Держи улицы пустыми для меня

***

Ужасно. Отвратительно. В крайней мере безнадёжно. Невыносимо. Единственные определения, которые Леван теперь мог дать своему состоянию за последние дни. Ему хотелось кричать. Ему хотелось рыдать. Ему хотелось умереть. Но ничего из этого он не мог сделать. Он застрял. Словно в когтях на чьей-то ладони, скованный по рукам и ногам, больше не властный над своей дальнейшей судьбой. Даже дышать удавалось с трудом. И ни вырваться, и ни прекратить мучения. Просто ждать. И он ждал. Ждал, когда же уже Жене надоест эта игра в дочки-матери. Когда он наиграется со своей добычей и наконец его прикончит. Но ничего не происходило. Женя делал вид, будто так и надо, будто это абсолютно нормально — таскать его с собой по и так немногочисленным убежищам, врываться внутрь, убивать резидентов и как ни в чём не бывало идти дальше. И улыбаться, будто это ерунда. Будто ему совсем не жаль. Невинных, запуганных, стариков, женщин, детей. Никого. Хотя чего ещё ожидать от зверя. Леван ведь даже не знал. Нет, возможно, в глубине души он подозревал, кем Женя мог быть на самом деле. И несмотря на это продолжал носить ему горячий чай, пытаться согреть, отвлечь разговорами. Это ведь была банальная вежливость, он всего-то старался быть дружелюбным. Жалея, старался не задумываться. Но он не знал! Может, тем, кто убивал людей раньше, в том доме, откуда их забрали, был именно Женя. А он не знал. И продолжал носить ему чаи. При мысли об этом к горлу подкатывает ком, и Леван борется с приступом тошноты. Его душит вина, как бы он не пытался оправдываться.

***

Чем больше времени проходит, тем больше Леван уверяется в том, что он сам виноват в сложившейся ситуации, и вместе с тем осознаёт, что от его действий по большому счёту ничего и не зависело. Их всё равно бы забрали. Всё равно бы сдали на опыты, всё равно бы пытали. Разница лишь в том, что если бы он тогда игнорировал Женю, как все остальные, сейчас Леван был бы мёртв. Обвинять себя в том, что помогал кому-то — странно, чужеродно. Совсем не соответствует его менталитету. Он пытается и не может. Не получается. Но ещё хуже дела обстоят с тем, чтобы винить Женю в том, что он их вытащил оттуда. Обозначить это жалкое существование словом «спас» Леван не может. Он считает, что лучше ему было там умереть. Чтобы эти ученые в спец костюмах добили его, и он не видел того, во что превращается мир. Но Женю, кажется, всё устраивает. Леван никогда не видел его таким счастливым. Таким… умиротворённым. Он скучает по тому Жене. Который носил куртку, а не его рыжий свитер. Который стучал зубами от холода. Который страдал. Что ж, теперь они поменялись местами. Страдает теперь Леван. А Женя больше не дрожит. Дрожит теперь тоже Леван. От ужаса. Ощущая, как нечеловечески длинный прохладный язык касается порезов на предплечье, и стараясь не смотреть. Только не смотреть, не смотреть, несмотретьнесмотреть. ⋯ М͟ы̃ ж̦еͬ сͧо̉б̡а̝к̊и̕.̎ Н̟а̵ш͞а̢ с̚л̖ю͈н͇а̟ о̪б̵е͢зͭз̴а͎рͤа̏ж̂и̃в̳а̮е͜тͭ.̢⋯ А ещё, похоже, действует как анестетик. Или это у него уже отказывают нервные окончания от шока, потому что он еле сдерживается, чтобы не грохнуться в обморок. Голос Жени звучит не в ушах. Он в голове. И его нельзя заглушить. Это даже не язык. Это что-то необъяснимое, будто Женя теперь транслировал свои мысли ему напрямую в мозг. Понятия. Образы. Они не нуждались в переводах, в пояснениях. Они просто появлялись, будто его собственные. Его сознание сопротивлялось, отказывалось подстраиваться, и от каждого такого «контакта» у Левана темнело в глазах. Всё его человеческое естество неконтролируемо противилось сближению с Гостем — словно само тело и душа кричали, насколько это неестественно и неправильно. Так ему и надо. За то, что нашёл того, кто слабее, и позволил себе упиваться чувством превосходства. «Ну что, нравится?» — именно это, должно быть, думает Женя. Но отчего-то он этого не говорит и только осторожно проводит кончиками пальцев около раны — точь-в-точь как когда-то делал Леван, осматривая места, откуда были вырваны ногти. Леван вздрагивает и жмурится, когда острые когти случайно задевают его кожу. Как бы Женя ни старался не причинять ему боль, у него всё равно не выходит.

