда бы Леон не подумал, что будет скучать по остроумным комментариям и лёгкому флирту… но он скучает. Перед агентом сейчас не тот Луис, что был пару часов назад. Учёный кардинально изменился. Они все изменились. — Тогда помоги мне всё исправить, — бормочет Кеннеди себе под нос и свешивает ноги со стола. Слабость в теле берёт верх над ним мгновение спустя, и агент, не в силах удержать равновесие, падает. Луис подхватывает его, тепло его ладоней обжигает, даже сквозь тонкую ткань футболки. И когда только Леон успел потерять куртку? Кеннеди позволяет ему. Вопреки всем тренировкам, всем предупреждениях о враге, он просто позволяет Луису подержать его. Всего пару мгновений. Серра тёплый, живой. Против собственной воли Леон льнёт ближе к нему. Он позволяет мужчине обнимать его, чтобы спиной почувствовать, как медленно вздымается и опускается чужая грудь, чтобы вдохнуть запах несвежих сигарет. Луис жив. Он способен измениться. Но лишь в том случае, если они все выберутся отсюда живыми. Кивнув самому себе, Леон рефлекторно проверяет, на месте ли нож и пистолет. Он спасёт Луиса. Он спасёт Эшли. Он сделает это. Он доставит их домой.***
Тесно прижавшись друг к другу на сидении гидроцикла Ады, трое наблюдают за горящим островом. Языки огня жадно лижут землю, дома, однажды хранившие чужие жизни, теперь прямо на глазах превращаются в угли. До Леона доносится голос Луиса, бормочущего молитву на испанском. Он не понимает, о чём она, но звучит это лирично и печально. От дрожи в чужом голосе Леону физически больно. И даже несмотря на затаённые в груди неприязнь и злобу на учёного, Кеннеди невыносимо тяжело слышать, как голос надламывается, превращаясь во всхлипывание. Эшли зажата между двумя мужчинами, щекой она жмётся к широкой спине Леона, сидящего за рулём. Агент кожей ощущает её дыхание, ровное и тёплое. Он спас их. Спас обоих. Осознание накрывает его волной, подобно тем, что плещутся под гидроциклом, Кеннеди чувствует, что в этот раз всё будет иначе. Оглушающее жужжание лопастей вертолёта оповещает о прибывшей подмоге, заставляя Леона ощутить сильное облегчение, накрывающее всё тело. За ним следует невероятная усталость, и подбирается она так быстро, что агент нуждается в помощи даже чтобы забраться на медицинскую кушетку в вертолёте. Мужчина нетвёрдо стоит на ногах, опираясь на медперсонал, и сваливается на тонкий матрас. Леон едва ли ощущает иголку капельницы с антибиотиками, что вводят ему в вену, он даже не успевает полностью осознать, что он в безопасности. И сквозь пелену сна, что застилает слипающиеся глаза, он ловит взгляд Луиса — его собственный смягчается от вида едва заметных дорожек слёз на грязном лице. Леон неловко тянет руку к мужчине, хочет коснуться. Учёный не подходит ближе, кажется, будто между ними целые километры. Рука вдруг обмякает, падая на кушетку — облегчение резко выбило Кеннеди из сознания, отправило его в спокойный сон без сновидений.***
Следующие несколько дней проходят в тумане, в котором смешалось всё — медицинские учреждения, интервью с работниками нацбезопасности со всех уголков мира, концентрированный кофе из едва работающих аппаратов и, наконец, частный рейс обратно в Штаты. Несмотря на всю оперативность чиновников и их строгие руководящие принципы, они не знали, что делать с Луисом — тот, будучи гражданином и подданным Испании, лишился дома. Учёный был свидетелем и, частично, подельником международного скандала, и, несмотря на его обещания не разглашать эту информацию, чиновники передали его Американскому правительству. И это даже сыграло Луису на руку — отец Эшли был так рад возвращению дочери, что экстренно разобрался со всей бумажной волокитой ради человека, который помог спасти его малышку. Учёному гарантировали то же отношение, что и к Леону. Полёт обратно казался невыносимо долгим. Даже несмотря на то, что им предоставили частный правительственный самолёт, он всё ещё был временным пристанищем, а Леон от таких уже устал. Ему хочется лечь в нормальную кровать, поесть настоящей еды, а не той, которую стажёр без зарплаты выпрашивал ему в столовой анонимного госучреждения. Откинувшись на спинку кресла, Кеннеди осматривается в самолёте. Эшли калачиком свернулась на трёх креслах и уснула, укутавшись в слишком большое для неё одеяло, из-под него выглядывает лишь светлая макушка с растрёпанными волосами. Леон будет наблюдать за девушкой до самого приземления. Просто чтобы перестраховаться. Луис возится с новым паспортом, вертит документ в руках. Он едва ли разговаривал с Леоном с самого момента спасения — полная противоположность нескончаемому флирту и шуточкам, что были совсем недавно. Что-то тяжёлое поселяется в груди агента, оно протискивается ниже, стучит о рёбра изнутри. — Пошло оно всё, — шепчет агент себе под нос, морально оттесняя всю злость, копившуюся ещё с лаборатории. Не спрашивая разрешения, он встаёт со своего места и садится на колени перед учёным, близко, но недостаточно, чтобы можно было коснуться. — Эй. Луис. Леон встречается с удивлённым взглядом серых глаз. Лицо Луиса осунулось и побледнело, даже несмотря на его мягкий золотистый загар. Дыхание смерти изменило его, и, возможно, безвозвратно. — Янки. Что-то остаётся неизменным. — Ты теперь один из нас, — укалывает в ответ Леон, указывая на документ на чужих коленях. — Ты теперь и сам янки. Луис морщится, слыша прозвище из чужих уст, губы тянутся в едва заметной улыбке. Прогресс. — Видимо так, — Серра убирает паспорт в нагрудный карман. — Что теперь, сказочный принц? Ты спас дам в беде, а теперь тебе наконец можно поехать домой, да? — Я всё ещё прекрасный принц? — озвучивает свои мысли Леон. — Дальше всё скучно, по прилёте нас посадят на карантин. Мы не играем с биооружием после… Агент отводит взгляд, стараясь не думать о разрушенном городе. Плечо отдаёт болью, от этого призрака прошлого ему никогда не избавиться. —…Раккун-Сити, — жалко заканчивает он, потирая грудь в попытке смягчить боль внезапно настигнувшей моральной агонии. — Ты был там? — напрягается Луис, пальцы стискивают ткань голубых джинсов. Это вопрос, на который не нужно давать ответа. Леон кивает, чёлка падает ему на глаза. Говорить о той трагедии всё так же сложно, особенно сейчас, после того, что они пережили совсем недавно. — Это был мой первый день работы полицейским, — всего на мгновение Кеннеди