Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Планета висела в пустоте муляжом — слишком правильным, чтобы быть настоящим. Текна смотрела на неё сквозь обзорные экраны и узнавала детское ощущение от голографической карты Зенита: идеальная точность каждого пикселя, а за ней пустота. Здесь было то же самое. Континенты изгибались знакомыми линиями — Европа, Азия, Африка, — очертания, виденные на имперских картах с захваченного транспорта. Города-ульи тянулись к небу циклопическими шпилями в дымке. Императорский Дворец сиял золотом в центре самого большого континента — точь-в-точь как на иконах Сестёр. И всё же что-то было не так. Детали сходились до тошнотворной точности, а вот свет звезды отражался от океанов слишком ровно, без ряби. Облака висели над материками недвижимые, словно приклеенные. Планета молчала — не радиомолчанием, которого Текна ожидала, а иным, глубинным безмолвием. Словно перед ними была декорация, построенная для зрителей, которые так и не пришли. — Это Терра, — произнесла Стелла голосом человека, отчаянно желающего верить. — Смотрите. Дворец точь-в-точь как на картинках. Блум там. Перед ними была копия. Текна не собиралась смягчать формулировки. Стелла резко повернулась к ней, глаза под чёлкой вспыхнули золотым огнём. — Откуда ты знаешь? Сигнал ведёт сюда, координаты совпадают. Что ещё тебе нужно? — Города пусты. — Текна вывела на экран данные сканирования. — Ни одного движения, ни одной тепловой сигнатуры. Даже в осаде на Терре должны быть миллиарды людей. А здесь нет никого. Это мёртвая планета, Стелла. Возможно, даже не планета. Лейла стояла у вспомогательного пульта и молчала. Руки лежали на сенсорах состава атмосферы, но смотрела она на океаны. Настоящие океаны — она знала это, каждой каплей чувствовала — никогда не бывают такими спокойными. Вода — жизнь, даже ядовитая, даже кипящая. Вода движется, вода дышит. А эта была мёртвой, как аквариум, из которого вынули всех рыб и забыли вылить воду. Не отравленная — именно мёртвая. — Текна права, — негромко сказала Лейла. — Я не чувствую влаги. Молекулы H₂O есть, но в них нет жизни, нет движения. Вода никогда не была частью живого мира. Стелла переводила взгляд с одной на другую, в лице боролись упрямство и страх. — Но сигнал… — Сигнал есть, — перебила Текна. — Из Дворца. Чёткий, стабильный, ритмичный. И это неправильно. — Что неправильного в чётком сигнале? — Мы внутри Ока Ужаса. Варп искажает всё: свет, звук, само время. Любой сигнал здесь должен дрожать, дробиться. А этот идеален, будто его транслируют из соседней комнаты. Это неестественно. Синтетика. Она помолчала и добавила тише, словно боялась, что слова услышат за пределами рубки: — Ловушка. Стелла отвернулась к иллюминатору. Плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки. Она смотрела на золотой дворец внизу, и Текна знала её мысли. Где-то там, в сияющем муляже, может быть Блум. Если они ошибаются, если подозрения — лишь паранойя, рождённая страхом и усталостью, они упустят единственный шанс. Блум ждёт помощи — одна, в цепях. — Мы можем проверить, — раздался голос от двери. На пороге стоял Тим, молодой специалист, прикомандированный к экспедиции ещё на Магиксе. Под глазами залегли тени — варп действовал на него сильнее, чем на фей, и он почти не спал, — но держался прямо. — Я возьму челнок, спущусь и проверю дворец, — сказал он. — Если там засада, вы потеряете только меня. Если нет — будем знать точно. — Нет, — отрезала Стелла. — Мы никого не посылаем в одиночку. — Но… — Нет, Тим. Спасибо. Мы летим все вместе или не летим никто. Повисла пауза. Лейла подошла к Стелле и встала рядом молча, без жестов. И этого хватило. — Хорошо, — сказала