***

Бледный переводит взгляд с Жени на иностранца, и тот машинально сжимает пояс от украденной (хотя можно ли вообще назвать её таковой, если в живых из КЧСников, откуда они сбежали, никого не осталось?) винтовки на плече. Это что-то вроде соперничества самцов за самку, хотя уместнее было бы сказать за добычу. Не будь Жени рядом, жуткая огромная тварь не стала бы себя сдерживать и разорвала бы его на куски. Но Женя выше нее в иерархии. Он смертоноснее. Стоит Бледному сделать одно неправильное движение, и Женя воспользуется своей чёрной дырой без промедлений. О̊н͡а̮ будет недовольна, но любого Гостя можно заменить. Кроме Жени с его уникальной особенностью. Он гораздо важнее остальных и потому может избавляться от кого захочет. Ему наплевать. Бледный это знает. Менять своё удобное тело он пока не хочет и потому не станет идти на конфронтацию. Но он всё равно смотрит на дрожащего человечишку сверху вниз и растягивает рот в широкой улыбке, чтобы попугать. Просто потому что мудак. Из горла Жени раздаётся низкое, яростное рычание — настоящее звериное предупреждение, предназначающееся не ему, но от которого по коже Левана мгновенно проносится ледяной вихрь мурашек, а сердце принимается яростно биться о грудную клетку. Женя хватает его за запястье и тянет за собой прочь от Бледного Гостя, подальше от домов, в сторону полупустого города. На сегодня они закончили, им нужно найти ночлег на день. Или на пару дней. Как повезёт.

***

— Что ты..? На местах, где раньше были тёмные длинные жуткие когти, теперь в лунном свете блестят свежие кровоточащие раны. Леван смотрит на них и не понимает. ⋯ Я̠ оͯтͤо͠р͛в͝а͝лͬ и͠хͪ,̩ ч͞т͝о̴б͠ыͤ с̔л͡ў͠ч̮а͞й͞н͞оͯ т͡ё͞б͝я͝ н͡ё͞ п͠о͡р̼а͇нͭи͠т͟ь͂ ⋯ Он оторвал себе когти. Конечно, они и так ему были без надобности, с таким-то оружием в животе. Но всё же… Раньше это было не больно. Он ненавидит боль, но будет продолжать это делать, рвать регенерирующую плоть с мясом, только бы Леван перестал так дрожать рядом с ним, только бы посмотрел на него как раньше. До трансформации в супер-Гостя. Женя пытается показать, что, несмотря на свою хищническую природу, не причинит ему вреда, но ничего не получается. Несмотря на разрушенный языковой барьер, Леван не слышит его. Не хочет слышать. Он сжимает его прохладные пальцы в своих и сочувственно щурится, не понятно кого жалея — себя, его, или того, каким он был раньше. Он скорбит. Женя молчит и не говорит ему, что никакого «хорошего Жени» не существовало. Он никогда не был хорошим. Ему всегда было плевать на других, он врал, он убивал, и он никогда ничего не делал, чтобы кому-то помочь. Его первый добрый в жизни поступок для Левана обернулся худшим кошмаром. Как и всегда, всё что он мог делать — это только приносить окружающим страдания. Женя берёт чужую ладонь и прикладывает к своей щеке. Закрывает глаза и трётся о тёплую кожу. Чтобы показать, что, пусть он и хищник, он признаёт Левана хозяином, если это его успокоит. Потому что он эгоист. Он хочет, чтобы Леван жил, несмотря на боль. Тот всхлипывает. — Т…ты так похож на себя прежнего… Конечно. Ведь он и не менялся. И чем скорее Леван это примет — тем лучше.