позволяет себе погрузиться в воспоминания о прежней жизни. До Раккун-Сити, до «Амбреллы», до той жизни, на которую его толкнули без его же разрешения. До… всего. Эти воспоминания похожи на последние обрывки сна, такого далёкого и туманного, лёгкого, словно паутинный клубок, они то появляются, то исчезают, понемногу заставляя Леона забыть, кем он был до всех событий. — И последний. — Тебя так быстро уволили? Ну ты даёшь, принц. Вопреки собственным эмоциям, Леон улыбается в ответ на комментарий. — Я себя повысил, учитывая то, что я один из немногих, кому удалось выжить. — Как самоуверенно, — морщится Луис, откидываясь на сиденье. Из-за антисанитарии на острове в его рану всё-таки попала инфекция, её не успели остановить даже стараниями медперсонала. Серра всё ещё восстанавливается после ранения, он питается обезболивающими и противовоспалительными, чтобы проще перетерпеть боль в спине. Рана успела немного затянуться, но до полного заживления ещё далеко. Новый шрам в его коллекцию. — Никто мне не запретил, — встряхнув головой в попытке выбить из неё воспоминания, Леон подбирает под себя ноги и поднимает глаза на учёного. Взгляд задерживается, скользит по чертам мужчины. Ему кажется, что прежний Луис вернулся, пусть и не полностью. Всё же, такими, как прежде, им не быть уже никогда. Опомнившись, Кеннеди резко отводит взгляд, давая себе мысленную пощёчину, и бурчит: — Скоро будем приземляться. — Да, скоро, — поддакивает Луис и машинально выглядывает в окно, всматриваясь в темноту, что окутала их временное убежище. — Тебя же утащат чёрт знает куда на карантин, да? В голосе учёного сомнение, взгляд направлен не на Леона, а сквозь него. — Может быть, — пожимает плечами агент, вставая на ноги, и смотрит на собеседника сверху вниз. При одном лишь взгляде на Луиса в животе Кеннеди растекается что-то наподобие тепла, на волю рвётся та часть, которую он так долго старался задавить. То же самое Леон чувствовал, когда они вдвоём дрались с ганадо плечом к плечу, это та же искорка симпатии, что заставляла его сердце биться быстрее. Чувство новое, хрупкое. Леон и понятия не имеет, что с ним делать. — Мы, кстати, будем жить вместе. — ¿Por qué? — Серра чуть склоняет голову на бок в явном недоумении. — У тебя же связи, ¿no? Разве тебя не захотят поскорее забрать в строй? — Наверное, нет. Медикам нечасто выпадает шанс понаблюдать сразу за двумя выжившими после хитровыебанного биооружия. Они же кипятком обоссутся, — легко пожимает плечами Леон. Теперь он кажется не закалённым спецагентом, каким он был в Испании, а юным полицейским, которого он похоронил в ту злосчастную ночь в Раккун-Сити. — Медики? — Правительственные ботаники. Видимо, такие, как ты. — Эй, полегче! Я перед правительством никогда не стелился! — обижается Луис. Но, несмотря на это, такие разговоры успокаивают обоих, заставляя губы подёрнуться в улыбке. И снова Леон чувствует тяжесть внизу живота, тянущее чувство зовёт его к учёному. Луис притягательный, всегда был таким. Игнорировать этот факт просто невозможно, особенно в таком ограниченном пространстве. Эта притягательность забирается агенту под кожу, неприятно щекочет, зудит от осознания их близости. Леон беспомощен перед непринуждёной привлекательностью Луиса. Самолёт едва уловимо наклоняется к земле, прерывая интимный момент. Леон отходит к своему сиденью под тихий «динь» сигнала для пристёгивания ремней.***
Все процедуры и поездка в «безопасный дом» под пристальным вниманием правительственных оперативников в жутких чёрных машинах растягиваются на часы. Долгое время они сидят в стерильных комнатах в ожидании очередного анализа крови, очередного рентгена, очередного чего угодно, чтобы только их пустили на американскую землю. Единственная отдушина для Эшли, Леона и Луиса — это то, что они вместе. Но от этого все процессы не становятся более увлекательными. Кеннеди едва стоит на ногах, когда они с Луисом прощаются с Эшли, после чего их снова запихивают в очередную чёрную машину и увозят в новое место. На заднем сиденье учёный засыпает, тихо похрапывая. Впервые с побега из деревни он выглядит спокойно. Леон ловит себя на разглядывании мужчины, его взгляд сосредоточен на ровном дыхании Луиса, на том, как ритмично вздымается его грудь. Он может бесконечно наблюдать за этим. Тепло растекается под кожей, такого Кеннеди не чувствовал с десятого класса. Тогда он наблюдал за тем, как Томми Миллер переодевается перед физкультурой, зацепился взглядом за дорожку волос, уходящую под край штанов, и почувствовал, как кровь отливает от мозга, спеша вниз. Это тепло Леон отрицал годами, задавливал мысли, прятал эту часть себя там, где никто не сможет найти. Луис вновь пробудил эти мысли. Его долгие взгляды и двусмысленные фразочки… агенту становится всё сложнее и сложнее игнорировать и забывать их. На короткий миг ему больше не хочется забывать. Но в памяти быстро всплывает то, как Краузер отзывался о таких, как он, как на него бросали косые взгляды… Леон встряхивает головой, тщетно пытаясь вытряхнуть оттуда тяжёлые воспоминания. Мужчина рядом ворочается, волосы падают ему на лицо. Не сдержавшись, Кеннеди осторожно убирает тёмные пряди со лба. Луис никак не реагирует, даже не просыпается. Мягкий, нервный выдох срывается с губ Леона. Тепло под кожей оборачивается всепоглощающим жаром, а через мгновение отступает, как волна возвращается в море с берега. Остаток поездки агент не помнит, осознание возвращается к нему лишь когда их вдвоём заводят в маленькую, абсолютно непримечательную квартирку. Две спальни. Одна ванная. Если бы в словаре было изображение к определению корпоративного жилья, там было бы фото именно этой квартиры. Дом, милый дом. Леон сразу же забирается в кровать, даже не пожелав Луису спокойной ночи. Расслабиться на мягком матрасе ему дороже. Агент лежит в темноте и до последнего старается игнорировать приятную тяжесть в животе. Но терпению приходит конец. Пальцами он дразняще ведёт по груди, подушечки щекочут чувствительную кожу живота. Жар вспыхивает с новой силой, когда в памяти всплывает лицо учёного, Леон давится тихим хныканьем, ведя ладонь ниже, к резинке боксеров. Тонкая ткань натягивается, возбуждённый орган ноет, прося прикосновений. Леон касается разгорячённой плоти, заставляет разум отключиться, представляет, как его ласкает чужая рука. Едва подавив стон, Кеннеди забирается под бельё, грубыми пальцами касается нежной кожи. Он осторожно обхватывает член, медленно ведёт вверх и вниз, пока каждое нервное окончание вспыхивает ярким фейерверком. Так возбуждён Леон не был уже давно, он чувствует себя сталью, завёрнутой в шёлк. То, что он делает, — опасно. Агент не глупый, он прекрасно осознаёт риски. Луис в соседней комнате, спит и совсем не подозревает, что одна только мысль о нём превращает Леона в дрожащий беспорядок. Так нельзя. Кеннеди ласкает себя, издаёт стон, переходящий в скулёж. Его воображение заполнено Луисом, что сейчас так близко. Из-за стенки доносится приглушённый звук, скорее всего, случайный, но для Леона он сродни ведру ледяной воды. Кеннеди отдёргивает руку, резинка шлёпает по бёдрам. Так нельзя. Разочарованный и смущённый, он устраивается под больнично-белым одеялом. В ту ночь Леону тяжело уснуть.***
