Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Тропа, проложенная гусеницами десантного транспорта, была прямой, как стрела. Она прорезала лес, не считаясь с его законами, — ломала кусты, вдавливала в землю молодую поросль, оставляла за собой полосу чужого, враждебного присутствия. Блум шла по этой ране, нанесённой телу Магикса, и чувствовала себя то ли хирургом, вскрывающим швы, то ли покойником, которого несут к могиле. Сравнение ей не нравилось, но оно было точным. Слишком точным для утра, в которое она надеялась увидеть что-то обнадёживающее. Лес вокруг жил своей жизнью. Не замечая войны, не замечая её, не замечая ничего, кроме вечного круговорота: свет, вода, рост, увядание, снова свет. Птицы пели — те самые, чьи названия она когда-то учила на уроках Флоры, а теперь забыла. Какая разница, как называется птица, если ты, возможно, слышишь её в последний раз? Она остановилась и прислушалась. Трели были сложными, переливчатыми, с неожиданными паузами и резкими взлётами. Муза сказала бы, что это вариации на тему утра. Флора — что так поют только в брачный период. Стелла — что у них ужасный вкус, и она предпочитает соловьёв Солярии. Блум просто слушала. Просто впитывала. Просто запоминала. Каждый шаг давался с трудом — не физическим, нет. Тело было лёгким, послушным, готовым идти хоть на край света. Трудно было другое: заставлять себя не оборачиваться. Алфея осталась за спиной, и она знала, что если обернётся, если увидит розовые башни в последний раз, то не выдержит. Сломается. Побежит обратно, к подругам, к Скаю, к привычной жизни, где самым большим злом была холодная вода в душе. Поэтому она не оборачивалась. Шла, глядя прямо перед собой, на тёмную полосу примятой земли, уводящую в неизвестность. Она думала о том, как странно устроена память. В такие моменты — на грани, на пороге — она выхватывает из прошлого самые неожиданные вещи. Не великие битвы, не судьбоносные решения, не слова любви. Мелочи. Запах маминых духов. Вкус бабушкиного яблочного пирога. Ощущение тёплого песка под босыми ногами на пляже, куда они ездили с родителями, когда она была совсем маленькой. Лицо Ская — не героическое, не вдохновенное, а обычное, утреннее, сонное, с отпечатком подушки на щеке. Она цеплялась за эти мелочи, как утопающий цепляется за обломки корабля. Они были доказательством: она жила. Она была счастлива. Она любила. И этого у неё не отнять. Следы гусениц становились глубже. Здесь транспорт пробуксовал, разворотив землю и обнажив корни старого дуба. Корни были мощными, узловатыми, похожими на руки великана, пытающегося выбраться из могилы. Блум остановилась и посмотрела на них. Дуб был ещё жив — она чувствовала это кожей, той самой связью с природой, которую Флора пыталась ей привить и которая так и осталась слабой, едва уловимой. Он боролся. Тянулся к свету, качал соки, пытался залечить раны. Она вдруг поняла, что завидует ему. У дуба была простая, понятная цель: выжить. У неё цель была другой. Сложной. Противоречивой. Она шла сдаваться врагу, чтобы спасти тех, кого любила. Но означало ли это, что она сама перестала бороться? Она коснулась корней ладонью. Кора была тёплой, шершавой, живой. Где-то глубоко под землёй, в темноте, корни всё ещё держались за почву. Они не сдавались. Они просто делали свою работу — тихо, незаметно, без героизма. Блум улыбнулась. Кажется, она поняла. Сдаться внешне — не значит сдаться внутри. Можно надеть ошейник, можно сесть в клетку, можно позволить увезти себя на край галактики. Но пока внутри горит Огонь, пока она помнит, кто она и зачем живёт, — она не побеждена. Она просто... ждёт. Как эти корни. Как этот