***

⋯ С͏лͪуͣш̌а͋й̕.͑.̎ Яͦ.͒.͝ П͝р̃оͅс̃т͟и̚,̟ н͛о̂ м̷н̬е̜ н͒уͧж̚н̽о̽ з̀а̚л̌е͘ч͉и̍т͠ьͧ т̽в͈о͗и̅ р͗а̲н͝ы͘.ͧ Т͗ӹ и͌хͣ р̍а̒зͮб̓еͯр̵е̺д͊и̚л͐,̅ ӥ̾ я̙ б̚ӧ͠ю̥с́ь̢,ͬ к͘а͢к͟ б̂ы͠ и̕н̀ф̩е͜к͆цͅиͨя̛ н͜е͔ нͨа̼чͣа̨л̈а̒с͠ь̂.͋ Т͠ыͫ.́.̑ п͋о̃ӟв͇о́л͠ѝ̎ш̝ь͘?̗ ͘ ̿⋯ Отсвечивающие красным в темноте глаза смотрят жалобно, и, если раньше Леван легко бы поверил, теперь он знает лучше. Демонстрируемые Женей эмоции намеренно преувеличены, это кажется таким очевидным. Если он вообще способен на настоящие человеческие эмоции. Пф, актёр. Но раны и правда горят. Может, он и хотел умереть, но, во-первых, не так долго и болезненно, а во-вторых, что бы он сейчас не ответил, Женя всё равно не примет отказ и сделает по-своему. Так что лучше согласиться как всегда, ему же лучше. И Леван со вздохом даёт добро. Но на полпути останавливает, приложив пальцы к чужим губам. — Только без языка. Женя на мгновение замирает, хлопает глазами, а потом понимающе кивает. И Леван убирает руку. Закрывает глаза и тут же чувствует осторожное прохладное прикосновение к своим губам. Женя целуется так, будто боится его спугнуть — медленно, неуверенно. Словно не знает что делает, и Леван, поначалу не собиравшийся помогать, сдаётся и подаётся всем телом вперед, намекая быть поинициативнее. У них тут, вообще-то, задача стоит не полобызаться, и чем быстрее они закончат, тем лучше. И в учителя секс-просвета для нежити Леван не нанимался. Они вообще могли бы всё гораздо быстрее сделать другими способами. Это Гостю в башку что-то ударило, так пусть тогда возьмёт себя в руки и сделает всё как надо. Женя хватается за его футболку — единственную родную вещь, которая осталась у Левана после побега. Джинсы и кофту забрал себе Женя на замену старой, запачканной в крови убитых КЧСников, а серьга осталась где-то там, забытая в процедурном кабинете. Поверх футболки на Леване теперь жёлтый костюм защиты, и он прекрасно справлялся с тем, чтобы отпугивать как людей, так и Гостей. Сейчас, в оглашающей дневной тишине, от их каждого движения он неприятно шуршит в ушах. Женя держит обещание и не суёт свой змеевидный язык ему в горло, что уже радует. Вместо этого аккуратно проходится по отверстиям изнутри и старается как можно естественнее двигать губами дабы затронуть все ранки снаружи. Словно хочет создать видимость настоящего поцелуя. Леван позволяет себе ненадолго представить, что он целуется с тем, прежним Женей. Как тот стремится прижаться поближе, желая ухватить хоть капельку тепла, как допускает ошибки из-за неопытности. Не то чтобы Левану приходилось об этом фантазировать, но, видимо, когда-то он всё же себе это представлял, потому что мысль кажется знакомой. Может, в шутку, когда задавался вопросом как именно ощущаемый Женей холод отражается на его теле. И согрелся бы он от неких активностей… Тогда мёрзнущий паренёк казался ему в каком-то роде милым. Женя отрывается от его губ и выдыхает. Леван открывает глаза и видит, как тот, опираясь на его плечи, пытается отдышаться. Отросшая мокрая чёлка падает на глаза и пылающие щёки, и выглядит Женя, в его одежде, до безумия сенсуально. Так старался, аж выдохся, бедняжка. — Ты в порядке? Женя поднимает на него блестящие от слёз глаза, скулит и прижимается лбом к его ключицам. ⋯Я̠ л͚юͪб͠л̣ю͠ тͪёͅб̸я͜.ͦ.͉.⋯ Леван удивлённо втягивает воздух. Похоже, он действительно в это верит. И не шутит, не обманывает. Так вот в чём дело. Он убедил себя, что… Леван мягко, но настойчиво обхватывает чужие предплечья, но Женя не хочет отцепляться, а только сжимает футболку крепче. Тогда он горько вздыхает. — Ты же понимаешь, что это — не любовь? Он имеет в виду не поцелуй. Он имеет виду всё это — их ситуацию, отношения, поступки. Это ненормально, это так не работает, так не должно быть. Дыхание Жени сбивается, и он упрямо восклицает: ⋯ А́ ч͡т̽оͥ т͝о͠г͞д͓а͞?̳!̅ Я̸ н͠ӥ͞к͠о͒г͝д͞а̏.͞.͠ н͝и͗к̫о͋г̦д͠а̣ н͝е͞ ч͞у̦в͞сͩт͡в̅ӧͮв͝а͠л͝ п͡ӧ͞до͡б͆н͡ӧ͠е͠!͔ Н͏и͡к̽т͝о͠ н́и͝к̪о̗гд͠а̅ н͠е͔ о̫т͝н͞о͡с͝и͆л́с͡яͧ к͠о͝ м͞н̯ѐ͡ тͨа͞к͠,͚ к͝а͞к͇ т͠ы̪.̥ С̭ тͣа͠к̓и͠м͞ т͝ё͝п͇л͝о͠м͖.͡ Ӵͅт͂о͝ э͝т͟о͆,̦ е͠с͞л͡и̶ н͝е͡ л͊ю̔б͝ӧ͡в͞ь͝?̄ !͑ ͠⋯ Он задыхается. Наверное, это эквивалент плача у Гостей. Леван кладёт руки ему на спину и гладит по плечам, по голове. Лишь бы успокоился. У него нет ответа на его вопрос. Может, тот и прав. Может, это самое близкое к любви, на что он способен. И пусть Леван знает, что это не настоящая любовь, Женя не знает. И вряд ли уже узнает. Пусть думает что хочет. Леван не желает делать ему больно. Никогда не желал. Как всегда, он ему позволяет.

