Там, где кончается свет

--- Крепость пала за два часа до рассвета. Это была не победа — это была резня. Цзян Чэнь не брал пленных. Он даже не отдавал приказа — его люди просто знали. После Лотосовой пристани, после того, как Вэни вырезали их семью, их слуг, их соседей, никто не ждал пощады. Мечи падали, кровь текла по каменным плитам главного зала, и Цзян Чэнь шёл вперёд, не оглядываясь. Лань Ванцзи шёл рядом. Они не говорили друг с другом последние три дня. Слова кончились ещё тогда, когда они нашли сожжённую деревню, а потом ещё одну, а потом поняли, что следы ведут сюда. В эту крепость. В ту самую, о которой молчали даже перебежчики, потому что те, кто входил сюда живыми, выходили уже не совсем людьми. Вэнь Жоханя нашли в тронном зале. Он сидел на возвышении, окружённый своими личными стражами, и даже сейчас, с мечом у горла, он смотрел на Цзян Чэня с той же надменной усмешкой, что и тогда, у стен Лотосовой пристани. — Цзян Чэнь, — произнёс он, растягивая слоги. — Поздравляю. Ты отомстил за своего отца. За свою мать. Как благородно. Цзян Чэнь поднял меч. — Где он? Вэнь Жохань усмехнулся. Неторопливо поправил ворот, стряхнул невидимую пылинку с плеча. Он знал, о ком речь. Знал с самого начала. Но его глаза смотрели на Цзян Чэня с ленивым, почти скучающим интересом. — Твой пёс? — переспросил он. — Ах, Цзян Чэнь... ты даже не знаешь, жив ли он ещё, а уже требуешь? Разве так ведут переговоры? Цзян Чэнь замахнулся, но Лань Ванцзи перехватил его руку. — Не сейчас, — тихо сказал Ванцзи. — Сначала он заговорит. — Он заговорит, — прошипел Цзян Чэнь, прожигая Вэнь Жоханя взглядом. — Клянусь, он заговорит. Вэнь Жоханя увели в соседнюю комнату — бывшую ритуальную залу, где ещё пахло ладаном и кровью. Там не было столов для пыток. Там были только стулья, свет факелов и три человека: Вэнь Жохань, Цзян Чэнь и Лань Ванцзи. Цзян Чэнь не стал тратить время на угрозы. Он вытащил кинжал — короткий, с узким лезвием, тот самый, которым когда-то Вэни убили его мать. Вэнь Жохань узнал рукоять. Его бровь дрогнула — только на мгновение. — Я спрошу ещё раз, — сказал Цзян Чэнь. — Где он? — Ты можешь убить меня, — Вэнь Жохань говорил спокойно, как на прогулке. — Это ничего не изменит. Твой щенок уже мёртв. Или ещё нет? Я не следил за часами. Цзян Чэнь вонзил кинжал ему в плечо — не глубоко, но точно. Вэнь Жохань дёрнулся, но не вскрикнул. Только губы сжались в нитку. — Где? — повторил Цзян Чэнь. — Нижний уровень, — выдохнул Вэнь Жохань сквозь зубы. — Там много камер. Ищите. Может, угадаете. Лань Ванцзи шагнул вперёд. Он не любил пытки. Но сейчас в его руках была тонкая игла, которую он достал из своего рукава. В медицине такие иглы использовали, чтобы возвращать чувствительность в мёртвые конечности. Здесь она должна была сделать обратное. — Камера девятнадцать, — сказал Ванцзи, наклоняясь. — Или восемнадцать? Ты забыл, господин Вэнь? Он вонзил иглу под ноготь указательного пальца Вэнь Жоханя. Медленно. Очень медленно. Вэнь Жохань зашипел. Его пальцы скрючились, но он не сломался. — А может быть, — повторил Ванцзи, поворачивая иглу. — Пятнадцать? Десять? Твои люди запишут номера. Я знаю. Ты умный человек, господин Вэнь. Ты должен помнить. Кровь выступила из-под ногтя, потекла по пальцу. — Девятнадцать, — выдохнул Вэнь Жохань. — Камера... девятнадцать. Цзян Чэнь схватил его за ворот: — Если ты врёшь... — Тогда вернётесь и доделаете, — голос Вэнь Жоханя сел, но в глазах всё ещё горело что-то тёмное, неугасимое. — Только быстрее. Я слышал, он продержался дольше всех. Но даже у него есть предел. Они выбежали из залы, оставив Вэнь