дуб. Как сама жизнь, которая всегда находит путь. Она убрала руку и пошла дальше. Шаги стали легче. Не потому, что исчез страх — он был, глухой, фоновый, как шум далёкого водопада. Просто теперь она знала, зачем идёт. Не умирать. Ждать. Тропа начала подниматься в гору. Здесь, на возвышенности, лес редел, и сквозь кроны пробивались первые лучи солнца — настоящего, местного, не варп-порождённого. Они падали на землю золотыми копьями, и в их свете даже изуродованная гусеницами колея казалась почти красивой. Почти. Блум поймала себя на мысли, что пытается запомнить и это — игру света на измятой траве, и запах влажной земли, и далёкий стук дятла. Она коллекционировала мгновения, как Стелла коллекционировала наряды. Только её коллекция была не для показа. Для себя. Для тех долгих дней и ночей, которые ей предстояло провести в плену. Чтобы было что вспомнить. Чтобы было за что держаться. Она подумала о Скае. О том, как он смотрел на неё вчера вечером — не так, как обычно, а иначе. Словно уже прощался. Знал ли он? Чувствовал ли? Она не спрашивала. Боялась, что если спросит, он попытается её остановить. Или, что хуже, пойдёт с ней. А этого она не могла допустить. Скай должен был жить. Должен был защищать Алфею. Должен был помнить. Она достала из кармана маленький камешек — обычный, серый, с вкраплениями слюды, который подобрала у ручья, когда они с подругами последний раз ходили в лес до всей этой войны. Он лежал в кармане уже несколько дней, и она сама не знала, зачем его хранит. Теперь поняла. Это был якорь. Маленький кусочек Магикса, который она унесёт с собой. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была приятной. Напоминала, что она ещё жива. Ещё здесь. Ещё не сломлена. Впереди, за деревьями, послышались голоса. Не птичьи — человеческие. Грубые, гортанные, с металлическим отзвуком вокс-передатчиков. Лагерь Сестер. Она остановилась. Сердце, до этого бившееся ровно, застучало чаще. Страх, который она так старательно запихивала вглубь, поднял голову и заглянул ей в глаза. «Беги», — шепнул он. «Ещё не поздно. Они тебя не видели. Беги обратно, к своим, к безопасности, к жизни». Она стояла и слушала этот шёпот. Он был соблазнительным. Очень соблазнительным. Но она знала: если она побежит сейчас, если повернёт назад, всё, что она сделала, всё, что она решила, — всё станет бессмысленным. Война продолжится. Подруги будут умирать. И она никогда себе этого не простит. Она разжала кулак, посмотрела на камешек. Слюда блестела в утреннем свете, как крошечные звёзды. Она улыбнулась, сунула его обратно в карман и сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Птицы за спиной пели. Впереди ждали враги. А она шла по тропе, проложенной гусеницами, и думала о том, что даже в самой тёмной ночи есть место для света. Даже если этот свет — всего лишь блёстки слюды на сером камне. Она вышла на поляну. Поляна перед лагерем Сестер была вытоптана до состояния каменной тверди. Трава здесь не росла — её вдавили в землю десятки тяжелых сабатонов, а то, что пыталось пробиться, безжалостно срезали гусеницы техники. Блум стояла на краю этого рукотворного пустыря и чувствовала себя актрисой, которая забыла слова роли, но уже вышла на сцену, и занавес за спиной опустился, отрезая путь к бегству. Впереди, в полусотне метров, возвышались наспех сооруженные баррикады из обломков корабля и поваленных деревьев. За ними угадывались палатки, костры, фигуры в черной броне. И тишина. Не та, утренняя, лесная, наполненная птичьими трелями и шелестом листвы. Другая. Тяжелая, звенящая, какая бывает перед грозой или перед казнью. Она подняла руки. Медленно, очень