Домой, в Палангу

Евровидению 2025 подошёл конец, а популярность молодой группы Katarsis только начала разрастаться, как корни благородного дерева, к другим странам. Теперь их слышали и понимали не только в горячо любимой Литве, но и в самых дальних уголках планеты. Это хорошо, даже очень. Часть того, что Лукас загадывал на новый год, когда поджигал и бросал листочек с пожеланиями в шампанское, сбылось. Его чувствовали. Его чувства и переживания принимали, словно давно потерянного ребёнка, и прижимали к себе, согревая и утешая. Хвалебные комментарии переполняли его инстаграм, становясь постоянной напоминалкой, словно раздражающий будильник, что внезапно зазвенел в пять утра, о том, что его знает больше, чем полтора человека из Клайпеды, как было четыре-пять лет назад. Но даже постоянная любовь может стать проблемой — Лукас об этом знает немного больше, чем другие. Одиночный билет на рейс "Вильнюс — Паланга" был оформлен за пять минут, без доли размышлений. Он действовал на чистых рефлексах, как ребёнок, что бежит под мамину юбку при любой опасности. А Палангу вполне можно считать и "маминой юбкой", и "мамой" в целом. Здесь он вырос, здесь учился, здесь просил случайного дедушку купить ему сигарет в ларьке неподалеку, здесь ненавидел музыкальную школу и здесь гладил собак. Именно здесь зарождались самые странные идеи, умирали не самые удачные проекты, цвела любовь и вяли помидоры. Этот город очень отличается от Вильнюса. Вильнюс — город возможностей, яркого солнца и кучи туристов, что приехали сюда либо поглазеть на волшебную красоту Литвы, либо поглазеть на самого Лукаса, подглядывать за ним в кафе и, в принципе, вести себя странно. Это место, где хочется писать, но идей нет, где хочется кричать, но причина исчезла. А без причины, без идеи, он жить не может. Пару часов, будто взмах волшебной палочки, и он уже здесь. Около не совсем знакомого аэропорта, а следом в очень важном месте. Непримечательная девятиэтажка, шестой этаж, квартира с поседевшим номером "126". В ней пропахло жизнью — не только пропахло, она ею жила. Жила и дышала, пленила никогда не уходить. На кухне мама варила борщ, от чего аромат выходил за пределы скромного жилища и распространялся по подъезду. А вот там, в коридоре, в котором тогда обои ещё не были такими пожелтевшими и уставшими, рисовала сестрёнка. Она ложилась на пол, как труп на месте преступления, и активно что-то вырисовывала у себя в блокноте, ведь злая мать запретила украшать мебель её творениями. Её главными подарками на все праздники мира, даже на великий день огурца, были открытки. Да, они едва ли были аккуратными или имели хоть какой-то трезвый смысл, но сделаны они с такой любовью и трепетом, что сложно было хоть как-то скривится от того, что она снова нарисовала Лукаса с грустной рожей и эмо-чёлочкой, которую он никогда не носил. Он хранит почти все её работы — честно, почти все. Просто заложены они в дальний угол шкафа, проседают в пыли, повторяя образ жизни получателя, а некоторые исчезли при непонятных обстоятельствах. Но об этом он ей не расскажет. Не будет портить картинку идеального человека, который хранит картинку в коробочке, а коробочку в коробочке, а коробочку в шкафчике и знает, что где лежит. Сидя на кровати, что явно не использовалась по назначению уже года три точно, в своей комнате, он уже полтора часа осматривает просторы. Вокалист помнит, как возвращался сюда из нелюбимой школы, падал на диван и врубал музыку на телефоне, краем уха слыша, как сестра орёт диктаторские приказы выключить этот "дурацкий русский рэп". Не рэп это был, не русский уж точно. Да и сестра сама лыбилась, когда он уезжал, говоря что с радостью займёт его мягкую кровать — это же ложе простаивает здесь свои одинокие остатки жизни. Даже постельное бельё осталось то же, что было в тот день. Это так знакомо, так понятно, что сложно не подчиниться рутине, не созвониться с одноклассником и попросить послушать очередную демку, не проспать очередные выходные, не закурить первую за день сигарету на балконе, пока никого нет дома. Всё это — шкаф для одежды, ныне пустой, старые постеры с рок-группами 90х, нетронутые за всю подростковую жизнь книги, пыльное зеркало, оставшиеся учебники за десятый класс в перемешку с тетрадями, на которых зарождались первые текста