Леон подскакивает от нервной боли в животе, горькая желчь подступает к глотке, в груди горит. Он чувствует во рту привкус крови, горло дерёт от крика. Кеннеди не помнит, как долго он уже кричит. Кошмар всё ещё цепляется за задворки сознания, струйки пота стекают по лбу, пропитывают накрахмаленное хлопковое постельное бельё двуспальной кровати, в которой Леон спит один. Он не может дышать. Руки трясутся. Электронные часы на спартанской прикроватной тумбе показывают 4:02, красная подсветка выжигает глаза. С трудом Леон выбирается — вываливается — из кровати и ползёт на кухню, отчаянно желая почувствовать хоть что-нибудь кроме лихорадочной паники, что с бешеной скоростью курсирует по венам. Он не может дышать. Не может думать. Он ничего не может. Понемногу до него наконец доходит, что он повалился на ладони и колени на холодный кафель, пока всё тело трясёт от всхлипов. Прохлада чуть успокаивает агента, но кошмар всё так же отказывается отпускать его разум, посылая мнимые ощущения, будто неизвестное существо извивается под кожей и до ужаса болезненно впивается когтями в грудь в попытке вырваться наружу. Дрожа всем телом, Леон чувствует рвотный позыв. По языку растекается мерзкий медный привкус. — Леон? — Луис потирает заспанные глаза, стоя в дверном проёме. Учёный выглядит уставшим, на нём помятая пижама, что явно великовата для его худой фигуры. Кеннеди не отзывается, дрожь отобрала у него способность даже думать, не то что говорить. На мгновение в воздухе повисает тяжёлая тишина, а после слышатся шаги, что прерываются, когда Луис садится рядом с Леоном. Тёплые руки обвивают тело агента, тянут в объятия, держат. Серра шепчет что-то в светлые волосы, ласково поглаживает спину, вырисовывая круги на мокрой футболке. — Всё хорошо, mi corazón. Всё хорошо, — выдыхает Луис во влажные от пота пряди, утягивая Леона к себе на колени, чтобы прижать его поближе. Прежний Леон бы отчаянно сопротивлялся, лишь бы никто не увидел его слабость. Нынешний же Леон, прошедший сквозь бурю и пламя вместе с Луисом… Нынешний Леон позволяет. Он полностью сдаётся. Он позволяет Луису обнимать его, пока не уйдёт дрожь. Он позволяет Луису нашёптывать ему на ухо слова, от которых болит сердце, слова, которые он не до конца понимает, ведь его испанский… Кеннеди не до него, не сейчас, но всё равно Леон ощущает их вес. Он позволяет тёплым пальцам Луиса скользнуть в его волосы и помассировать кожу головы, чтобы помочь успокоиться. Он позволяет Луису всё это, оттесняя собственное смущение в угоду комфорту. В угоду безопасности. Леон понятия не имеет, что говорить после. Что обычно говорят в таких случаях? Спасибо, что пообнимал меня, пока у меня улетала кукуха? Спасибо, что не посчитал меня мерзким? В конце концов, он ничего не говорит. Долгое время никто из них не произносит ни слова. И даже если Луис провёл ночь в постели Леона, они не говорят об этом. И даже если они просыпаются в крепких объятиях друг друга, со сплетёнными руками и ногами, это не стоит упоминания. Они не говорят об этом.***
— Почему «Амбрелла»? На столе лежит фотография, помятая, с заломами, что появились от долгого хранения в кармане куртки. Леону физически неприятно от одного только взгляда на фото Луиса в медицинском халате, а от знания того, что Серра был частью проекта, полностью перевернувшего его жизнь, и подавно. Сердце подскакивает к горлу, бешено колотится. — Dios mio, Леон! — Луис хватает фотографию и прижимает к груди, загораживая её от глаз агента. — Ты же не глупый, да? Ты читал, что случилось с моим дедом. На дне светло-серых глаз плескается гнев, руки, что прижимают бумажку к тяжело вздымающейся груди, дрожат. — У меня никого не осталось, понимаешь? Знаешь, что значит быть одним? — голос учёного надламывается, взгляд вперивается в стоящего напротив мужчину. — Что значит найти семью в абсолютно неожиданном месте? Леон напрягается. Неосознанно в памяти всплывают Шерри и Клэр, их судорожный побег из NEST. Он коротко кивает в ответ. Чувства, похороненные в момент побега с острова, с новой, обжигающей силой закипают где-то внутри, напоминая приближающийся разрушительный шторм. Леон растоптан горем. — Ещё как знаю, — негромко отвечает Кеннеди, чувствуя, как старые раны открываются, кровоточат вновь. Бездумно он потирает грудь, то самое место, откуда ему вытащили плагу. — У меня тоже никого не было. Я знаю, что одиночество делает с людьми. — Я понятия не имел, чем они занимались. Чем занимался я сам, — Луис прижимает фотографию к груди, поджав губы, его лицо искажено болью на пороге агонии. — Чем занимались мы все. Не знал до тех пор, пока не стало слишком поздно, чтобы можно было что-то исправить. Всё уже было сделано. Серра качает головой, касаясь затянувшегося шрама на груди. Они прекрасно дополняют друг друга, полные противоположности во всём вплоть до взглядов на жизнь. Луис тяжело сглатывает, взгляд серых глаз скользит по фигуре Леона. Учёный не ждёт прощения, не просит отпущения грехов. Чего он действительно просит, так это понимания, шага навстречу через бездну, разделяющую их. — Я хотел исправить свои ошибки. Вернуться и изменить историю, — выдыхает Серра, его плечи едва заметно дрожат. — Но я не могу уничтожить то, что мы уже сделали. Я думал, что я пиздец какой умный. Луис замолкает на мгновение от нехватки слов, грубая фраза звенит в этой тишине. — Может быть… может, я смогу провести остаток своей дерьмовой жизни в попытках всё