***

Город горит. Женя смотрит холодно — ему плевать. Пускай хоть весь мир сгорит, главное, что они вдвоём останутся стоять на его пепелище. Взгляд Левана отчуждённый, словно он тоже неосознанно уже перестал считать себя частью человечества. Словно есть они, и есть все остальные. Эти люди отвергали его, калечили, смотрели как на что-то, не достойное жить. Пусть горят. Мысли о милом друге уже не отзываются у него внутри ничем. Он более чем уверен, что тот уже давно мёртв. Да и, если быть полностью честным, не были они так уж близки. Его семья далеко от всего этого ужаса. А он застрял здесь. И он уже не тешит себя надеждами, что когда-нибудь вернётся назад в Грузию. Женя его не отпустит, а Женю не отпустит О̊н͡а̮. А, может, всё это дошло и дотуда, и тогда уж тем более не было смыла о них переживать. Вовремя они успели смыться, прихватив всё, что смогли утащить из разграбленного кем-то до них магазина. Жене не нужно питаться человеческой едой, его дыра вполне насыщается тем, что поглощает во время выполнения Е̉ё͌ указов. А вот Левану нужно готовить. Ему нужна кухня, и, желательно, без трупов поблизости. Они как раз проходили мимо их бывшего прибежища. Проём зияет пустотой. Дверь вырвана из петель и лежит под ногами. Очевидно, Бледный Гость добился чего хотел. Кое где видны тёмные пятна крови, но самого тела домовладельца нигде не видно. Прекрасно. Женя щёлкает выключателем. Свет, кран, плита, радио, телевизор — всё работает. Леван тяжело вздыхает, сбрасывает рюкзак и винтовку с плеч на пыльный ковер и уходит в родную кладовку, чтобы найти инструменты и поставить дверь на место.