Жоханя на полу — с кинжалом в плече, иглой в пальце и усмешкой, которая так и не сошла с его губ. --- Подземелье встречало их запахом. Это был не просто запах крови и нечистот. Это был запах того, что здесь люди умирали долго. Он въелся в камни, в воздух, в факелы, которые воины Цзян зажгли, чтобы осветить путь. С каждым шагом коридор становился всё уже, потолок опускался всё ниже, а стены — влажнее. Лань Ванцзи шёл молча. Раз. Два. Три. Четыре. Он считал шаги. Не потому, что хотел запомнить дорогу. Потому что если не считать — он начнёт думать. А думать нельзя. Думать — значит представить, что они увидят за дверью. Представить — и остановиться. Двадцать три. Двадцать четыре. Рядом тяжело дышал Цзян Чэнь. Не от усталости — от напряжения. Лань Ванцзи слышал, как стучит его сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Он сам не знал, бьётся ли его собственное сердце так же. Он запретил себе проверять. — Камера девятнадцать, — голос одного из воинов дрогнул. — Господин Цзян, здесь... может, нам сначала... — Открой. Дверь была тяжёлой, окованной железом, с маленьким окошком, затянутым решёткой. Один удар мечом — и замок лопнул. Второй — и дверь со скрежетом отворилась внутрь. Воздух из камеры ударил в лицо. Лань Ванцзи почувствовал его вкус на языке: ржавое железо, гниль и что-то сладковатое, от чего желудок сжался в спазм. Запах разложения. Запах того, что уже начало умирать, но ещё не умерло. Он переступил порог. Под ногами хлюпнуло. Крови было так много, что она не впиталась в камень. Она стояла лужами — чёрными, маслянистыми в свете факелов. Свежая смешивалась с запекшейся, и каждый шаг отдавался влажным чавкающим звуком. Она была везде. На полу. На стенах — разводы, как будто кто-то пытался опереться и оставлял кровавые отпечатки пальцев. На цепях, которые тянулись от потолка к центру камеры. Человек висел. Он едва касался пола пальцами ног, обе руки подняты вверх, прикованные так, что плечи были вывернуты. Тело обвисло безвольно, как тряпичная кукла. Волосы, спутанные и слипшиеся, закрывали лицо чёрным занавесом. Одежды почти не осталось. То, что висело на нём клочьями, нельзя было назвать одеждой. Вся открытая кожа представляла собой сплошное месиво: полосы от ударов, круглые ожоги, глубокие порезы, которые не успели затянуться, потому что их открывали снова и снова. Лань Ванцзи остановился. Он смотрел на эту фигуру, и где-то глубоко внутри него что-то треснуло. Тихо, беззвучно, как трескается лёд на реке, когда под ним начинает течь слишком горячая вода. Тридцать девять. Сорок. Он снова начал считать. Шаги? Капли? Неважно. Сорок один. Сорок два. — Вэй Ин. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их остановить. Голос был чужим — хриплым, как будто он сам провёл здесь дни, крича. Цзян Чэнь уже был рядом. Он подбежал — споткнулся о собственную ногу, едва не упал, но удержался. Схватил висящего за лицо — слишком резко, слишком сильно. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало. Лань Ванцзи видел, как ходит ходуном его плечи, как он дышит — рвано, часто, как загнанный зверь. — Вэй Ин, это я. Я здесь. Я пришёл. Слышишь меня? Голос Цзян Чэня ломался. Он не плакал — он ещё не дошёл до слёз. Но в его голосе было что-то хуже слёз. Ужас. Чистый, бездонный ужас человека, который боится, что опоздал на секунду. Он приподнял лицо Вэй Иня, заставляя посмотреть на себя. Веки дрогнули. Глаза открылись не сразу — мутные, ничего не видящие. Несколько долгих мгновений они смотрели сквозь Цзян Чэня, в никуда, в пустоту, в то место, где прячется разум, когда тело уже не может терпеть. Зрачки медленно, очень медленно сфокусировались. В них не было радости. Только боль. И ещё что-то — дикая, звериная настороженность. Тень, которая не могла поверить, что свет вернулся. Губы, потрескавшиеся до крови, шевельнулись. — ...