исправить. — Ты имеешь в виду в попытках заслужить прощение? Учёный кивает, осторожно опустив фотографию обратно на стол. Пальцы бережно касаются глянцевой поверхности карточки. — Если смогу. Ты сам сказал мне, что люди меняются, vida mia. Имел ли ты в виду меня? Или ты просто пощадил меня на пороге смерти? — Я правда так сказал? — на губах Леона появляется подобие улыбки, но голос так и остаётся холодным. Взгляд Кеннеди тяжёлый, в нём явно читается пронзительная жестокость. Время медленно тянется, складывается ощущение, будто кто-то оттягивает резинку до точки невозврата. Когда та лопается, Леон поднимает голову, взглядами встречаясь с Луисом. — Я тоже вырос сиротой, — негромко проговаривает он, каждый слог выходит тяжело, раня учёного. — Но я не создавал монстра. — Леон… Cariño… — Серра вскидывает руки в сдающемся жесте, затем медленно расстёгивает рубашку, демонстрируя уродливый шрам на груди. — Если бы я знал… Я пытался… когда я осознал. Долгое время Леон тупо пялится на него. Луис тяжело сглатывает, ему катастрофически хочется закурить. — Я не могу простить тебя. — Я и не просил. — Верно, — мгновенно соглашается Леон, устало качая головой. — У тебя хватило ума не делать этого. Фотография лежит на столе между ними, улыбки группы учёных запечатлены навсегда во времени, когда всё было абсолютно иначе. — Как ты собрался заглаживать свою вину? — выдыхает Кеннеди, складывая руки на груди. — Твой друг. Крис… кто-то там. Его организация же борется против людей из «Амбреллы» и чего-то подобного, да? Я бы поработал на него, исправил бы то, что могу, и попытался бы исправить остальное, — пожимает плечами Луис, переходя на более безопасную тему. Неосознанным жестом мужчина убирает волосы с лица и завязывает их резинкой, которую носил на запястье. Так он больше похож на себя с фотографии, собранные волосы делают его моложе. Невиннее. У Леона пересыхает в горле. Сейчас Луис кажется ему таким уязвимым. Агенту хочется притянуть его к себе, раствориться в объятиях, попробовать на вкус… он быстро останавливает этот поток мыслей, вместо этого представляя Раккун-Сити, вспоминает, как много Луис помог уничтожить. Это срабатывает, пусть и совсем немного. — Мне нужно выпить, — бормочет он, не предлагая учёному присоединиться. Они будто заперты в бинарной орбите, что трещит по швам. Отдаляясь друг от друга, они знают, что скоро столкнутся вновь. Их невозможно разделить. Родные сердца бьются в унисон, сливаясь в один звук. Никто уже не знает, где заканчивается один и начинается другой. Луис курит на балконе, устремив пустой взгляд на улицу под ним. Леон пьёт на кухне, составляя пустые бутылки в раковину. Они больше не разговаривают. Но стоит ночи придти, и они всё так же забираются в одну кровать, сплетаясь в клубок напуганных тел и боли в груди. Они не говорят. Не о чем говорить.***
Луису везло. Везло, что у Леона были в запасе внезапно необходимые медикаменты, везло, что оставшаяся инфекция исчезала под влиянием антибиотиков, везло, что он выжил перед лицом всего, что твердило о его неминуемой смерти. Везло, что его ночи не отравлялись видениями крови, смерти и разрушений, как это было у Леона. По крайней мере, раньше ему точно везло. Мужчина резко просыпается, пот струями течёт по лбу, тело дрожит от напряжения. Всё ещё полусонный, Леон открывает глаза в попытке осознать происходящее. На лице агента — явная уязвимость, пока он пытается осознать, где находится, прежде чем замечает Луиса в своей постели. Серра цепляется за этот момент. — Кошмар приснился? — голос Леона приглушён подушками, он звучит мягко, размеренно, заспанно. Тёплый и успокаивающий, он звучит у Луиса в голове. — Sí, — английский ускользает от учёного, мозг, перешедший в режим выживания, возвращается к родному языку, к дому. — Иди сюда, — Кеннеди неловко ворочается в кровати и раскидывает руки достаточно широко, чтобы Луис смог забраться в объятия, если захочет. Луис хочет. Это единственное, за что может уцепиться его мозг, остальные же мысли растворяются словно сигаретный дым, такие же иллюзорные, незначительные. Не раздумывая, Серра поддаётся предложенным объятиям. Луису должно быть стыдно за себя, но в мозгу просто не осталось места для стеснения. Всё место в сознании заняли образы, стоящие перед глазами, — искажённые, обезображенные лица, кровь на его руках. — Хочешь поговорить? — бормочет Леон, уткнувшись в тёмные волосы, сон тянет его обратно в свои объятия. Луис мотает головой и жмётся ближе, крепче, стараясь пропитаться теплом и уютом близкого человека. Он не спит, даже не надеется уснуть, ведь мозг продолжает крутить искажённые картинки, вызывая неприятные ощущения. Кошмар сыграл с ним злую шутку, потянул за ниточки оставшихся хороших воспоминаний, чтобы напугать как можно сильнее. Дыхание Кеннеди замедляется, он больше не сопротивляется сладкому зову сна. Мужчина заваливаеся на Луиса, придавливая его как одеяло, сильные руки обнимают уставшего учёного. И лишь когда последний уверен, что Леон уснул, он шепчет в никуда: — Perdóname. Прости меня.***
Какое-то время всё стабильно, двое мужчин поддерживают хрупкое, неловкое перемирие. Разговоры не затрагивают общую травму. Леон всё ещё осуждает Луиса за сотрудничество с «Амбреллой», а Луис чувствует вину каждый раз, когда Леон косо на него смотрит. Но каждую ночь они забираются в одну кровать, кожа жмётся к коже под мягким хлопком. — Карантин скоро закончится, — негромко подмечает Кеннеди, вальяжно перекидывая руку через талию мужчины. Он чувствует, что его место здесь, всё кажется таким правильным. С кем-либо другим такая близость была бы неудобной. Но сейчас не так. Сейчас… всё по-домашнему, приятно. — Месяц уже почти прошёл, ¿no? — волосы Луиса успели отрасти ещё сильнее за время, проведённое вместе, мужчина уже привык завязывать их в свободный пучок, чтобы те в глаза не лезли. — Я смогу начать заглаживать свою вину. — А мне придётся вернуться в строй. Перед ними — два пути, расходящиеся в разные стороны. Дорога Леона ведёт к тренировкам и возвращению к миссиям и битвам. Дорога Луиса — в лабораторию, научному учреждению под чутким надзором Криса Редфилда. В воздухе повисает тяжёлая тишина, никто из них не знает, как игнорировать слишком очевидную проблему, огромную, как слон в маленькой комнате. Кеннеди решает разрядить обстановку, бездумно выводя