Текна. — Давайте думать. У нас есть мёртвая планета и идеальный сигнал из дворца, похожего на декорацию. Если это ловушка (а я уверена, что она), тот, кто её поставил, ждёт, что мы кинемся сломя голову. Значит, не кинемся. Пойдём осторожно: высадимся малыми силами, проверим периметр, будем держать связь. При малейшей опасности — уходим. — Кто пойдёт? — Я, — сказала Стелла. — И ты, и Текна с сканером. Флора и Муза останутся на корабле с Тимом. Если что-то пойдёт не так, они поднимут «Надежду» и уйдут. — Я не останусь, — тихо произнесла Муза. Она вошла бесшумно, никто не заметил её появления. За ней держалась Флора. — Мы все пойдём, — продолжила Муза хриплым шёпотом. — Если ловушка, чем нас больше, тем выше шанс. Если нет — тем лучше. Разделяться сейчас неправильно. Мы и так были разделены слишком долго. Стелла посмотрела на Текну. Та пожала плечами: расчёты бессильны, решайте сами. — Хорошо. Идём все. Готовьте челнок. Тим, остаёшься за старшего. Если через шесть часов мы не выйдем на связь, уводи «Надежду» обратно к Магиксу. Не жди, не геройствуй. Просто возвращайся и расскажи, что здесь произошло. Тим побледнел ещё больше, но кивнул. Через час десантный челнок отделился от транспорта и начал снижение. Под ним проплывали мёртвые океаны и пустые континенты. В сердце ложной Терры сиял золотой дворец. Сигнал Блум — идеальный, чистый, лживый — бился в его центре, как сердце в груди мертвеца. Челнок опустился на посадочную площадку с тем металлическим вздохом, какой издаёт любой корабль — имперский, эльдарский, — когда двигатели остывают после долгой работы. Площадка, рассчитанная на целые десантные баржи, была пустой, безупречно пустой. Ни паланкинов, ни сервиторов, ни почётного караула. Только тёмный камень, отполированный до зеркального блеска, в котором отражалось низкое, неестественно розовое небо. Небо Терры, Стелла знала это по описаниям, должно быть серым, затянутым смогом и дымами кузниц. Здесь оно отливало цветом разбавленного вина, и в этом цвете таилась глубокая неправильность. Атмосфера казалась больной. Они вышли по одному: Текна с планшетом, сканирующая каждый метр; Лейла, положившая руку на рукоять клинка; Стелла со сжатыми до желваков скулами. Флора и Муза замыкали процессию. Муза шла, склонив голову набок, словно прислушивалась к далёкому, а Флора несла в ладонях слабый пульсирующий огонёк — росток, единственный, что удалось сохранить на корабле. Если здесь вообще была жизнь, она должна была отозваться. — Пусто, — констатировала Текна. — Никаких признаков биологической активности в радиусе километра. Ни людей, ни животных. Даже вездесущие споровые формы, которыми кишит любой имперский мир, отсутствуют. Стерильная зона. — Как операционная, — пробормотала Флора. — Как склеп, — поправила Лейла. Дворец возвышался перед ними — циклопический, уходящий шпилями в розовое небо. Он был точной копией Императорского Дворца с икон: готические арки, золотые купола, сияющие внутренним светом. Но чем дольше Стелла всматривалась, тем яснее видела: свет вёл себя неправильно. Он не отражался от поверхностей, а впитывался в них, исчезал без остатка. Тени лежали резкие, почти чёрные, словно вырезанные ножом. Дворец пожирал собственное сияние. — Мне это не нравится, — сказала Стелла. — Всё выглядит правильным и одновременно нет. — Сенсоры фиксируют структурные аномалии, — отозвалась Текна. — В инфракрасном спектре контуры расплываются. Здание словно дышит. Она помедлила. — Или ждёт. Они двинулись к главным воротам — исполинской арке с барельефами имперской истории. Битвы и казни. Вот Император, поражающий демона, вот Сестры Битвы, сжигающие еретиков. Стелла