медленно, словно боялась спугнуть невидимого зверя. Ладони были пусты — она специально разжала пальцы, показывая, что в них ничего нет. Ни оружия, ни магии, ни даже того серого камешка со слюдой, который она предусмотрительно переложила в карман платья. Жест получился нелепым, почти театральным, но она знала: эти люди понимают только такие жесты. Грубые, однозначные, не оставляющие места для интерпретаций. «Я сдаюсь». «Я безоружна». «Я не опасна». Три сообщения, упакованные в одно простое движение. Часовые заметили её сразу. Две фигуры в черной броне, стоявшие у входа в лагерь, синхронно, как заводные куклы, вскинули болтеры. Их движения были отточены до автоматизма — тысячи часов тренировок, сотни боевых выходов, десятки убитых врагов. Блум видела, как черные провалы стволов уставились ей в грудь, и почему-то подумала о том, что болт, выпущенный с такого расстояния, пробьет её насквозь, даже не заметив. Словно она — пустое место. Словно её тело — не более чем досадная помеха на пути куска свинца, летящего к своей цели. Она не шелохнулась. Стояла с поднятыми руками и смотрела на часовых. Лица их были скрыты шлемами, но она чувствовала их взгляды — холодные, оценивающие, лишенные всего человеческого. Так смотрит снайпер в прицел. Так смотрит хирург на операционное поле. Так смотрит мясник на тушу, прежде чем опустить топор. Она была для них не человеком. Она была целью. Объектом. Угрозой, которую нужно нейтрализовать. — Я Блум, — сказала она, и голос, против ожидания, прозвучал ровно. — Хранительница Огня Дракона. Я пришла сдаться. Слова упали в тишину, как камни в воду. Круги разошлись не сразу. Часовые переглянулись — едва заметное движение шлемов, которое она скорее угадала, чем увидела. Одна из них что-то произнесла в вокс-передатчик — слов было не разобрать, только шипение и треск, искажающие голос до неузнаваемости. Блум ждала. Руки, поднятые вверх, начали неметь, но она не опускала их. Не потому, что боялась спровоцировать выстрел — хотя и это тоже. Потому, что это был её единственный язык. Язык жестов. Язык покорности. Язык, который они понимали. В лагере за баррикадами началось движение. Хлопнул полог палатки — не той, что стояла у входа, а другой, большей, расположенной в центре. Блум увидела, как из неё выходит фигура. Высокая, прямая, в тяжелой броне, украшенной золотыми деталями. Без шлема. Седые волосы, коротко стриженные, развевались на утреннем ветру. Лицо — резкое, словно высеченное из камня, с глубокими морщинами, проложенными не возрастом, а войной. Глаза — бесцветные, как вода в зимнем ручье. Канонисса Амалия. Она шла медленно, не спеша, и в этой медлительности было больше угрозы, чем в любом крике. За ней, на почтительном расстоянии, двигались ещё две Сестры — с болтерами наперевес, готовые открыть огонь в любую секунду. Блум смотрела на приближающуюся Канониссу и пыталась прочитать её лицо. Бесполезно. Оно было закрыто не хуже, чем если бы на нём был шлем. Только не керамитом — дисциплиной. Верой. Привычкой не показывать эмоции никому, даже себе. Амалия остановилась в десяти шагах. Ровно на той дистанции, с которой болт-пистолет, висевший у неё на бедре, не промахивается никогда. Она смотрела на Блум долго, очень долго. Молча. Оценивающе. Блум чувствовала, как этот взгляд скользит по её лицу, по поднятым рукам, по простому синему платью, по спутанным волосам. Что она видела? Испуганную девчонку? Опасную ведьму? Сломленного врага? Или что-то ещё, чему Блум не знала названия? — Ты пришла одна, — произнесла Амалия. Это был не вопрос. Констатация факта, сухая и безэмоциональная, как запись в отчёте. — Да, — ответила Блум. — Я