пальцами узоры на обнажённом бедре Луиса. — Придётся привыкать, — согласно хмыкает Серра, перебирая светлые волосы. Украденные, урванные моменты перед сном кажутся до отвращения интимными. В течение же дня их орбита расширяется, никто из них не решается сократить ту бездну, что они же сами и выстроили. С приходом в кровать выстроенные стены рушатся, вся неловкость и отстранённость, накопленные за день, исчезают. С приходом в кровать всё становится проще. В ней они уже не те мужчины, какими могут быть где угодно. — Уверен, ты не выдержишь без возможности видеть меня каждый день, — едко подмечает Луис. — Упускать такое зрелище? Просто непростительно. К учёному вернулась большая часть его флиртующей натуры. Стоило только ранам зажить, как Луис тут же начал надоедать Леону, поддразнивая. Будто две звезды вернулись к центру орбиты, двое мужчин почти вернулись к нормальному общению. — Немыслимо, — сухо отвечает Кеннеди, с доброй усмешкой качая головой. — Прекрасный принц, ты разбиваешь мне сердце, — язвит в ответ учёный и сладко потягивается прежде, чем устроиться в кровати. Леон выключает свет, темнота окутывает обоих, сглаживает острые углы. Какое-то время тишину нарушает лишь их дыхание и шуршание простыней, пока мужчины жмутся ближе друг к другу, огораживаясь от внешнего мира. В воздухе висит тяжёлое осознание того, что скоро возможность привычных объятий исчезнет, и им придётся заново учиться быть одним. — Я буду скучать по этому, — бормочет Леон, не ожидая ответа. — И по тебе. — Ты будешь скучать по мне? — не видя в темноте, агент всё равно слышит отвратительно самодовольную ухмылку на лице Луиса, а после — его смягчившийся голос. — О, mi corazón, я тоже буду по тебе скучать. Серра ворочается в некрепких объятиях Леона, разворачиваясь к нему лицом. В полной темноте Кеннеди различает лишь острую линию челюсти мужчины и растрёпанные тёмные волосы, падающие на лицо. Оба уже привыкли к подобной близости, но сейчас всё ощущается иначе. Всё дело в давящей тишине, что закралась меж ними. Агент чувствует, как громко и быстро колотится его сердце, словно маленький зверёк, что грозится вырваться из грудной клетки. Напоминает ему то время, когда он пытался нащупать нестройное сердцебиение Луиса, как нарастал липкий страх, расходясь под кожей мелкими иголочками. Пульс нарастает, сердце трепещет. Леон открывает рот, желая что-то сказать, что угодно, чтобы нарушить тишину, слова вот-вот польются изо рта неконтролируемым потоком, полным сомнений и… Луис целует его. Его губы мягкие, тёплые, они осторожно жмутся к губам Леона, будто спрашивая разрешения. И Леон замирает. Лишь на секунду. Он замирает, и этого хватает. Луис отстраняется, ругаясь под нос. — Чёрт, Леон, прости. Dios mio, я идиот. Блять. Perdóname, Леон. Прости, — мямлит мужчина, пряча лицо в ладонях и отворачиваясь, будто готовится уйти. Матрас прогибается, когда Серра отстраняется, агента окутывает холодный воздух. Леон выбрасывает руку вперёд, хватая Луиса за запястье. — Нет. Нет, Луис… не извиняйся. Прошу. Не… не уходи, — Кеннеди рвано выдыхает, в груди горит от невозможности дышать нормально, от попытки восстановить дыхание. На Леона это не похоже, совсем не похоже, но он просит. Он просит Луиса остаться. — Поцелуй меня снова. — Леон… ты не обязан. Я неправильно тебя понял, прости. Вечно забываю, что не все поддаются моему дьявольскому очарованию, — шутка выходит плоской, голос учёного слишком уж натянутый. — Всё ты правильно понял, — Кеннеди же звучит чуть громче, увереннее. — Поцелуй меня снова. За его словами следует долгая пауза, она даёт Луису обдумать варианты действий. Леон едва сдерживает позыв сократить расстояние между ними, руки слегка подрагивают от желания, нет, от нужды коснуться учёного. Почувствовать что-то большее, чем бешеный пульс в запястье, которое он схватил рефлекторно. Кеннеди резко втягивает воздух носом, чувствуя, будто лёгкие больше не способны правильно функционировать. — Пожалуйста, Луис. Я… — Леон проводит рукой по лицу, он в равной части до ужаса напуган тем фактом, что он просит, и боится возможного ответа. — Поцелуй меня снова. И вновь повисает тишина, та, что по ощущениям тянется вечность, будто целые эпохи разворачиваются на крошечном отрезке бесконечности между ними. А затем… — Само собой, hermoso, — шепчет Луис и подаётся вперёд, накрывает губы Леона своими. В этот раз, зная, что агент хочет этого, Серра не торопится. Губы Кеннеди сухие, с лёгким привкусом зубной пасты, который Луис чувствует, осторожно толкаясь языком меж них, спрашивая разрешения. Лишь полсекунды Леон сомневается, а после — полностью передаёт контроль над собой, приоткрывает губы, скулит, когда язык Луиса вскальзывает внутрь, изучает. Кеннеди заводит руку за голову учёного, пальцы запутываются в тёмных прядях. В ответ на это Луис лишь прижимается ближе. —Ты был с мужчиной раньше? — негромко спрашивает Луис в поцелуй, губами скользит ниже, от челюсти к шее. Леон давится хныканьем и склоняет голову, давая мужчине больше пространства. На один отвратительный момент в памяти всплывают оскорбления с тренировок, как другие косо смотрели на геев… Кеннеди тяжело сглатывает и закрывает глаза, чтобы прогнать мысли. — Нет, — честно отвечает он, голос дрожит от смущения. — А хочешь, cariño? — конечно же, Серра замечает смену настроения, но предпочитает не говорить об этом. Вместо этого он сосредотачивается на поцелуях, которые он оставляет на шее агента, чувствуя лёгкий солёный привкус его кожи. — Да, — едва слышно произносит Леон. Во вновь повисшей тишине агент прочёсывает волосы Луиса и тихо дышит. Его кожа будто пылает, каждое невесомое прикосновение посылает в нервную систему электрический разряд. Даже простое присутствие Луиса волнует, возбуждает. А ещё оно по-домашнему уютное. Серра мычит себе под нос, оставляя неровные дорожки поцелуев на обнажённой светлой коже, каждое прикосновение разжигает внутри маленький живой огонёк. Мужчина бодает ладони в своих волосах, льнёт к прикосновениям, подначивает Леона тянуть ещё, чтобы почувствовать больше. — Луис… — выдыхает Леон, голову ведёт от ощущений. Он чувствует, как тонкие пальцы забираются под футболку, касаются мягкой кожи бёдер и боков. Кеннеди прикрывает глаза, запрокидывая голову назад, пока руки Луиса делают то, что он представлял в первую ночь в этом