***

— Жэна? Ох, чёрт, прости… Жен’ья? Он так давно не звал его по имени, что забыл как оно выговаривается. Всего-то хотел спросить не уходят ли они в ближайшее время на очередную «зачистку», чтобы не пришлось оставлять готовку на полпути. Но тот вздрогнул плечами и вдруг… захихикал? Таким Леван его ещё не видел. Что, его акцент настолько ужасен? Это сложное для грузинского языка имя! Но не успел Леван оскорбиться или обиженно уйти, как его остановила внезапно прозвучавшая просьба: ⋯ П̽о͘в͝тͅо͞ри͑ е͂щ̃ё̕ р̣а̥з͆?ͩ ͝⋯ — Э… Жен’ья? ⋯ Н̸е̉тͅ!̖ С͝к͟а̥ж̚и͔, к̚а͝кͭ вͅ п̪еͣр͡в͟ӹ͠й͇ р̥а̫зͫ!͠ П̯о͊ж͢а̣л̔у̤йͮс̅т̕а͉.̻⋯ Иностранец недоуменно хмурит брови. Он издевается? — …Жэна? Да, он определённо смеётся. Такой счастливый. Мудила. В голове проносится Женина фраза, которую тот сказал в очередной бесплодной попытке его утешить. Н́е́ с͝т͘р͑а͐шͭн͑о̾,̩ е͝с̆л͝и͔ т͜ыͨ н͉еͤ ӵ̃ӳ͐в͂с̨т̮в̄у̿е̏ш̕ь͏ т͉о͢ѓоͪ ӝеͨ.̖ С̃о̚ в͊р͠ё͚м͝е͌н͘е̅м̃ т͜ы͒ м̿е̘н̋яͧ п̕оͬл͔юͧб̽и̚шͦьͬ.̞ Как бы кошмарно она не звучала, сколько бы ужаса не наводила, возможно, у Левана действительно не было иного выхода. В этом доме безопасно, и есть подвал. В случае непредвиденно-предвиденной ситуации внизу их всегда будет ждать О̊н͡а̮. Наверное, ему стоило начать привыкать к такой около-нормальной жизни. Возможно, только так ему станет легче.

***

Ему не жаль приходящих в их дом людей в поисках убежища. Он теперь считает это чем-то вроде естественного отбора. Им просто не повезло. Люди в целом вытянули короткий конец и проиграли. Левану тоже не повезло, но у Левана есть спасительный круг. С Женей он чувствует, что сможет найти своё место в новом мире, построенном на костях погибшего человечества. Он хочет смотреть его глазами, видеть то же, что видит он. Ту же надежду, которую, как тот уверяет, дал ему сам Леван. Он хочет жить.

