Pas de trois

Воскресенье пролетело в привычной круговерти: помощь матери по дому, уроки, зубрёжка английского и пять бесконечных минут презентации про Фокина, которую Петя репетировал перед зеркалом вполголоса, чувствуя себя идиотом. В ВотсАпп он зашел уже ближе к вечеру. Среди непрочитанных сообщений висело одно удаленное от Семененко. Серый прямоугольник «Это сообщение удалено» смотрел на него почти насмешливо. Петя быстро набрал: «Ты что-то писал? У меня удаленка висит». Ответ пришёл не сразу. Три точки появлялись и исчезали. «Забей. Случайно отправил». «Точно всё нормально?» «Да. Завтра в академии поговорим». Коротко. Сухо. Без привычного «балерина» или смайла. Петя нахмурился, но решил не давить. Лично, пожалуй, и правда в их случае лучше. ** Понедельник с самого утра не задался. Будильник не сработал, и Петя вылетел из дома без завтрака, наскоро попрощавшись с родными. Влетел в вестибюль академии за три минуты до начала английского и весь урок ловил косые взгляды преподавательницы. На перемене Семененко нигде не было. В голове всё ещё крутилось вчерашнее сообщение от Семененко — сухое, короткое и чужое. Что за тон? Что случилось такого за эти выходные? На физику тот явился с опозданием — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами. Проскочил на своё место через два ряда от Пети, даже не посмотрев в его сторону. Весь урок Петя сверлил взглядом его затылок. Когда прозвенел звонок, он мгновенно оказался рядом: — Жень, подожди две секунды. Семененко закинул рюкзак на плечо, не поднимая глаз. — Не могу. Мне на класс Василевского, — он попытался обойти Петра. — Я сказал подожди. — Петя схватил его за локоть. — Жень, серьёзно? Нам надо поговорить, ты так не думаешь? Семененко наконец посмотрел прямо. В глазах — усталость и что-то ещё, тёмное, непонятное ему. — Что случилось? — спросил Петя тише, не отпуская его. — Ты вчера написал сам об этом, а сегодня даже не смотришь в мою сторону. Он дёрнул рукой, освобождаясь. — Всё нормально. —Я же вижу. Они стояли посреди коридора, мимо них сновали другие ученики, кто-то таращился любопытно, кто-то делал вид, что не замечает. Семененко посмотрел на потолок, на пол, потом куда-то в сторону, но только не на Петю. — Он опять приехал, — наконец выдавил он. — В субботу. Без звонка, как всегда, рожа такая…— Женя сжал кулаки. — Мать, конечно, сразу забегала, чай ставить, а я… я просто вышел на лестницу и сидел там полтора часа, пока он не ушёл в магазин. Петя молчал. Он знал об отце друга только по обрывкам фраз, что тот ушёл из семьи, появляется редко и всегда некстати, и что мать Жени до сих пор на что-то надеется, а сам он ненавидит его. Тихо и безнадёжно. — Я хотел к тебе тогда, — продолжил Семененко, глядя в сторону. — Написать хотел, спросить, можно ли. А потом стёр. Подумал, а вдруг ты занят? Или не захочешь? — Жень. — Петя шагнул ближе. — Ты серьёзно? Он наконец поднял на него глаза. Совсем темные, цвета не различить, уставшие, мало сейчас напоминающие глаза того уверенного «тёзки», с которым Петя познакомился у дверей приёмной комиссии. — Ты всегда можешь прийти, — твёрдо сказал Петя. — Всегда. Понял? В любое время. Даже если меня самого нет дома, моя семья тебя любит и всегда впустит. Потому что ты мой друг. Женя долго смотрел на него. Потом вдруг выдохнул — шумно, как после долгой задержки дыхания. — Ладно. Виноват. — Он криво усмехнулся. — Надо было просто позвонить, а не ждать ответа. Дурак, да? — Надо было, — согласно кивнул Петр. — А теперь пошли на ритмику, нам еще успеть надо. После учебы они вышли из академии вместе. Петя предложил зайти к нему — просто так, без повода. Женя согласился, хотя немного мялся вначале. По дороге болтали о ерунде: о новой учительнице по истории балета, о том, что в столовой опять подорожали пирожки, о странно тёплой питерской зиме в предыдущем году. Об отце он больше не говорил, а сам Петя не спрашивал. Квартира встретила запахом борща и детским гомоном. Елена Валерьевна обрадовалась, сразу начала усаживать за стол: — Женечка, какой худой! Ешь давай. За столом говорили немного, но Петя чувствовал, как друг постепенно расслабляется. После ужина было решено, что Женя останется у них с ночевкой, только пусть тот предупредит родителей. В Петиной комнате царил полумрак. Узкая кровать у стены, афиша «Лебединого озера» над столом, стопка учебников на подоконнике. — Да, у тебя, как обычно, не разгуляешься, — присвистнул друг, но беззлобно. — А ты говори, да не