доме, обводя изгибы мышц под натянутым канвасом кожи. Ногти слегка царапаются, когда Серра, изучая тело, на пробу легко касается сосков и сползает ниже. Леон сбрасывает футболку, ненужная ткань падает куда-то на пол у кровати. От ощущений агент ахает, открывая глаза, пальцы сильнее вцепляются в волосы Луиса. Резинка, что держала пучок, развязывается под пальцами Леона, длинные тёмные волосы каскадом падают на лицо. И в темноте Кеннеди различает лёгкую ухмылку на чужом лице. — Держись покрепче, tesoro. Я никуда не уйду, — Луис оставляет поцелуй на животе, пальцы играют с резинкой свободных пижамных штанов. Леону тяжело включить мозг, ощущать Луиса так близко кажется невероятно правильно. Он сдаётся, отдавая всего себя в руки учёного, и последствия ему уже не важны. Тонкие пальцы подцепляют резинку штанов, стягивая мягкий хлопок. Леон понятия не имеет, где штаны оказываются в итоге, их просто больше нет, а Луис уже устраивается между его ног. На секунду Кеннеди вспоминает Аду с Клэр, украденные неловкие моменты. Никто и никогда не уделял ему столько внимания и заботы. Луис обращается с ним как с сокровищем, растягивает время, чтобы насладиться им подольше. А ещё Луис постоянно болтает. Всё время, на обоих языках. Его голос звучит постоянным белым шумом на задворках разума. Леон не может различить отдельные фразы или слова, но он ощущает их вес всем телом. Они окутывают Леона, успокаивают его новообретённой близостью. Тело пробирает дрожь. В изгибе бедра остаётся горячее прикосновение губ Луиса. Кожа там ещё чувствительнее, и потому когда Серра царапает её зубами, Леону вновь приходится сдерживать скулёж. Ему больно, но эта боль приятная. — Вот так, — успокаивает мужчина, его голос звучит чуть приглушённо. — Продолжай подсказывать, что тебе нравится, ладно? Дрожа, Кеннеди кивает. Он видит, как натянулась ткань его белья, чувствует жар внизу живота. Луис обходителен с ними, каждое его касание, каждое движение наполнено осторожностью. Пальцы скользят по давно зажившим шрамам на теле Леона, учёный восхищается ими как произведением искусства. — Хороший мальчик, Леон, — шепчет он, целуя самый край боксеров партнёра, и чувствует, как хватка в волосах становится сильнее. Тонкие пальцы ныряют под плотную резинку, ищут, исследуют. Стоит Луису коснуться Леона в первый раз, как тот уже готов кончить прямо здесь и сейчас. Прикосновение длится всего секунду, Серра быстро отнимает руку, почти заставляя Леона всхлипнуть. — Блять, — шепчет он дрожащим голосом. — Блять, Луис… Учёный усмехается и чуть меняет положение, отчего Кеннеди чувствует, как к бедру плотно прижимается чужая разгорячённая плоть. Смуглые пальцы поддевают резинку и стягивают мягкое бельё, откидывая его прочь. Оставшись полностью нагим, Леон крупно вздрагивает, и Луис чувствует это. Руки учёного не такие мягкие, как он себе представлял, грубоватые ладони оглаживают живот и бёдра, легко подталкивают колени, чтобы развести их. Серра устраивается между ног агента так хорошо, будто он был создан для этого, руки расставляет по обе стороны от бёдер, всем весом прижимая их к матрасу. Луис почти полностью одет, и Леон, недовольный этим, отнимает руки от чужих волос, тянет за рубашку, открывая взгляду участок смуглой кожи. — Я не в лучшей форме, mi cielito, — взгляд серых глаз становится тяжелее, Серра печально качает головой. Его слова только сильнее волнуют Леона, он приподнимается на локте и вновь дёргает за подол рубашки, на сей раз настойчивее. Руки агента на удивление мягкие, Луис чувствует это, когда тот легко касается дорожки тёмных волос на животе, ведёт выше, поднимая ткань одежды. — Дай посмотреть. Луис нервно сглатывает, невесомо оглаживая щёку Кеннеди, а после всё же кивает. Одним лёгким движением Леон стягивает рубашку, та присоединяется к уже лежащей на ковре одежде. Щёки учёного покрываются румянцем, когда ткань соскальзывает с плеч, обнажая давно заживший, едва видимый шрам на сердце, что остался после извлечения Лас Плагас. Но не его стесняется Луис, они оба знают это. Леон ведёт по близкому телу, касаясь чуть выступающих рёбер, заводит ладони назад, трогает спину. Серра чуть напрягается, но не дёргается, позволяя агенту исполнить задуманное. — Покажи, — сильные ладони касаются талии, настойчиво скользят назад. Момент до одури интимный, может, даже слишком интимный, даже для Луиса. Несмотря на то, сколько чувственных слов сорвалось с губ учёного за это время, мысль о том, что Леон увидит уродливый рваный шрам меж лопаток, сковывает тело дрожью. Кеннеди укладывает ладони на спину мужчины, прижимается грудью к груди. Он ещё не видит выступающий на смуглой коже рубец, но уже чувствует его подушечками пальцев. — Пожалуйста? Колебаясь всего мгновение, Серра всё же разворачивается, демонстрируя шрам, подаренный ему бывшим наставником Леона. Он некрасив, это очевидно. Само ранение было изначально небольшим, но занесённая инфекция и долгое заживление заставило шрам разрастись в размерах. Отметина до сих пор ярко виднеется на в остальном нетронутой коже. Леон жмётся поцелуем к самому её центру, и этим заставляет Луиса вздрогнуть и с восхищением склонить голову. — Príncipe… — Краузер здорово тебя зацепил, да? — мягко бормочет Кеннеди, тихо вздыхая, прохладный воздух заставляет учёного поёжиться. — Я… чёрт, Луис, мне очень жаль. Леон упирается лбом в лопатку Серры, укладывает руки на его бёдра, всё ещё скрытые под одеждой. — Ты спас мне жизнь, — ровным тоном отвечает Луис. — Ты спас меня, Леон. Впервые за долгое время он зовёт агента по имени, и от одного этого звука тот бесконтрольно вздрагивает. Губы Серры растягиваются в довольной улыбке, скрытой от взгляда Кеннеди. — Леон, — он шепчет вновь, понижая голос, добавляя ему дёгкой хрипотцы. Агент почти до боли сжимает чужую талию. — М-м, — хмыкает Луис, разворачиваясь в объятиях. — Тебе нравится, когда я зову тебя по имени, да? Леон молчит, но румянец, заливший щёки, говорит сам за себя. — М-м. Серра кладёт ладонь на грудь агента, мягко толкая его обратно на матрас. Он седлает талию Леона, глядя сквозь ресницы сверху вниз, и от этого взгляда мужчина вздрагивает. Луис склоняется к горячему телу, зубы царапают кожу под линией челюсти, и Кеннеди чувствует, что не может вздохнуть — дыхание застряло в горле. Поцелуи перемещаются ниже, губами Луис собирает приятный