Чэн? Голос был неузнаваем. Тонкий, слабый, едва различимый. В нём не осталось ничего от того смеха, который когда-то разносился над Лотосовой пристанью. — Да, я. Сейчас, сейчас, я тебя сниму. — Цзян Чэнь заметался, вцепился пальцами в звенья, дёрнул — бесполезно. Цепи даже не скрипнули. Он обернулся к дверному проёму, где толпились его люди, и заорал: — Эй! Найдите чем срезать цепи! Живо! Мечом нельзя, он под ним висит! Кинжал, пилу, что угодно! Голос сорвался на последнем слове. Руки всё ещё тряслись. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Бесполезно — плечи выдавали. Лань Ванцзи не двигался. Он смотрел на руки Вэй Иня. Цепи не были просто железными. Внутри звеньев, с внутренней стороны, впаяны короткие острые шипы. Ржавые. Грязные. Они врезались в запястья, в кости, в сухожилия. Кожа вокруг — чёрная. Кровь сочилась по рукам, капала на пол. Кап. Лань Ванцзи услышал этот звук. Отдельно от всего остального. Отдельно от дыхания Цзян Чэня, от собственного пульса, который он всё ещё запрещал себе чувствовать. Кап. Второй удар. Кап. Третий. Кап. Кап. Кап. Они учащались. Или ему казалось. В дверях засуетились. Кто-то крикнул: «Кусачки! Несите кусачки!» Кто-то побежал. Цзян Чэнь опустился на колени прямо в лужу. Кровь пропитала штанину, он не заметил. Он смотрел на лицо Вэй Иня — и не мог на него смотреть. Отводил взгляд — и тут же возвращал. — Держись, — сказал он. Голос сел до шёпота. — Слышишь? Сейчас. Ещё немного. Вэй Ин не ответил. Он даже не смотрел на Цзян Чэня. Его глаза были открыты, но смотрели сквозь — в потолок, в темноту, в то место, куда уходят, когда тело уже не может терпеть. Потом он медленно, очень медленно повернул голову. В сторону Лань Ванцзи. Щурился. Не верил. Смотрел долго — несколько ударов сердца, несколько капель крови, несколько вечностей. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но не смогли. — ...Ванцзи? — прошептал он. — Или... мне... кажется? — Я здесь, — сказал Лань Ванцзи. Голос не дрогнул, хотя внутри всё оборвалось. — Я настоящий. Вэй Ин смотрел ещё секунду. Потом его веки дрогнули, и он улыбнулся — криво, страшно, с кровью на зубах. — А я думал... они... придумали тебя... чтобы меня... сломать... — Никто меня не придумал. Я здесь. Я пришёл. — Хорошо, — выдохнул Вэй Ин. — Тогда... можно... я... Он не договорил. Зрачки закатились — медленно, как занавес на последнем акте. Голова упала на грудь, тело вдруг стало тяжелее — вся та малость, что в нём осталась, рухнула на цепи, повисла мёртвым грузом. — Вэй Ин! — Цзян Чэнь вскочил, схватил его за лицо, похлопал по щеке. — Вэй Ин! Не смей! Слышишь?! Не смей! — Он дышит, — сказал Лань Ванцзи. Он уже проверил. Пульс на шее — слабый, нитевидный, но есть. — Он жив. Кусачки принёс один из воинов — окровавленные, явно снятые с какого-то инструментария палачей. Цзян Чэнь выхватил их, не глядя, и вцепился в цепи. Металл завизжал. Шипы, впаянные внутрь звеньев, не желали отпускать плоть. Каждый раз, когда Цзян Чэнь перекусывал одно звено и ослаблял натяжение, Вэй Ин дёргался — даже без сознания, даже сквозь беспамятство. — Держи его, — бросил Цзян Чэнь, не поднимая головы. Лань Ванцзи шагнул за спину Вэй Иня, принимая его вес на себя. И почувствовал запах. Не просто крови — он уже привык к крови. Что-то другое. Сладковато-приторный, тошнотворный запах гниющей плоти. Запах того, что внутри