***

— Как ты это сделал? ⋯ Ч͠т̕оͥ с̨д̪елͬа͞л̺?̹⋯ Пару часов назад они вернулись с очередной вылазки. Женя только что вышел из ванной, смыв с кожи и одежды брызги крови. В комнате он застал Левана сидящим на кровати: тот запустил пальцы в волосы — в точности так, как, будто целую вечность назад, делал сам Женя, хотя с тех пор прошло всего пару недель. Обеспокоенно опустил руку тому на плечо, пытаясь хоть немного поддержать. Первобытный страх внутри Левана никуда не делся, быть рядом с Гостем по-прежнему было страшно, и каждое прикосновение заставляло его вздрагивать. Но холод чужой кожи действительно успокаивал. На месте ногтей снова блестели свежие раны. Леван поднял заплаканные глаза и встретился с алыми, пугающими, но смотрящими с такой нежностью. — Как ты смирился? Как так легко принял новую жизнь? Ты же хотел умереть! ⋯Я̝ х͡о͝т̉е͞л͠.͞ Х͏о͞т̿е͟л̹ п͠рͯё͆кͫрͫа͞тͭи͞тͮь͠ с͝в̎ӧи͗ с͊т͠р̓ӑд͞ӓнͨи͞я͞.ͅ Ӓ͡ п͞о͝т͝о͠м͡ т̎ы͡ с͡к̐а͝ӟ͠ӓ͗л͘,͋ ӵͤт͝о͡ м͠ы͒ в͝м͞е͗с͠т͠е̝,͡ ч͠т̐о͝ я͞ н͡е͝ оͭд͒ѝ̄н̩,̐ и͝ я͞ по̍вͥѐ͝р͠и͠л͝.͞ Ӥ͡ х͠о͒л͟о̀дͮ о͠т̍с͠т͞ӯ̚пͪи͂л͞.͠ ⋯ — Ну и бежал бы один. Ты же добился своего! Почему не оставил меня там? ⋯ Т̔о͘л͚ь̘кͬӧͥ т͘ӹ́ м̷о̑гͫ д͈ӓт͢ь͖ м͋н͢ѐ̕ т͊е̕плͥо͇,̄ и͉ я͗ о̭с͢тͅа͇л͙с́я͂.̃ Р͕е͢ш͞и̔л̐,ͭ ч͞тͥо͞ г̧о̃т͢о̵в͌ н͓а͠ в͢с͠ёͮ,̖ е̔с̵л͊иͩ э̴т̳оͧ п͊о̏м̭о̙жͭе͒т͜ уͅд͡е̛р̵ж̜ӑ͝т̢ь̖ т̂е̚б͕я̾ р̱я͐д͏оͮм͢ с̗о͚ м͝н̻о̫й̯.̟ П͝уͅсͦть̧ д͊а̃ж̹е͟ пͯр̎иͥдͮё́т̷сͮяͤ с̜т̖а̯т̾ь̶ м̻о̤н̠с̈т͉р̝о͜м̽,͛ ѐͅс͞л͑ѝ͞ э͂тͅо͆ п̉ӧ͠м̑оͪж̀ё̄т̟,͟ я̷ с̨т̘а͠н͡уͩ.ͭ Рͫа͕д̏и͑ т̕е́б̛я̗.͏.̙ ⋯ Эгоизм в высшей степени. Леван не просил его идти на такие жертвы. Женя не герой и почестей не достоин. Но он всё равно благодарен. Женя единственный в этой гребаной стране, кому было на него не насрать. Кто пытался сделать хоть что-то. Гораздо проще было умереть. Гораздо проще было сбежать, как он делал много-много раз до этого. Бросить Левана, привычно сбросить с себя груз ответственности и идти дальше, наконец, свободно. Но он выбрал его, эту судьбу, эту жизнь с ним. Он тоже застрял здесь. С ним. Вместе. — Что мне делать? Почему у меня не выходит, как бы мне не хотелось? ⋯ Ӭ́т̡ӧ̞ пͅо͜тͪо̋м́у̚ ч̇т͝о̑ д̚а͘ж͖еͣ е̑сͦл͌и͝ г̙о̍л͝о̒в̏о̠йͮ т̋ы̥ п̋о͜н͘и̿м͎а́ёш͛ь̅ ч̍т́о̢ п̥р̇о͌иͅс̰х͝оͧд͋и͢т͌,͉ тͅв͆о̐я̳ пͫс͜ѝ̓х̿и̚к͜а̑ п̄р̏о̑д͝о̂л̭жͦа̑ӗ̄т̔ с͞о͘п̀рͪоͧт̟ѝ͕в̓л͘я́т̿ь̲с̷я̕.̅ Т̔е̕б̩е͝ н̎у̊ж̞нͦо̤ в̳с̣е̍ѓо͝ л̃и͒шͭь̼ ё͊ё̇ д̬о̹л̥оͯмͯа͗т̕ь̰.͝ И̯ тͣе̐б͑еͩ с̕т͝а̓н͝е̍т͑ л̣е́ѓ͝ч̌е̯.͏ С͜л̉оͬм͠а͠е̺ш̋ь̕с͙я̇ р̄а̏д͠и̓ м͠ӗ̦н͡я͝,̃ Л̦е̐вͅа̕н͡чͅи̕к͕?ͣ ̾ ͠⋯ Женя говорит совершенно серьёзно. Но такие ужасные вещи он произносит с пугающей лёгкостью — почти небрежно, словно речь идёт о чём-то обыденном. И игриво-сочувственно улыбается. Потому что по-другому сопереживать просто не умеет. Для него всё действительно просто. И он прав. Как бы бесчеловечно всё это не звучало, он прав. Если Леван хочет жить, по-настоящему начать жить, у него нет выбора. Он должен сломать себя. После продолжительной паузы он тянет Гостя за ткань кофты. И шепчет. — Поможешь? Женя не ожидал. Улыбка пропадает с его растерянного лица. А затем его глаза загораются. И он бросается вперёд, и вмиг опрокидывает Левана на кровать, как делал много раз до этого, чтобы понежится в его тепле, чем напоминал скорее ящерицу на солнце, чем пса, о чьём сходстве всё не прекращал талдычить Бледный. Слова Левана расшифровываются как «делай что хочешь», и Женя понимает их правильно. Он наваливается своим весом сверху и тут же придавливает его руки к стиранным простыням, словно боясь, что тот передумает. Как будто его бы это остановило. В прошлые разы не уточнял у Левана что он думает. С чего бы думать об этом