привкус кожи Леона, мажет по точке пульса. Обжигающие прикосновения достигают живота, сквозь одежду Луис потирается о чужое возбуждение. Хныкающий звук срывается с губ агента, он так сильно впивается пальцами в бёдра Серры, что кажется, будто такая грубость может оставить следы. — Mi amor… — шепчет Луис, поцелуем прижимаясь к краю рёбер и съезжая ниже. Он дразнит, осторожно и нежно, и Леон бессознательно выгибается, подаваясь навстречу чужим губам. — Eres tan hermoso… Леон уже заведён, он жмурится, ярко ощущая, как дорожка влажных следов ведёт всё ниже. Дыхание опаляет светлую кожу, до слуха доносятся едва различимые слова восхищения и восхваления, оседающие на самой плоти. — Луис, — проговаривает Леон севшим, грубым голосом. — Луис, пожалуйста. Губы учёного растягиваются в улыбке, он оставляет поцелуй над жёсткими светлыми волосами, полностью игнорируя то, насколько отчаянно Леон желает большего. — Пожалуйста. — Пожалуйста что, mi amor? Кеннеди даже не нужно смотреть на Луиса, он и без этого ощущает чужую усмешку. Очевидно, учёному доставляет невероятное удовольствие доводить его до такого состояния. — Коснись меня, — голос выходит коротким рыком, Леон качает бёдрами навстречу близким губам. Луис мягко посмеивается и вскидывает голову, разглядывая мужчину в приглушённом ночном свете. — Так? — шепчет он, оборачивая пальцы вокруг ноющего от желания органа, мучительно медленно лаская его. — Или так? Негромкие слова звучат так близко к светлой коже, что Леон едва их различает. Долго думать не выходит — в мозгу случается короткое замыкание, когда язык касается возбуждённого члена. Сильные пальцы тут же запутываются в тёмных волосах, тянут так сильно, что Луис отстраняется, слегка нахмурившись. — Всё хорошо, hermoso? — ласково спрашивает Серра, большим пальцем поглаживая впадинку на точёном бедре. Леон может лишь кивнуть и откинуться обратно на подушку, вдох застревает в горле, всё тело горит от нестерпимого желания. Он никогда не чувствовал себя так, ничего похожего в его жизни не было. Когда-то, может быть, урывками, но не именно так. Луис заботится о нём так, как не заботился никто, обычно таким занимался сам Леон, а не наоборот. — Мне остановиться? — Луис понимает, что агент сильно притих. Леон мотает головой, отпускает тёмные волосы и обхватывает ладонями близкое лицо, большим пальцем оглаживая выступающую скулу. — Нет, — нежно шепчет он, качая головой. — Прошу, не останавливайся. Серра долго смотрит в голубые глаза, чуть склонив голову набок, будто ожидая чего-то. — Ладно, Санчо, — улыбается Луис, обнажая зубы, и поднимается по кровати, чтобы вновь накрыть близкие губы своими. Поцелуй выходит совсем коротким, суховатым, меняя темп действа, и Леон поддаётся ему. — Если ты захочешь остановиться, то скажи мне, хорошо? Интонация больше утвердительная, но Кеннеди кивает, как в ответ на вопрос. Мягко улыбнувшись в новый поцелуй, Луис вновь опускается, устраивается меж ног агента. Ладонями он оглаживает бёдра, ногтями чуть царапает мягкую кожу, что вздрагивает от каждого прикосновения. Не торопясь, Серра обхватывает разгорячённую плоть Леона, ладонью чувствует частый пульс, и, чуть сжав пальцы, начинает размеренно водить вверх-вниз, большим пальцем лаская чувствительную головку. Леон дрожит под Луисом. — Ещё, — шепчет Кеннеди, задыхаясь. — Ещё, Луис, пожалуйста. Он отдан во власть блуждающих рук, грудь часто вздымается и опускается от каждого лёгкого касания. Чёрный зрачок почти полностью поглотил яркие голубые глаза, похоть затуманила взгляд. По шее и плечам Луиса растекается жар, на щеках расцветает румянец. Леон видит его. Тот самый Леон, с которым он ругался, с которым чуть не умер, сейчас видит его таким, каким не видел никогда. Осознание этого кружит голову. — Если хочешь ещё, мне придётся выбраться из постели, — голос Луиса напоминает мурлыканье, такой же мягкий и рокочущий. Он неспешно водит ладонью, продолжая ласкать Леона, наслаждается открывшимся видом, его хныканьем и дрожью. — Всего на минутку. Серра опускает взгляд, пристально смотрит на мужчину. — Так ты хочешь… — он крутит запястьем, большим пальцем проводит по влажной от естественной смазки головке. — …ещё? В этот раз нет никаких сомнений. Леон кивает. — Продолжай ласкать себя для меня, mi amor, — усмехнувшись, Луис покидает кровать и выходит за дверь. Кеннеди трогает себя, пока учёного нет рядом, неспешно водит ладонью, чтобы не дать возбуждению угаснуть. Вся ситуация до сих пор кажется ему ненастоящей, он не может до конца принять тот факт, что Луис сейчас с ним, выбирает быть с ним. Дверь едва слышно открывается, и по счастливой случайности Кеннеди в то же время чуть крутит запястьем и вскидывает бёдра, пытаясь заглушить стон. Луис стоит в дверном проёме, облокотившись на него, и наблюдает за Леоном. В его руках — бутылочка, наклонённая в сторону постели. — Луис, тебе нужно в кровать, — натянуто проговаривает агент, в темноте его глаза кажутся чёрными. — Сейчас же. — Мне нужно было сходить кое за чем, — улыбается Серра, отталкиваясь от дверного косяка и подходя к кровати, падает на матрас меж ног Леона. — Готов? Кеннеди кивает, пытаясь разглядеть очертания лица Луиса в темноте. — Хочешь, чтобы я умолять начал? — Я подумываю об этом, — урчит Серра, раздвигая сильные ноги и оставляя на колене лёгкий поцелуй. Следующий поцелуй остаётся на внутренней стороне бедра, пока Луис расставляет чужие ноги шире, чтобы уместиться между них удобнее. Если бы Леон ещё был способен думать, он бы нахмурился в ответ на чужие действия. Но он не делает этого. — Пожалуйста, — Кеннеди сам удивляется тому, как ровно звучит его голос, когда он говорит, когда умоляет. Луис лукаво ухмыляется, устроившись между сильных бёдер, в серых глазах танцуют хитрые искорки, пока он смазывает палец, медленно обводя сжатые мышцы. — Так? — шепчет он, слегка надавливая. Ответом ему служит хныканье, бёдрами Леон подаётся навстречу прикосновениям, в бреду удовольствия запрокидывая голову на подушки. Луис толкается внутрь, отчего агент скулит, подавляя любые звуки, что так и норовят вырваться наружу. — Я хочу слышать тебя, — выдыхает Серра, оставляя новый поцелуй на светлой коже, и вновь толкается пальцем, поддразнивает, даёт привыкнуть к давлению. Кеннеди принимает чужие слова за разрешение, он качает бёдрами, желая почувствовать