уже начало умирать, пока снаружи ещё держалось. Лань Ванцзи почувствовал, как к горлу подступает желчь. Он проглотил её и не шелохнулся. Руки Вэй Иня повисли, но цепи ещё держали — одна, последняя, самая толстая. Цзян Чэнь перекусил её с третьего раза. Вэй Ин рухнул на Лань Ванцзи всем телом. И Лань Ванцзи едва удержался, чтобы не упасть вместе с ним. Потому что Вэй Ин весил как ребёнок. Как пугало. Как связка костей, обтянутая кожей, которую Лань Ванцзи боялся сжать слишком сильно — чтобы не сломать. Ребра проступали под грязной рубахой, позвонки щёлкали, когда он перехватывал тело удобнее. — Цепи, — прошептал Вэй Ин, не открывая глаз, уткнувшись лицом в плечо Лань Ванцзи. — Там... шипы. Не выдёргивай. Они врезались. Если вытащить... я истеку кровью. — Не будем, — сказал Лань Ванцзи. — Молчи. — А ты... всё такой же... командный... Голос оборвался. Вэй Ин обмяк окончательно — даже не обмяк, а как-то сжался, свернулся, стал меньше. Цзян Чэнь сидел на коленях в крови, глядя на брата, и не мог вымолвить ни слова. Его губы дрожали. Он закусил нижнюю, до крови. — Нам нужен лекарь, — сказал Лань Ванцзи. — Сейчас. Они вынесли его из подземелья на руках. Лань Ванцзи нёс, Цзян Чэнь шёл рядом, держа Вэй Иня за руку — ту, на которой цепи ещё не сняли — и чувствуя, как кровь сочится сквозь его пальцы. В коридоре горели факелы. Когда они вышли из темноты в свет, Вэй Ин — даже без сознания, даже с закрытыми глазами — дёрнулся. Голова повернулась в сторону, веки сжались плотнее. Тело помнило. Тело знало, что свет — это опасно, что после света приходят они, с ножами и раскалённым железом. — Закройте его лицо, — сказал Лань Ванцзи. — Ему больно. Кто-то из воинов накинул плащ — старый, пропотевший, но тёмный. Тень упала на лицо Вэй Иня, и он перестал дёргаться. Наверху, в главном зале, всё ещё лежали тела Вэней. Вэнь Жохань стоял на коленях, окружённый стражами — его привели обратно, когда поняли, что камера действительно та. И когда он увидел, что они выносят, он улыбнулся. — Живой? — спросил он. — Неужели? Я думал, он сдохнет раньше, чем вы придёте. Цзян Чэнь отпустил руку Вэй Иня и шагнул вперёд. Воины попятились. Не от угрозы — от того, что было в его глазах. Что-то такое, от чего даже старые солдаты крестятся. — Ты думал, — сказал Цзян Чэнь. Он ударил. Не мечом. Кулаком. Прямо в лицо. Потом ещё. И ещё. Кто-то сзади крикнул: «Господин Цзян, довольно!» — он не слышал. Он бил, пока его кулаки не стали мокрыми от чужой крови, пока чьи-то руки не оттащили его назад. — Оставь его, — голос Лань Ванцзи остановил его. — Он не стоит твоих рук. Цзян Чэнь стоял, тяжело дыша, и смотрел на распластанное тело. Потом перевёл взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. — Уведите его, — сказал он стражникам. Голос звучал ровно — слишком ровно. — В камеру. Ту самую, девятнадцатую. Пусть посмотрит, что там на стенах. Он повернулся и пошёл к выходу, где Лань Ванцзи уже укладывал Вэй Иня на носилки. --- Временный лагерь разбили в трёх ли от крепости, на берегу реки. Лекарь, которого привезли с собой, был стар и видел многое, но когда он увидел Вэй Иня, лицо его побелело. — Снимите цепи, — сказал он, разворачивая инструменты. — Но осторожно. Шипы могли повредить кости. Если они застряли, я буду вытаскивать по одному. Лань Ванцзи держал Вэй Иня за плечи, пока лекарь работал. Цзян Чэнь стоял у входа в шатёр и смотрел, не в силах войти. Его вырвало за шатром, когда он услышал первый крик. Каждое звено цепи снимали отдельно. Шипы, впаянные внутрь, вросли в плоть, покрылись налётом грязи и крови. Лекарь промывал раны, вытаскивал