задержалась у барельефа, где Сестра в развевающемся плаще держала факел и болтер, а у ног лежали поверженные фигуры с крыльями. Феи. Внутри поднялась глухая, тошнотворная ярость, та, что застывает в груди ледяным камнем. — Это пропаганда, — сказала Лейла, остановившись рядом. — Они здесь никогда не были и не могли нас видеть. — Откуда ты знаешь? — У этих фигур нет лиц. Доспехи, оружие, даже пряжки проработаны до мелочей, а там, где должны быть глаза и рты, — гладкая, нетронутая резцом поверхность. Скульптор не знал, что изобразить, и оставил пустоту. Стелла вгляделась. Лейла была права. Зияющие гладкие пятна на месте лиц жути наводили больше, чем любая кровавая сцена. Словно дворец признавался в собственной лживости, но так тонко, что заметить мог лишь ищущий. — Идём. Чем быстрее найдём источник сигнала, тем быстрее уберёмся. Они вошли под арку. Внутренний двор, вымощенный тёмным камнем, был необъятным, с фонтаном посередине. Вода в нём стояла неподвижно, как ртуть, и отражала розовое небо. Флора опустила руку, но отдёрнула, не коснувшись. — Она холодная, — удивлённо сказала Флора. — Не физически, а магически. Мёртвая, как та вода, о которой говорила Лейла. Никогда не была живой. Муза, всё это время молчавшая, вдруг остановилась. Глаза широко распахнулись, и она медленно подняла руку, указывая на главный вход. — Там. Она там. — Блум? — резко спросила Стелла. — Сигнал. Очень сильный, почти оглушающий. И он зовёт. Не словами — мелодией той самой колыбельной. Текна сверилась с планшетом. — Подтверждаю. Источник сигнала в трёхстах метрах, в тронном зале. Они пошли вперёд, и с каждым шагом воздух сгущался магически, словно пространство превращалось в желе. Движения требовали всё больших усилий. Флора заметила, что её росток погас и не оживал. Текна увидела, как показания планшета дрожат: цифры будто пытались изменить значение сами. Лейла заметила, что её отражение в полированном камне движется с задержкой в долю секунды, не поспевая за оригиналом. Стелла заметила другое. Страх, душивший её последние полгода, начал отступать. Её успокаивал сам дворец — розовое небо, мёртвая вода, безликие скульптуры, — как паук успокаивает муху, убеждая, что паутина всего лишь узор на стекле. Стелла знала разумом: это ложь. Но глупое, изголодавшееся по надежде сердце хотело верить. Хотело расслабиться, сказать: «Вот мы и пришли, всё позади». — Не поддавайтесь, — произнесла она вслух. — Что бы вы ни чувствовали, это иллюзия. Дворец внушает нам, что всё кончилось хорошо. — Я знаю, — сказала Текна, — но всё равно чувствую облегчение. Это неправильно. — Я тоже, — призналась Флора. — Будто мы уже победили. Лейла ничего не сказала. Она вытащила клинок и пошла вперёд плечом к плечу со Стеллой. Вход в тронный зал закрывали массивные золотые двери с изображением Императора, попирающего тьму. Двери были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель пробивался свет — яркий, золотистый, очень похожий на свет Солярии. Стелла замерла. — Это он. Мой свет там. — Ложь, — сказала Лейла. — Я знаю. Но дайте мне минуту. Она стояла и смотрела на этот свет, и по щекам текли слёзы — первые за много месяцев, потому что ошейника не было и никто не мог ей запретить. Она плакала от узнавания: где-то там, в проклятом дворце, действительно горел огонь, похожий на её собственный. Он звал, и она должна была ответить. — Хватит, — сказала она наконец, вытирая слёзы рукавом. — Идём. Она толкнула золотую дверь, и та распахнулась беззвучно, словно ждала этого прикосновения. За дверью был тронный зал — бесконечный, как космос, и золотой, как солнце. В центре на возвышении стоял Золотой Трон. На нём кто-то сидел. Тронный