больше. В горле рождается рычание, ладонь, которой он до сих пор ласкает себя, сбивается с ритма, когда он фокусируется на проникновении, пытаясь заставить себя расслабиться. Спустя время Луис вводит второй палец, разводя их, чтобы подготовить лучше. В этот раз Леон рычит громче, бёдра дрожат от неудобного, неловкого положения. Серра всё время болтает, в его речи испанские ласковые слова мешаются с английскими — какие-то Леон понимает, над другими даже не пытается задуматься. — Mi amor… — снова и снова шепчет Луис, подготавливая агента. Это единственное, что Леон понимает, плавящийся мозг едва работает, и он цепляется за эти слова, вслушиваясь в мягкий рокот звуков. — Готов? — Серра уже избавился от белья, возбуждённая плоть ноет почти болезненно, пока подрагивающими руками он расставляет чужие бёдра ещё шире. — Да, Луис, пожалуйста, — выдыхает Кеннеди, срываясь на стон, когда Луис оказывается внутри. Мужчина чувствует скользкое масло меж ног, а вместе с ним — тяжёлое, тупое давление. Его слишком много, Леону кажется, что он вот-вот по швам разойдётся, но ни за что об этом не пожалеет. Не спеша, Луис понемногу толкается внутрь до тех пор, пока бёдра не соприкасаются с близкими, а руки, упертые в матрас, не начинают дрожать от усилий. Леон смотрит на мужчину перед собой так, будто тот — космос во плоти, будто его шрамы — небесные тела, созвездия, а не отметины слабости и горя. Серра касается подбородка Леона, поворачивает его к себе, чтобы поймать взгляд. Светло-серые глаза заглядывают глубоко в океанскую синеву близких, меж ними бьёт электричество, что бежит по хребту и оседает в животе у обоих. На мгновение весь мир замирает, а их одна на двоих близость растягивается на то, что кажется вечностью. Леон и Луис застывают во времени, два недвижимых тела, прижатые вплотную, сплетённые воедино. Серра нарушает этот момент, качая бёдрами навстречу. Поначалу он осторожен, но, распалённый сладкими звуками, он наращивает темп, толкается резче. Леон хватается за худые плечи, ногтями впивается в смуглую кожу. — Луис… — жалобно скулит агент, двигаясь навстречу партнёру, стараясь поймать его ритм. Их движения неловкие, неуклюжие и совершенно неидеальные, но это и неважно. Важно то, что этот момент принадлежит лишь им двоим. — Я здесь, mi vida, — Луис склоняется и ловит губы Кеннеди в поцелуй, в то же время касаясь его возбуждённого члена. Дыхание замирает, хныканье мешается со стонами, и уже не разобрать, какой звук кому принадлежит. Жар, родившийся внутри, обжигает кожу агента, лавой разливается по венам и рассыпается звёздами перед глазами. Его вселенная сжимается до крошечной точки, когда Луис чуть смещается и задевает внутри что-то, что заставляет Леона издать животный, первобытный, громкий звук. Кажется, будто в бассейн, наполненный возбуждением, упал валун, и теперь удовольствие накатывает волнами, под которыми Кеннеди тонет. — Я здесь, — Луис водит рукой в такт собственным движениям, свободной впивается в бедро. Внизу живота горячо, оба чувствуют это. Жаркую, тянущую боль уже невозможно игнорировать, она подбирается к сознанию, путает все мысли. Под кожей рассыпаются искры, в обоих горит огонь похоти и желания, грозясь поглотить их живьём, спалить дотла. У Леона белеет перед глазами, когда удовольствие достигает пика, все мышцы сжимаются. Давление внутри и ласки снаружи пробивают на дрожь, мужчина кончает, вскрикнув имя партнёра — пламя всё же поглотило его. Искры оседают на коже, он изливается себе на живот и на руку Луиса. Толкнувшись ещё пару раз, Серра кончает и сам, бормоча что-то похожее на молитву в шею Леона. Тишина повисает над двумя испачканными, но удовлетворёнными мужчинами. Та самая тишина, в которой мешаются «господи, что мы наделали» и «это кажется таким родным». Она растягивается, давая им остыть, а их сердцам снизить темп от галопа до шага. Луис отстраняется и сваливается на матрас рядом с Леоном; теперь им обоим неловко. Учёному сейчас ужасно хочется завернуться в плед и спрятаться, надеть маску уверенного любовника, которая служила ему уже долго. — Я не хочу обратно в агентство, — после долгой тишины слова Леона звучат как резкий выстрел. — Я мог бы работать с тобой. Не в лаборатории, конечно, но… на Криса. Я ему должен, он мне тоже. — Я не могу просить тебя об этом, amado, — мягко отвечает Луис, убирая налипшие на лицо агента волосы. — Ты и не просишь, — Кеннеди приподнимается на локте и морщится от липкого ощущения между ног. Тело болит, бёдра липкие и влажные, а сам он выглядит потрёпанно, но всё равно он смотрит на учёного с серьёзным лицом. — Что, если мне надоело быть живцом для био-оружия? Что тогда? Что, если я хочу заниматься… этим, пока я тебе не надоем? — Леон указывает на беспорядок на своём животе, на смятые простыни под ними, неловким движением убирая прядь длинных волос с глаз Луиса. — Неужели ты мне откажешь? — Я никогда не смогу в чём-то отказать тебе, — весело усмехается Серра. — Как я могу, когда ты издаёшь такие прелестные звуки? Кеннеди тяжело вздыхает, с силой толкая мужчину локтем. — Я… — из голоса пропадают дразнящие нотки, Леон смотрит прямо на Луиса, стараясь заглянуть в душу. — Я могу простить тебя. По крайней мере, я могу попытаться. Но только если ты мне позволишь. Серра улыбается, и это первая настоящая улыбка со времён их встречи на острове. — Думаю, я знаю пару способов, как приблизить прощение, — он умещает ладонь на бедре агента, оглаживает выступающую кость. — Например, могу пустить в дело рот. Луис выгибает бровь, придвигаясь ближе. Этот момент хрупкий, опасный, как прогулка по лезвию ножа. А после Леон смеётся, запрокинув голову, весело, искренне. Луису хочется утонуть в этом звуке. — Извиняться… придётся не раз, — Кеннеди флиртует неумело, но так очаровательно, и это притягивает учёного ещё сильнее. — Я поработаю над обольщением, — улыбается Серра, оглаживая близкую грудь. Их отношения не идеальны, даже не близки к этому. Но стоит им привести себя в порядок и забраться обратно в постель, оба обретают новое понимание того, кто они друг другу и чего могут достичь. В этот раз они засыпают в крепких объятиях, идеально дополняя друг друга, будто были созданы именно для этого. Два тела сплетаются в идеальное создание, бинарные звёзды сталкиваются, образуя сверхновую. И порождают новую галактику на руинах старой.