зазубренные куски металла, и Вэй Ин кричал. Он кричал даже в беспамятстве. Это были не те крики, которые Лань Ванцзи слышал на поле боя. Не крики ярости, не крики боли от ран, полученных в честном бою. Это были крики человека, которого ломали. Долго. Каждый день. Которые впитались в стены той камеры и теперь выходили наружу, потому что тело помнило всё. Лань Ванцзи сидел рядом, сжимая зубы так, что начинали болеть челюсти. Он не отводил взгляда. Правила клана Гусу Лань. Раз: не лги. Два: не совершай необдуманных поступков. Три: будь добр ко всему живому. Он повторял их про себя. Снова и снова. Чтобы не слышать криков. Чтобы не думать о том, что этот человек, этот сломанный, раздавленный кусок плоти — тот самый Вэй Ин, который смеялся на крыше, который пил вино под дождём, который называл его «Лань Чжань» так, что это имя звучало как песня. Четыре: уважай старших. Пять: не расточай попусту еду и вино. Шестого правила не было. Шестое правило он забыл. Или правила кончились. Или они не работали здесь, в этой палатке, с этим запахом. Когда цепи наконец сняли, руки Вэй Иня представляли собой сплошную рану. Кости были целы, но лекарь сказал, что сухожилия повреждены. Что он, возможно, никогда не сможет сжимать пальцы так, как раньше. Что ему потребуются месяцы, чтобы просто держать палочки для еды. — Он выживет? — спросил Лань Ванцзи. Лекарь помолчал. — Тело — да. Если не начнётся заражение. Но... — он посмотрел на лицо Вэй Иня, бледное, осунувшееся, с провалившимися щеками. — То, что они с ним делали... оно остаётся. Не только на коже. Лань Ванцзи кивнул. Он знал. Он смотрел на свои руки — на рукавах белых одежд остались тёмные пятна. Кровь Вэй Иня. И ещё что-то — жёлто-зелёное, липкое. Гной. Вэй Ин пах этим запахом даже после того, как лекарь промыл раны. Лань Ванцзи не снял одежду. Не мог. Ему казалось, что если он сотрёт этот запах — потеряет что-то. Какую-то связь. Доказательство того, что Вэй Ин жив. --- Вэй Ин очнулся через три дня. Первое, что он увидел, было небо. Настоящее, живое небо, серое от облаков, но открытое, без каменных сводов, без запаха крови и собственного пота. Он не понял, где находится. Не понял, почему не чувствует цепей на руках. Не понял, почему ему тепло и почему под головой что-то мягкое. Он попытался встать, но тело не слушалось. Боль вернулась мгновенно, ударив по всем нервным окончаниям сразу, и он зашипел сквозь зубы, чувствуя, как комната (небо, это небо) начинает плыть. — Не двигайся. Голос был низким, спокойным. Знакомым. Вэй Ин повернул голову. Рядом сидел Лань Ванцзи. В белых одеждах, с мечом на коленях, прямой и неподвижный, как статуя. Только одежды были не совсем белыми. На рукавах остались пятна. Коричневатые. Почти незаметные, если не присматриваться. Вэй Ин присмотрелся. И почему-то заплакал. — Лань Чжань? — голос всё ещё был чужим, хриплым, но уже не таким слабым, как в тот раз. — Я... я не умер? — Нет. — Жаль, — слова сорвались сами, без мысли, без желания. Просто привычка. Защита. Когда ты слишком долго в боли, ты учишься смеяться над ней, иначе она тебя сожрёт. Лань Ванцзи посмотрел на него. В его глазах не было осуждения. Только что-то тяжёлое, глубокое, что Вэй Ин не мог разобрать. — Не говори так, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Ин усмехнулся. Криво, с трудом, но усмехнулся. — Извини. Плохая шутка. Он попытался поднять руку, чтобы посмотреть на неё, и замер. Руки были перевязаны. Белые бинты, чистые, закрывали всё от запястий до локтей. Под ними чувствовалось что-то твёрдое — шины, чтобы кости срастались правильно. — Цепи сняли, — сказал