зал был бесконечен — но не как космические просторы, которые Текна привыкла измерять парсеками, а как сон, где коридор всё длится, не меняясь, и каждая дверь ведёт в такой же коридор, а выхода нет, потому что вышедший ещё не родился. Стены уходили в золотистое сияние без источника — ровное, вездесущее, как дыхание. Под ногами лежал чёрный мрамор, в котором отражались смутные, искажённые тени, не совпадающие с движениями тел. А в центре, на возвышении из тысяч ступеней, украшенных резными человеческими фигурами (коленопреклонённых, молящихся), стоял Золотой Трон. Он был точной копией того, что Винкс видели на имперских иконах, — массивный, покрытый символами, значение которых Текна пыталась расшифровать ещё тогда, в архиве, над вскрытым шлемом Сестры. Но теперь, глядя вживую, она понимала: расшифровка не нужна. Смысл символов сводился к власти и вечной боли. На этом Троне, прикованная цепями из света и тьмы, сидела Блум. Её голова была опущена, огненные волосы рассыпались по плечам как потухшие угли: в них ещё теплился цвет, но прежнего сияния не было. Синее платье, в котором она ушла из Алфеи, висело лохмотьями, обнажая плечи и руки, покрытые синяками и ссадинами. На шее, врезаясь в кожу, темнел ошейник с печатями Чистоты, теперь пульсирующий, как живой, в такт неслышному ритму. За спиной, где раньше разворачивались огненные крылья, свисали жалкие изломанные остовы — не крылья, а надгробия. Блум подняла голову с видимым усилием, и её тусклые, почти серые глаза встретились с глазами Стеллы. Губы дрогнули. — Вы пришли, — прошептала она. Голос был хриплым, сорванным, как у Музы, и в нём звучала такая бездонная усталость, что Стелла, не помня себя, шагнула вперёд. Лейла мгновенно схватила её за локоть железной, не терпящей возражений хваткой. — Подожди. — Что — подожди?! — Стелла дёрнулась. — Она там! Жива! Мы нашли её! — Я вижу Блум, — спокойно ответила Лейла. — Вижу её лицо, её шрамы. Но я не вижу отражения. Стелла замерла. Её взгляд метнулся к полированному наплечнику доспеха Лейлы. Тёмный металл показывал всё: ступени, колонны, Трон, цепи, сияние. Всё, кроме Блум. Там, где должно было отражаться её лицо, зияла пустота — не чернота, а именно пустота, словно реальность вырезали ножницами и заменили ничем. Текна уже подняла планшет. Пальцы бегали по сенсору, снимая показания в инфракрасном и акустическом диапазонах. Через несколько секунд она оторвала взгляд, и её лицо стало совсем белым. — Это проекция. Тепловая сигнатура отсутствует. Магическая аура — демоническая. Сердцебиения нет. Очень качественная, очень детальная проекция. Флора сжала росток. Тот оставался тёмным, и теперь она заметила тонкую нить, тянувшуюся к Трону. Жизнь не откликалась на эту Блум — более того, сторонилась её, как пламя свечи сторонится сквозняка. — Ловушка, — подвела итог Лейла. — И мы в ней. Иллюзия на Троне вздрогнула. Лицо, такое родное и измученное, на мгновение пошло рябью, и губы растянулись в улыбке. Слишком широкой, слишком зубастой. И знающей. — Вы всегда были умными, — произнесла она, и голос изменился: хриплость исчезла, уступив место глубокому, многослойному тембру, в котором звучали мужские и женские, детские и старческие ноты. — Умнее, чем я ожидал. Особенно ты, водяная. И ты, железная. Но вы всё равно пришли, вы всё равно здесь. А значит, я выиграл. Свечение вокруг Трона сменило цвет. Золото потекло, как расплавленный воск, обнажая гниющую плоть. С колонн осыпалась позолота, под ней были кости — тысячи костей, спрессованных в опоры, и каждая помечена символом Тзинча. Цепи стали щупальцами, длинными и гибкими, покрытыми присосками и глазами. Сама фигура на Троне начала