пришла одна. — Без оружия. Без магии. — Без оружия, — подтвердила она. — Магия всегда со мной. Но я не собираюсь её использовать. Я пришла сдаться. Добровольно. Амалия чуть склонила голову набок. Жест, который мог означать что угодно — от любопытства до презрения. Её бесцветные глаза изучали Блум с тем же выражением, с каким, наверное, смотрела на подсудимых Инквизиция: без ненависти, без жалости, просто фиксируя факты. — Зачем? — спросила она. Блум ожидала этого вопроса. Готовилась к нему. Репетировала ответ, пока шла по тропе. И всё равно, когда он прозвучал, слова застряли в горле. Потому что «зачем» — это не вопрос о мотивах. Это вопрос о сути. О том, что делает человека человеком. О том, ради чего стоит жить и умирать. — Чтобы остановить войну, — сказала она. — Вы пришли уничтожить нас, потому что считаете нашу магию злом. Я — Хранительница Огня Дракона. Самая сильная из фей. Если я сдамся, если я докажу, что не опасна, может быть, вы увидите: мы не враги. Мы просто... другие. Она замолчала. Амалия не перебивала. Её лицо оставалось непроницаемым, но Блум показалось — или она хотела, чтобы показалось, — что в глубине этих бесцветных глаз что-то дрогнуло. Не сочувствие. Не понимание. Скорее, тень узнавания. Как будто Канонисса слышала эти слова раньше. От кого-то другого. В другом месте. В другое время. — Ты понимаешь, что тебя ждёт? — спросила Амалия. — Ошейник псайкера. Допросы. Суд Инквизиции. Возможно, казнь. Возможно, что-то худшее. Ты готова к этому? Блум посмотрела на свои поднятые руки. Они дрожали — не от страха, от напряжения. Она медленно опустила их, и ни одна Сестра не шелохнулась. Это было хорошим знаком. Или плохим — в зависимости от того, что считать хорошим. — Я не знаю, готова ли я, — честно ответила она. — Я не знаю, что такое ошейник псайкера. Я не знаю, что такое допросы Инквизиции. Я не знаю, смогу ли выдержать. Но я знаю другое: если я не попробую, если я останусь в Алфее и буду сражаться, мои подруги погибнут. Мой мир будет разрушен. И я никогда себе этого не прощу. Так что да. Я готова. Настолько, насколько вообще можно быть готовой к тому, чего не понимаешь. Амалия молчала. Ветер трепал её седые волосы, и в этом движении было что-то почти человеческое. Почти. Блум смотрела на неё и думала о том, что, возможно, они не так уж отличаются. Обе — лидеры. Обе — воины. Обе готовы отдать жизнь за тех, кого считают своими. Разница только в том, кого они считают врагами. И эта разница стоила жизней. Уже стоила. И ещё будет стоить. — Ты смелая, — произнесла Амалия. — Глупая, но смелая. Я уважаю это. Она повернулась к часовым. — Приготовьте ошейник. И клетку. Она пойдёт с нами. Блум закрыла глаза. Где-то глубоко внутри, в том месте, где жил Огонь, что-то тихо вздохнуло. Не от боли. От облегчения. Она сделала то, что должна была. Остальное — не в её власти. Когда она открыла глаза, к ней уже подходили две Сестры. Одна держала в руках массивный металлический ошейник, покрытый печатями и символами, которых Блум не понимала. Другая — болт-пистолет, направленный ей в грудь. На всякий случай. Чтобы не дёргалась. Она не дёргалась. Стояла спокойно, пока холодный металл смыкался вокруг шеи. Пока защёлкивался замок. Пока мир вокруг неё не начал тускнеть, словно кто-то медленно выкручивал лампочку, уменьшая яркость. Огонь внутри неё забился, как пойманная птица, и затих. Не погас — она чувствовала, что он ещё там, — но отдалился, стал недосягаемым, словно между ними выросла стеклянная стена. Она могла видеть его, но не могла коснуться. Это было страшно. Страшнее, чем она ожидала. Словно ей ампутировали часть души без наркоза. Словно