Лань Ванцзи. — Лекарь сказал, что руки восстановятся. Нужно время. — А-Чэн? — вдруг спросил Вэй Ин. — Где... — Он здесь. Он ушёл за лекарствами. Вернётся к вечеру. Вэй Ин кивнул. Кивок вышел слабым, едва заметным. Они молчали. Ветер шевелил полог шатра, принося запах реки и мокрой травы. Где-то за холмом кричала птица. Мир продолжал существовать, такой же, как и прежде, хотя Вэй Ин чувствовал, что для него он уже не будет прежним. — Лань Чжань, — позвал он тихо. — Я здесь. — Ты... ты был в том подземелье. Ты видел. Лань Ванцзи не ответил. Он просто смотрел на Вэй Иня, и в его взгляде было что-то, от чего у Вэй Иня защипало в глазах. — Ты видел, — повторил он. — Всё. Как я там висел. Как кричал. Как... — Хватит. Голос Лань Ванцзи дрогнул. Впервые с тех пор, как Вэй Ин его знал. — Я видел, — сказал Лань Ванцзи. — И я остался. Ты думаешь, я уйду теперь? Вэй Ин смотрел на него, и слова застревали в горле. Он хотел сказать что-то смешное, что-то лёгкое, чтобы снова стать тем Вэй Инем, который всех веселил и всем улыбался. Но не мог. Вместо этого он почувствовал, как по щеке течёт слеза. Одна. Потом вторая. Он не плакал там, внизу. Не плакал, когда его били, когда жгли, когда вонзали шипы в руки. Он сжимал зубы, кричал, но не плакал. А теперь, под открытым небом, с бинтами на руках и Лань Ванцзи рядом, он не мог остановить слёзы. — Прости, — прошептал он. — Я... я не хотел... Лань Ванцзи наклонился и очень осторожно, боясь причинить боль, вытер слезу с его щеки. — Не извиняйся, — сказал он. — Никогда не извиняйся за это. Вэй Ин закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но он больше не пытался их остановить. Он просто лежал, чувствуя, как Лань Ванцзи держит его за руку поверх бинтов, и позволял себе быть слабым. Впервые за много дней. Впервые с тех пор, как цепи сомкнулись на его запястьях. --- Вечером пришёл Цзян Чэнь. Он остановился у входа в шатёр, увидел, что Вэй Ин спит, а Лань Ванцзи сидит рядом, не отпуская его руки, и замер. — Он приходил в себя? — спросил он тихо. — Да. Говорил. Плакал. Уснул. Цзян Чэнь кивнул. Он выглядел так, будто не спал все эти три дня — под глазами залегли тени, одежда была в пятнах, которые не отстирались. На костяшках пальцев — содранная кожа. Там, где он бил Вэнь Жоханя. — Я принёс лекарства, — сказал он, показывая на свёрток в руках. — И еду. Лёгкую. Лекарь сказал, что сначала нужно кормить бульоном. — Он проснётся скоро. Цзян Чэнь вошёл, сел напротив, положил свёрток на край постели. — Лань Чжань, — сказал он после долгого молчания. — Ты... ты был с ним всё это время? — Да. — Спасибо. Слова дались ему с трудом. Цзян Чэнь не умел благодарить — особенно тех, кто делал для его семьи больше, чем он сам. Лань Ванцзи покачал головой. — Не за что благодарить. Они сидели в тишине, глядя на спящего Вэй Иня. Его лицо было спокойным — впервые за всё это время без гримасы боли или напряжения. Он дышал ровно, и даже во сне его пальцы слабо сжимали руку Лань Ванцзи, как будто боялись, что если отпустят, он снова окажется там, внизу, в темноте и крови. — Что теперь? — спросил Цзян Чэнь. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Он будет жить. Мы будем рядом. Всё остальное — потом. Цзян Чэнь хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Он просто сидел и смотрел, как поднимается и опускается грудь его брата, и думал о том, что чуть не опоздал. Совсем чуть-чуть. Ещё день — и, может быть, они нашли бы только тело. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить себе это. Но он знал одно: Вэй Ин жив. Он здесь. Он дышит. И этого было достаточно. --- Конец.