расти, раздуваться, теряя человеческие очертания. Крылья развернулись в два гигантских опахала из зеркальных перьев, и в каждом зеркале Винкс увидели свои искажённые страхом лица. — Я — Ловчий Снов, — голос демона звучал отовсюду. — Я — Хозяин Лабиринтов. Я плету надежды и собираю урожай разочарований. Вы принесли мне такую сладкую, такую питательную надежду… Я буду пировать ею вечность. Стелла не отступила. Её глаза, минуту назад полные слёз, горели теперь человеческим огнём, рождённым из ярости и боли. Она выбросила руку, и с ладони сорвался Солярный Импульс — более холодный и сфокусированный, чем тот, что выжег глаза Сестёр. Луч ударил в грудь демона, и тот пошатнулся, издав звук, похожий на смех и скрежет одновременно. — Свет! — прорычал он. — Вы всегда думаете, что свет может победить. Но свет — тоже иллюзия. Особенно твой, маленькая принцесса. Твой свет рождён из гордости и страха. Ты думаешь, он чист? Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратилась. В зеркальных перьях демона Стелла увидела себя — не ту, какой была сейчас. Стоящую над ослепшими Сестрами с улыбкой на лице. Улыбка была торжествующей и жестокой. Чуждой. Стелла отдёрнулась, как от удара. — Это неправда. Я не такая. — Ты такая, какой боишься стать, — ответил демон. — И ты станешь. Рано или поздно. Все становятся. Муза вдруг запела. Её слабый, хриплый голос взлетел под своды чем-то новым, рождённым прямо здесь — резким, диссонирующим, разрушительным. Зеркала на перьях демона задрожали, пошли трещинами. Ловчий Снов взвыл без смеха. — Хватит! Вы — ничто, пыль под колесницей Богов! Но я дам вам выбор. Вы можете уйти прямо сейчас. Я отпущу вас и сотру память об этом месте, чтобы вы жили спокойно, не зная боли и страха. А можете остаться — и Лабиринт поглотит вас, и каждая будет вечно блуждать в своём собственном аду. Флора шагнула вперёд. Руки дрожали, но голос был твёрд. — Мы видели ад. Видели его на Магиксе, когда горели наши леса. Видели в глазах Стеллы, когда она ослепила Сестёр. Видели в камере Блум, когда она сдалась ради нас. Твой ад — всего лишь декорация. Ты паразит, питающийся чужим страхом. И мы тебя уничтожим. Демон раскрыл пасть — бездонную, усеянную осколками зеркал, — и захохотал так, что задрожали костяные колонны. — Уничтожите? Вы, пять сломанных фей, без предводительницы, без силы? Чем? Светом, который боится сам себя? Музыкой, неспособной исцелить собственный голос? Природой, что вянет от прикосновения варпа? Водой, которая даже правду отразить не может? Технологией, слепой перед величием Хаоса? Чем?! — Правдой, — сказала Лейла. Она подняла клинок для отражения. Начищенное до блеска лезвие поймало свет демона и отправило обратно. Но в отражении демон увидел не себя — он увидел то, что скрывалось за иллюзией. Пустоту. Бесконечную, невыносимую пустоту, где не было места даже Хаосу. Ловчий Снов взвизгнул тонко, пронзительно, как раненое животное, и его тело начало распадаться на клочья тумана. — Вы не можете! — голос слабел. — Вы не можете победить меня! Я часть самого Тзинча! Я вечен! — Ты — ложь, — ответила Текна, не отрываясь от планшета. — А ложь не вечна. Она рассеивается, когда на неё смотрят достаточно долго. Зал вокруг начал рушиться. Стены пошли трещинами, пол проваливался кусками, обнажая сложную, переливающуюся сеть коридоров — Лабиринт, о котором говорил демон. Винкс падали, не успев даже вскрикнуть. Каждая в свою собственную ветку. Каждая навстречу своему личному испытанию. А на месте Золотого Трона осталась лишь горстка зеркальных осколков и одинокая, дрожащая искра. Настоящая, не демоническая, не варп-порождённая. Огонь Дракона, запертый в ловушке и всё ещё горящий.