сейчас, когда ему предоставили полный карт-бланш? Холодные пальцы пробираются под футболку и водят по животу — Жениному любимому месту, конечно, своего-то он давно лишился, — и Леван молчит и не сопротивляется. От прикосновений на коже образовываются мурашки, но в такую жару это даже приятно. Женю трясёт от нетерпения, но он всё равно не может удержаться, чтобы не изучить всё его тело. Он тянется к резинке его нижнего белья и одновременно с этим приникает к чужим губам с отчаянным остервенением. На этот раз у него явно включились животные инстинкты — все движения выверенные, властные, теперь он знает, что делает. Знает, и сдерживает себя. Он так аккуратен, что даже хватка такая, что синяков не оставит, хотя при желании Женя с лёгкостью мог бы сломать ему руку. Но он касается так, словно не хочет овладеть, а будто боготворит. Каждый поцелуй горит холодным огнём на коже. И когда Женя всё таки входит в него, Леван не чувствует ни боли, ни жжения. Он ощущает только наполненность и слегка неприятную прохладу, но и она вскоре испаряется. То, что внутри — явно не что-то человеческое, но Леван не хочет смотреть, что бы это ни было. Он предполагал, с чем мог столкнуться, и не удивлён, и не шокирован. Супер Гости, в конце концов, отличаются от людей. Женя терпит и зачем-то, видимо, ждёт, когда партнёр привыкнет. Тяжело дышит, зарывшись в его волосы, и прижимается как можно ближе. Леван нетерпеливо обхватывает его щёки и увлекает в грубый поцелуй, намереваясь согреть и рассчитывая, что у того наконец сорвёт крышу. В каком-то смысле это срабатывает, потому что Гость действительно отбрасывает попытки держать язык при себе и пускает его в горячий рот, сцепляясь с чужим в танце на доминирование. Странным образом, Левану даже не противно. Он проводит кончиком своего языка по всей нечеловеческой длине Жениного и запускает в отверстие посередине. Чёрт знает, для чего Гостям нужна эта продолговатая дыра по центру языка, он не знает ни одно животное с такой физиологической особенностью, но кто ж эту природу знает. Из горла Жени раздаётся стон и он, наконец-то, начинает двигать бёдрами, не отрываясь от поцелуя. Совсем не то. Леван ждал боли, унижения и животного доминирования. Это должно было быть актом насилия. Но с каждым толчком внутри него растёт ком возбуждения. Ему хорошо, ему так блядски хорошо, что он по-девичьи хнычет и выгибается навстречу. И молит Женю о чём-то. Прекратить? Ускориться? Довести начатое дело до конца? Да! Чтобы он наконец закончил то, за что взялся. Раз решил спасать, то спаси! Пожалуйста, пожалуйста, Женя… А Женя, вместо того, чтобы ударить, переплетает их пальцы вместе, целует шею, вместо того, чтобы укусить, и шепчет, хотя должен рычать. Шепчет его имя, что любит, что ему жаль, что никогда не бросит. Два образа — прошлый Женя и нынешний, — сливаются перед ним в один. И это ломает Левана сильнее, чем могло бы сломать любое насилие. Он чувствует взрыв внутри себя, видит, как перед глазами вспыхивают искры, и он отпускает. Всё отпускает. Женю, себя, прошлое. Больше ничего не имело значения. Не важно, что Женя его не любил по-настоящему. То, что испытывает к нему Леван, тоже нельзя назвать любовью. Но это не страшно. Он вообще не уверен, что в таких трагических обстоятельствах можно создать хоть что-то здоровое. А того, что между ними, хватит, чтобы вместе войти в новую жизнь с надеждой. Это только начало. В новом мире у них будет полно времени. Они научатся друг друга любить. Он отпускает, и чувствует до боли знакомые руки, что не дают ему упасть. И открывает глаза.