заговаривайся, — демонстративно грозно огрызнулся Петя, протягивая ему старую растянутую футболку. — На, это тебе, дружище. — Моя любимая, с лагеря? — Женя хмыкнул, но надел. По очереди сходили в ванную. Потом погасили свет. Петя постелил на узкой кровати вдвоём: Жене — место у стены, себе — с краю. Под одним одеялом было тесно и тепло. За окном шумел город: машины, далёкая сирена, шаги внизу. В комнате пахло старыми книгами и свежестью мятной пасты. — Петь, — тихо сказал Женя в темноту. — М? — Ты хороший такой, правильный. Спасибо тебе. Петя повернулся на удобный бок, нашарил в темноте его плечо, легонько сжал. — Ты тоже такой. Давай, спи уже. Спокойной ночи. Женя не ответил. Через минуту его дыхание стало ровным — усталость взяла своё. *** Дальше дни понеслись с той же пугающей скоростью, с какой в балетном училище обычно летит время. Утро начиналось в семь тридцать, зарядка. Завтрак на бегу. Потом общеобразовательные классы, и только после обеда станок — обязательные плие, батманы, арабески, которые давно стали такими же естественными, как дыхание. Прыжки. Вращения, где можно было ненадолго выключить голову и включить тело. Французский — с вечными «merci», «plié» и «rond de jambe», которые давно перестали быть иностранными словами, превратившись в рабочие команды. Анатомия и физика движения были любимыми предметами Петра. Там всё было понятно и логично: почему нога поднимается именно так, почему корпус должен быть собран, почему пальцы раскрываются веером. Ему нравилось разбирать танец на составляющие, как часовщик разбирает механизм. Тем более актуально, когда у самого присутствуют технические несовершенства в танце. Потом снова репетиции. И только вечером, когда солнце давно садилось за крыши петербургских домов, а ноги гудели так, что хотелось отрезать их к чёртовой матери, учащимся разрешалось пойти домой. Всем, кроме Пети. Он оставался после основных классов каждые два-три дня, в зависимости от загруженности Мориса Михайловича. «Допы» с Морисом проходили в маленьком зале на третьем этаже, где почти не было посторонних. Морис работал с ним жёстко, но профессионально. Поправлял положение руки, заставлял держать спину даже когда ноги уже дрожали, показывал сам — легко, почти небрежно, но с такой филигранной точностью, что Петя невольно замирал от восхищения. — Выше ногу, Пётр. Не бойся упасть — я подстрахую, — говорил Морис, стоя совсем близко и придерживая его за талию во время сложного адажио. Пальцы педагога были тёплыми и уверенными. — Вот так. Чувствуешь линию? Не просто тяни — живи в этом движении. Иногда, когда Петя выполнял особенно удачный поворот, Морис позволял себе лёгкую улыбку и короткое: — Хорошо. Очень хорошо. Ты растешь, Гуменник. Ничего лишнего. Никаких открытых комплиментов за пределами техники. Но в этих редких похвалах, в том, как он задерживал взгляд чуть дольше необходимого, в том, как иногда поправлял прядь волос, выбившуюся из общего ряда и ложащуюся неаккуратно на его высокий лоб, было что-то такое, на грани уловимое, чего внимательный взгляд не наблюдает в сравнении с другими обычно. Петя же не думал об этом. Просто впитывал каждое замечание и работал ещё усерднее. Семененко тоже выкладывался на занятиях и вне их на полную. Они теперь чаще оставались вместе после классов — тянули дополнительные растяжки, отрабатывали прыжки вдвоём. Конкуренция никуда не делась, но стала здоровой: кто кого перепрыгает, или дольше удержит равновесие. Близился ноябрь, и в общем чате класса кипело. Группа «Батман, но не тот. 4 к» [Лёха] Ребят, куратор только что написала в общий чат старост! К следующей пятнице будут списки на «Щелкунчика»! Говорит, партий много — и в кордебалете, и солисты, и даже два принца на разные даты. Всем пахать! [Заги] В пятницу? Чудесно. Очень рассчитываю, ви-зу-а-ли-зи-ру-ю [Кирилл П] Я готов сыграть принца 🔥 по технике уж точно в топе [Жека] Если кто-то думает, что можно расслабиться — зря. Морис сказал, что смотрит на стабильность и выносливость. [Лена_К] Ребят, слышали? Говорят, два состава будет. Шанс есть у всех. [Денчик] Ну да, ну да. Как и в прошлые три года. Знаем мы кому-кого какие шансы. [Лёха] Денис, без пафоса. Просто работай. [Лена_К] Короче, если выложиться на репетициях, многие из нашей параллели получат что-то Петя читал эти сообщения, сидя на кухне с чашкой чая. Под ложечкой засосало: а вдруг у него не получится? Вдруг Петя снова останется в массовке, как в прошлом году? Семененко прислал ему личное сообщение: «Читал чат?» «Да.» «Волнуешься?» Петя замялся. Признаваться в слабости не хотелось, но врать — тем более. «Немного.» «Я тоже. Но у тебя всё будет. Морис в тебя верит.» Петя посмотрел на экран. Простое «Морис в тебя верит» прозвучало не так ободряюще, как хотелось бы. Позицию Жени сам он прекрасно помнил из недавнего разговора. Семененко в чате поставил 👍, но в реальной жизни, когда они шли вместе в раздевалку, тот тихо отметил: — Я тоже очень хочу. Не Принца даже… просто хорошую партию. Чтобы доказать, что не зря здесь. — Получишь, — уверенно поддержал Петя. — Ты больше всех спрогрессировал в этом году. Друг благодарно улыбнулся тогда, но список есть список, и его оставалось дождаться. Каждый день заканчивался теперь одинаково нервно: усталость до дрожи в ногах, горячий душ, домашние задания, короткий ужин и сон. Но теперь между Гуменником и Семененко снова, казалось, все было легко. Они опять были командой. А в воздухе уже витало предвкушение. Списки должны были появиться со дня на день. И каждый — от первого курса до выпускного — понимал: «Щелкунчик» — это не просто концерт. Это первый серьёзный шанс показать себя. Per aspera ad astra. В это же самое время, тремя этажами выше, в кабинете ректора шёл разговор, результаты которого Пете предстояло узнать лишь много позже. Николай Максимович сидел в своём кресле, слегка откинувшись назад, и смотрел на собеседника с той особенной смесью иронии и отеческой снисходительности, которую приберегал только для избранных. Собеседник его, главный преподаватель, участвующий в отборе студентов к концерту, стоял у окна, заложив руки за спину. В присутствии ректора он не позволял себе расслабленной позы. Спина прямая, подбородок чуть приподнят — выучка танцовщика, которая никуда не делась. — …и поэтому я настаиваю, чтобы Гуменника поставили на первую дату концерта, — закончил Морис. Голос ровный, но в нём чувствовалась сталь. — У мальчика идеальные линии, музыкальность и редкая для его возраста способность «петь» телом. Кирилл Пименов возможно сейчас технически сильнее, да. Но Принц — это не только прыжки, но весь образ полностью. Эмоция. Гуменник даёт именно это. Ректор медленно покрутил в пальцах авторучку. На его лице появилась лёгкая улыбка. — Ты очень настойчив, Морис. Я это всегда в тебе ценил. — Он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом. — Помнишь, как ты сам пришёл ко мне пару лет назад? Глаза горели, говорил, что готов пахать по двадцать часов в сутки, лишь бы остаться в Петербурге. Я тогда подумал: «Вот этот не сломается». И не ошибся. Морис чуть наклонил голову, как бы принимая комплимент. — Николай Максимович, я не прошу поблажек. Я прошу справедливости. Гуменник — мой лучший ученик на курсе. Если мы хотим, чтобы «Щелкунчик» выглядел не просто прилично, а по-вагановски, нужен именно он. Ректор отложил ручку и подался вперёд, опираясь локтями о стол. —Ты же сам говорил, что у него не лучшая стабильность. А есть мальчики, что пашут как проклятые над этим компонентом. И, между нами, родители уже начали баламутить приемную. Очень настойчиво. Морис на секунду сжал челюсти. — Первая дата — это лицо спектакля. Её должен танцевать Гуменник. Зрители влюбятся в него, поверьте. Я редко прошу. Ректор некоторое время молчал, разглядывая молодого педагога. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ты к нему очень привязан, да? — тихо спросил он. Морис не отвёл взгляда. — Я вижу в нём талант. Настоящий. Такой, который бывает раз в поколение. Я не хочу, чтобы он потерялся в конкуренции. Николай Максимович усмехнулся уголком губ. — Понимаю. Хорошо. Я поговорю с постановщиком. Премьера Щелкунчика будет за Гуменником. Второе выступление — посмотрим уже по репетициям. Но учти, Морис, списки должны выглядеть объективно. — Я понимаю. — И ещё одно. — он поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко. Положил руку на плечо Мориса, слегка сжал. Жест был одновременно покровительственным и интимным. — Ты сам-то как? Не перерабатываешь? Выглядишь уставшим. Морис чуть напрягся, но не отстранился. — Всё в порядке, Николай Максимович. — Если что — ты знаешь, где меня найти. Дверь всегда открыта. Особенно для тебя. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Морис кивнул и аккуратно высвободился из-под руки ректора. — Спасибо. Я не злоупотреблю. Когда дверь за ним закрылась, тот ещё некоторое время стоял, глядя в одну точку. Потом тихо проговорил себе под нос: — Растёшь, мальчик мой… Растёшь.