она вдруг оглохла или ослепла, только хуже — потому что она потеряла не слух и не зрение, а саму себя. Ту Блум, которая была Хранительницей Огня Дракона. Которая умела летать, сражаться, защищать. Которая была сильной. Теперь она была просто девушкой в синем платье. С ошейником на шее. В руках врагов. Она не заплакала. Не закричала. Просто стояла и смотрела, как мир теряет краски. И думала о том, что Огонь не гаснет. Даже когда его заливают водой. Даже когда его засыпают пеплом. Он ждёт. Помнит. И однажды — она верила в это — вспыхнет снова. Сестры подхватили её под локти и повели в лагерь. Она не сопротивлялась. Шла, переставляя ноги, и смотрела прямо перед собой. Туда, где за палатками и баррикадами угадывался край леса. Там, за деревьями, осталась Алфея. Подруги. Скай. Вся её жизнь. Она не оглядывалась. Не потому, что не хотела. Потому, что боялась: если оглянется, то уже не сможет идти вперёд. Амалия смотрела ей вслед. Её лицо было непроницаемым, но где-то глубоко внутри, под слоями брони, веры и дисциплины, что-то шевельнулось. Что-то, чему она не знала названия. Она отогнала это чувство, как отгоняла сотни раз до этого. Сейчас не время для эмоций. Сейчас время для долга. А долг был прост: доставить пленницу на корабль. Остальное решит Инквизиция. Она повернулась и пошла к своей палатке. Утро только начиналось. Впереди был долгий день. Центр лагеря встретил Блум запахами, которые она никогда не сможет забыть, сколько бы ни прожила. Ладан — тяжелый, сладковатый, пропитавший каждый клочок ткани, каждую пластину брони. Машинное масло — едкое, химическое, от которого першило в горле. И что-то еще — металлическое, солоноватое, что могло быть только кровью. Не свежей, запекшейся, въевшейся в землю за те дни, что Сестры стояли здесь лагерем. Она шла, подталкиваемая в спину грубыми, но не жестокими руками, и впитывала эти запахи, как губка. Они становились частью её новой реальности. Реальности, в которой она больше не была феей. Не была Хранительницей. Не была собой. Палатки, мимо которых её вели, были одинаковыми — серыми, брезентовыми, с выцветшими символами, значения которых она не понимала. Двуглавый орел. Череп с крыльями. Стилизованная роза. Всё это было чужим, враждебным, но одновременно — странно завораживающим. Словно она попала в музей чужой, жестокой культуры, где каждый экспонат кричал о войне, вере и смерти. Сестры, попадавшиеся на пути, провожали её взглядами. Она не видела их глаз — лица скрывали шлемы, — но чувствовала эти взгляды кожей. Холодные. Оценивающие. Без ненависти, но и без тени сочувствия. Так смотрят на опасного зверя, которого ведут в клетку. С облегчением, что он наконец пойман, и с опаской — вдруг вырвется. Её подвели к небольшой площадке, расчищенной от обломков и засыпанной гравием. В центре стоял грубо сколоченный деревянный стол — не алтарь, не место казни, просто рабочий верстак, на котором были разложены инструменты. Рядом, вытянувшись по стойке смирно, ждала Сестра. Не такая, как остальные. Её броня была легче, подвижнее, и вместо болтера на поясе висели какие-то приборы, щипцы, скальпели в стерильных чехлах. Лицо её было открыто — бледное, узкое, с тонкими губами и глазами, в которых горел не фанатичный огонь веры, а холодный, аналитический интерес. Так смотрят учёные на подопытный образец. Так смотрят механики на сложный механизм, который предстоит разобрать и понять. Техно-Сестра. Блум не знала этого термина, но суть угадала безошибочно. Эта женщина служила не только Императору, но и чему-то ещё. Чему-то, что называло себя Омниссией. Чему-то, что поклонялось машинам так же истово, как остальные — своему мёртвому богу. Амалия остановилась в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Её лицо было непроницаемым, но Блум чувствовала — она наблюдает. Не как зритель, а как судья. Как человек, который уже вынес приговор и теперь следит за его исполнением. Их взгляды встретились на мгновение, и Блум вдруг поняла: Канонисса не испытывает удовольствия от происходящего. Она просто делает свою работу. Ту самую, о которой говорила надпись в шлеме. «Только в смерти кончается долг». — Приступай, — коротко приказала Амалия. Техно-Сестра кивнула и повернулась к столу. Её движения были точными, выверенными, лишёнными суеты. Она взяла в руки предмет, который Блум сначала приняла за оружие — массивный, металлический, с грубыми заклёпками и тускло мерцающими вставками. Ошейник. Он был тяжёлым — это было видно по тому, как напряглись руки Сестры, когда она его поднимала. Широкий, в два пальца толщиной, он был покрыт выгравированными символами — не рунами, а чем-то иным, механическим, лишённым красоты, но полным мрачной, подавляющей силы. Печати Чистоты, как их называли Сестры. Блум не знала их значения, но чувствовала исходящую от них волну — холодную, липкую, от которой сводило зубы. — На колени, — произнесла Техно-Сестра. Голос её был ровным, безэмоциональным, как у автомата. Блум хотела возразить. Хотела сказать, что она не преступница, не рабыня, не животное, чтобы становиться на колени. Но слова застряли в горле. Потому что она сама пришла сюда. Сама выбрала этот путь. И если для того, чтобы спасти подруг, нужно было встать на колени перед врагом — что ж, она сделает это. Гордость — слишком малая цена за их жизни. Она опустилась. Гравий больно впился в колени сквозь тонкую ткань платья. Она не поморщилась. Смотрела прямо перед собой, на пряжку ремня Техно-Сестры, на царапины на её нагруднике, на маленькое пятнышко ржавчины у сочленения наплечника. Детали. Мелочи. Они помогали не думать о том, что сейчас произойдёт. Холодный металл коснулся шеи. Это было не просто прикосновение. Это было вторжение. Ошейник был ледяным — не от температуры, а от той самой силы, что была в него заложена. Он высасывал тепло, высасывал свет, высасывал саму жизнь. Блум почувствовала, как её магия — та, что всегда была с ней, что согревала в самые тёмные ночи, — заметалась внутри, как пойманная птица. Она билась о невидимые стены, которые начали смыкаться вокруг неё, и каждый удар отдавался в теле тупой болью. Замок защёлкнулся с тихим, почти нежным щелчком. Мир потускнел. Не мгновенно — постепенно, как будто кто-то медленно выкручивал ручку яркости на старом телевизоре. Краски поблёкли. Звуки стали глуше, словно доносились сквозь толщу воды. Запахи — ладан, масло, кровь — отдалились, стали едва уловимыми. Блум смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и видела, как они теряют цвет. Не становились серыми или бледными — просто... исчезали. Словно сама жизнь вытекала из них, оставляя пустую оболочку. Огонь внутри неё закричал. Она не слышала этого крика ушами — он звучал где-то глубже, в том самом месте, где жил Дракон. Он бился, рвался, пытался прорваться сквозь невидимую преграду, которую воздвиг ошейник. И не мог. Стена была слишком толстой. Слишком холодной. Слишком чужой. Блум чувствовала, как её связь с Огнём — та, что была неотъемлемой частью её существа с самого рождения, — истончается, рвётся, превращается в нить, готовую оборваться в любой момент. И тогда пришёл гул. Низкий, утробный, он зародился где-то в основании черепа и начал расползаться по всему телу. Это не был звук — скорее, вибрация, от которой тряслись кости и зудели зубы. Она