для Katarsis, всё это пылало жизнью, пахло начинающимися летними каникулами и блинами с утра, расцветало домашними цветами и звучало нишевыми литовскими исполнителями, но сгорело до тла в одинокой скуке, закрытыми навсегда окнами и старым ковром. Он покидает ныне пустую квартирку, не сумев даже взглянуть на спальню младшей сестрёнки — он не хочет случайно вспомнить, как сидел на табуретке около её кровати и читал ей сказки, напевал колыбельные и успокаивал, когда она боялась засыпать из-за кошмаров, а потом тихо уходил в свою комнату. Она уже повзрослела. Его кровинка может засыпать сама, ей не нужно доставать шоколад с верхней полки кухонного шкафа, он может не помогать ей с учёбой, не платить за неё на кассе в супермаркете. Она уже сама по себе, всё понимает и появляется в его жизни лишь как эмодзи сердца на сторис. Входная дверь пропахла тухлятиной — кто-то из соседей точно вводил в старую кожу обшивки сырые яйца в качестве порчи. Видимо, она сработала. Лукас проходится по старым улицам, что до боли знакомы всем своим видом, запахом и воспоминаниями. Воспоминаний тут до дрожи много. Людей уже не так много, они расползлись по домам и магазинам, готовясь к вечеру. Медленно темнеет, а фонарь, что так и не починили, слабо мешает лучами света, раздражая так же, как разбитая в ссоре гитара. Шаг за шагом, а асфальт тихо хрустит под кроссовками. Никаких мыслей в голове, кроме тех, что удручают, а не радуют. Это хуже, чем шумный Вильнюс. Это хуже, чем 16-ое место. Это хуже творческого кризиса, когда осталось единственное желание - нырнуть в ближайшее море на ту глубину, что человек не осилит, и остаться там навсегда: чувствовать волны, солёную воду на теле, отсутствие земли под ногами. Сейчас всё хуже. Он, казалось, уже забрёл на нужную улицу Басанавичяус. Время проверять не станет — сам понимает, что прошло уже достаточно, что бы об этом глубоко не задумываться. Здесь людей побольше. Даже виднеются туристы, которых осенью обычно не особо много. Они улыбаются, смеются, трепетно переводят заголовки и речь местных в гугл-переводчике, а может и не только в нем. Молодой мужчина обходит их стороной, словно не слышит неуверенной английской речи, и оглядывает меланхоличным взглядом полупустые лавочки и тут, и там. Сесть на них больше не с кем. Мама на работе, придёт не скоро, хоть и обещала поторопиться, дабы увидеть дорогого сынка. Сестра в Варшаве по учёбе, точно не приедет, даже если очень захочет. А старые товарищи.. что с них взять? Он разорвал контакты с ними ещё давно, даже не помнит точный год. Имён не помнит, даже кличек, кроме одного парня — Матаса. Он покупал Лукасу пиво, так как был на два года старше, и постоянно болтал о своих родаках и тёлках: на первых жалуясь, а вторых восхваляя. Они примерно шесть лет назад сидели на той предпоследней лавочке справа, где сейчас сидит пожилая дама со своей очаровательной чихуахуа, и ворчали о всем дерьме в мире, закуривая. Ну, так наверное думает сам Матас, так как Лукас в тот момент думал, как бы съебаться поскорее. Оглядываясь по сторонам, он снова встречает типичные магазинчики для туристов, где всё втридорога. Прикоснитесь к культуре Литвы, потратив всё бабло, что сумели разменять! Радзявичюс щёлкает языком, побыстрее отводя взгляд. Продавец явно не хочет, что бы он догадывался об этой очевидной схеме. Над головой проносятся птицы, — к дождю, — думает артист, понимая, что не просто так они настолько низко летят. Либо предупреждая о сильном ливне, либо ощущая его тоску за километры, либо оба варианта. Только вот компания нескольких пернатых ему не нужна. Уже весь город чувствует его горечь, словно больная мозоль на пальце, эпицентром которой является он сам. Он не помнит случая до этого, когда находил Палангу такой подавленной. Этот город всегда хранил в себе счастливые моменты, яркие воспоминания и переживания, которые он не хочет вспоминать, но сейчас это всё будто потрясли и выкинули, сожгли с потрохами. Лукас не ощущает себя в своём доме так, как должен. Прошло всего пару лет, вокруг появились новые магазинчики, дети подросли до подростков, но здесь будто кто-то умер. Кто-то, кто был ему очень важен. Возможно, умер он сам — когда-то ребяческий, глупый и полный надежд на будущее Лукас Радзявичюс, который дополнял этот город собой.