У солдат нет чувств

      Две пули, два солдата, один предатель.       Соуп не видел, как убили Гоуста и Роуча, но ежедневно проживает их смерти в кошмарах. Пелена ада натягивает виски, во рту сухо, от жара и пота нечем дышать.       Гоуст целует его в висок, Гоуст обнимает его за талию, Гоуст смотрит на него пустым взглядом, лёжа на выжженной земле.       Их тела уничтожил огонь, но Соуп продолжает смотреть в мёртвые карие глаза, не смея оторваться.       У солдата со шрамами на лице светлые волосы и маска с черепом. Вместе с ним на базе живёт немецкая овчарка, в их общей комнате пахнет собачьим кормом и одеколоном.       Соуп вдыхает знакомый запах глубже и запрещает Прайсу кого-то к нему подселять.       Он заботится о псе и не стирает простыни.       Неделю назад Гоуст спал вместе с ним, сдвинув кровати и касаясь спины мощной грудью. Сегодня они всё ещё сдвинуты, но рядом никто не ложится.       В общей зале стоят два портрета в чёрных рамках, Газ уже второй день пропускает завтраки, однако Соуп впервые за все годы их дружбы даже не заходит его проведать.       Он плохой товарищ и плохой любовник: вина сжирает одновременно с горем.       Ему некому рассказать о том, что именно произошло. Гоуст умер, а признаться в их связи так и не получилось.       Овчарка теперь спит в ногах и ест только с рук; когда она скулит по ночам, Соуп плачет и проваливается в ненавистный кошмар.       У него есть винтовка, но он не может из неё выстрелить. Пальцы дрожат на спусковом крючке, сердце бешено бьётся в рёбра, так и норовит пробить их и выскочить наружу.       Он лежит в кровати, Гоуст лежит в земле. Между ними сотни километров и целая непрожитая жизнь. Стоит закрыть глаза — и всё повторяется.       В общей комнате базы кто-то из новичков шутит о том, что у солдат нет чувств. Соуп хмуро кивает, но язык вязнет, когда он пытается согласиться.       Чувств нет, и нечто в груди разбивается на тысячу болезненно острых осколков, разрезающих кожу даже при слабом касании.       Новые берцы Гоуста стоят у кровати, чистая пара джинсов лежит в шкафу. Трусы и носки висят на батарее в ванной, бритва и зубная щётка засунуты в матовый стакан у крана. Все вещи тут, а его нет. Соупа трясёт от несправедливости, губы дрожат.       С каждым днём состояние ухудшается, с каждым днём он всё меньше живёт и всё больше существует.       Последняя миссия даётся проще обычного: впервые за несколько месяцев в груди — приятная пустота и спокойствие.       Пара метров бегом по городским плиткам, оглушающий взрыв и металлический привкус крови на языке.       Он не слышит Прайса и не смотрит на полупредателя. Гоуст протягивает руку и насмешливо хмыкает под балаклавой. — Ты задержался, придурок, — наигранно раздражённо бормочет хриплый шёпот. — Мог бы и пораньше прийти. — Мог бы, — еле слышно соглашается Соуп и сжимает крепкие пальцы. — Извини, я был нужен тут.       Гоуст резко качает головой, в его глазах прыгают лукавые искорки: — Неправда. Прайс и без тебя бы справился. А теперь он отомстит Макарову.       Один хмыкает, второй не верит в происходящее. Они — одно целое, пусть и были временно разделены; разница между смертями — меньше двух месяцев. — Пусть мстит, я… я просто хотел к тебе, — устало-стыдливо признаётся Соуп, его пальцы скользят на крепкую призрачную талию.       Поцелуй не первый, но бесконечно желанный: семь мучительных недель без касаний выливаются в жаркое, нежное столкновение. Язык Гоуста лениво пересчитывает зубы и проникает глубже — не требует, просит раздвинуть губы шире.       Он в привычной предсмертной форме, продолжает сжимать винтовку, как приклеенный. Череп игриво улыбается беззубым ртом.       Смерть пахнет землёй, посыпанной пеплом утраты, металлом коварной пули и обжигающе кислым потом, что насквозь пропитал футболку. Между вздохами звучат невысказанные признания, у кромки угольно-чёрных зрачков прячется мучительно желанная правда. — У солдат нет чувств, — знакомый шёпот скользит по виску и уху, облизывает мочку и утыкается в изгиб шеи. — Но я тоже хотел к тебе. Всегда хотел, бесконечно сильно. Прости меня. Прости за то, что оставил и не смог быть рядом тогда, когда ты во мне нуждался. За то, что столько ночей мы были в разлуке. За то, что не поцеловал тебя перед расставанием и не смог вернуться. За то, что мы с Роучем умерли, а ты остался жив.       В предсмертном бреду Соуп обнимает Гоуста и окончательно покидает реальность; вместо извинений с губ срываются предательские всхлипы.       Они на базе, в своей комнате, сидят на кровати и разговаривают. Овчарка лежит у двух пар ног и лениво зевает.       Никто не умирал, разлуки никогда не случалось. — Я тебя прощаю, Саймон. Разумеется, я тебя прощаю, — шепчет Соуп, глаза его закрываются, дыхание выравнивается.       В комнате всплывает бледное лицо Прайса, а затем исчезает. Звуки тают, всё вокруг рассеивается.       В конце концов остаются лишь они с Гоустом, их вечная любовь и бесконечные звёзды.       Миссия завершается, пальцы сплетаются, чтобы больше никогда не разъединяться.       У солдат есть чувства.