нарастала, становилась громче, невыносимее, заполняла собой всё — мысли, чувства, воспоминания. Блум попыталась сосредоточиться на чём-то — на лице Ская, на смехе Стеллы, на запахе маминых пирогов, — но гул смывал всё, как волна смывает следы на песке. Оставалась только пустота. И боль. Она упала на колени — хотя уже стояла на них, — упёрлась руками в землю и зажмурилась. Крик рвался из горла, но она сдерживала его из последних сил. Не потому, что боялась показаться слабой. Потому, что если она закричит, то уже не сможет остановиться. Крик превратится в вой, вой — в безумие, и тогда она потеряет себя окончательно. А она не могла себе этого позволить. Она должна была помнить. Должна была ждать. Должна была верить. — Переносимость удовлетворительная, — донёсся откуда-то сверху голос Техно-Сестры. — Варп-сигнатура подавлена на девяносто семь процентов. Остаточная активность в пределах допустимой погрешности. Объект стабилен. Блум не понимала этих слов. Да и не хотела понимать. Она сжимала зубы, вдавливала ногти в ладони и пыталась найти внутри себя хоть что-то, за что можно зацепиться. Хоть искру. Хоть уголёк. Но там, где раньше пылал Огонь Дракона, теперь была только тьма. Холодная, бездонная, равнодушная. «Огонь не гаснет», — прошептал кто-то в самой глубине сознания. Голос был знакомым, но далёким, как эхо. «Даже когда его заливают водой. Даже когда его засыпают пеплом. Он ждёт. Помнит». Она цеплялась за эти слова, как утопающий цепляется за соломинку. Они были единственным, что осталось от неё прежней. Единственным, что связывало её с той Блум, которая умела летать, сражаться, любить. Которая была сильной. Которая была собой. Гул в голове начал стихать. Не исчез — просто отошёл на задний план, превратился в фоновый шум, с которым можно было жить. Боль притупилась, стала тупой, ноющей, как старая рана в сырую погоду. Блум медленно разжала пальцы и посмотрела на свои ладони. Они были белыми, как мел, и дрожали. Но они всё ещё были её руками. Она всё ещё была жива. Всё ещё дышала. Всё ещё помнила. — Поднимите её, — приказала Амалия. Чьи-то руки — грубые, но не жестокие — подхватили её под локти и поставили на ноги. Мир качнулся, но устоял. Блум подняла голову и встретилась взглядом с Канониссой. В бесцветных глазах Амалии она искала торжество, злорадство, удовлетворение. Не нашла. Только усталость. Бесконечную, глубокую усталость человека, который делает свою работу слишком долго и уже не помнит, зачем. — В клетку, — сказала Амалия. — Завтра на рассвете отправляемся к точке эвакуации. Инквизиция ждёт. Блум ничего не ответила. Её повели прочь, мимо палаток, мимо костров, мимо Сестер, которые провожали её равнодушными взглядами. Она шла, переставляя ноги, и смотрела прямо перед собой. На затылок конвоира. На серый брезент палаток. На угасающее небо, в котором уже загорались первые, робкие звёзды. Она думала о том, что Огонь не гаснет. Что где-то там, под слоем льда и пепла, он всё ещё тлеет. Ждёт. Помнит. И однажды — она заставит себя в это верить, даже если на веру не останется сил, — однажды он вспыхнет снова. А пока — клетка. Холод. Темнота. И тихий, едва слышный гул в голове, который никогда не замолчит. Она не плакала. Слёзы кончились ещё там, у стола, когда ошейник сомкнулся на шее. Теперь внутри была только пустота. И крошечный, дрожащий огонёк надежды, который отказывался гаснуть. Завтра её увезут. Завтра начнётся новая жизнь — или то, что от неё останется. Но сегодня, в этой тишине, нарушаемой только шагами конвоиров и далёким треском костров, она была всё ещё собой. Всё ещё Блум. Всё ещё живой. И этого было достаточно. Пока что.