Штрихи на сердце

***

Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна спальни, но огромная кровать казалась ледяной. Чонгук протянул руку вправо, надеясь коснуться плеча мужа, но пальцы нащупали лишь пустую простынь. Прошлый вечер был тяжелым. Очередной скандал, в котором Тэхен, захлебываясь слезами, кричал, что их дом превратился в склеп, а Чонгук — в надзирателя, который не дает ему шанса стать отцом. На тумбочке, рядом с нетронутым стаканом воды, лежал листок бумаги. «Я уехал к родителям на неделю. Мне нужно подышать и подумать, есть ли у нас будущее, если в нем нет места для нашего продолжения. Не звони мне, Гук-и. Я устал бороться в одиночку». Чонгук сжал записку, чувствуя, как внутри закипает смесь ярости и глухой боли. Он мог управлять курсом валют и решать судьбы корпораций, но не мог удержать собственного омегу от побега. Спустя час, глядя на город из окна своего кабинета, он набрал номер Тэхена. Долгие гудки, прежде чем на том конце послышался тихий, простуженный голос мужа. — Я же просил не звонить... — Тэ, послушай меня внимательно, — голос Чонгука звучал непривычно хрипло. — Возвращайся домой. Хватит злиться и прятаться у родителей. — Чтобы снова слушать твои «нет»? — горько усмехнулся Тэхен. — Нет. Чтобы начать поиски. Наступила тишина. Чонгук слышал, как участилось дыхание Тэхена на другом конце провода. — Ты серьезно? Ты согласен на суррогатность? — Я согласен на то, чтобы ты перестал плакать, — отрезал Чонгук, потирая переносицу. — Найди омегу. Того, кто тебе понравится. Я подпишу все бумаги и выделю любые ресурсы. Только возвращайся. Тэхен на другом конце провода всхлипнул, но на этот раз — от облегчения. — Спасибо, Гук-и! Я знал, что ты поймешь. Я найду самого лучшего, обещаю! Люблю тебя! Короткие гудки заставили Чонгука еще долго смотреть в окно. Он только что открыл дверь, которую надеялся держать запертой вечно.

***

В это же время в крохотной каморке на окраине Сеула раздался оглушительный звон будильника. Чимин подскочил на матрасе, дезориентированный и задыхающийся. Взгляд на старые настенные часы — 8:00. — Проклятье! — вырвалось у него. Он проспал. Смена в кафе началась полчаса назад, а менеджер и так смотрел на него волком. Чимин быстро натянул поношенную форму официанта, стараясь не шуметь. В соседней комнате, за тонкой перегородкой, послышался тяжелый, натужный кашель. Чимин замер. Сердце сжалось от боли. Он приоткрыл дверь: бабушка лежала, бледная, почти прозрачная на фоне старого одеяла. Ей было уже за семьдесят, и последние месяцы болезнь буквально высасывала из неё жизнь. Операция стоила баснословных денег — столько официанту не заработать и за десять лет, даже если он перестанет есть. — Ба, ты как? — прошептал он, присаживаясь на край кровати и касаясь её сухой ладони. — Иди, внучок... иди работать, — едва слышно ответила она, пытаясь улыбнуться. — Я в порядке. Чимин сглотнул ком в горле. Он был один во всем мире. Ни родителей, ни друзей, только эта маленькая, хрупкая женщина, которая была для него всем. Его картины пылились в углу, накрытые простыней — у него не было времени рисовать, не было сил танцевать. Каждая минута его жизни теперь стоила вон, которые уходили на лекарства. Выбегая из дома, он на ходу застегивал пуговицы, молясь только об одном: чтобы сегодня чаевые были чуть больше обычного. Он еще не знал, что пока он подносит кофе в дешевом кафе, в самом дорогом районе города Ким Тэхен уже просматривает базу данных, и его палец замирает именно на фотографии молодого художника с печальными глазами. Чимин влетел в кафе, задыхаясь, и тут же попал под ледяной взгляд менеджера. — Пак, ещё одно опоздание, и ты вылетишь отсюда без расчета, — прошипел тот, указывая на поднос. — Живее, за пятым столиком ждут заказ. Чимин лишь кивнул, не имея сил спорить. Весь день прошел как в тумане: бесконечные чашки кофе, недовольные посетители и жгучая боль в мышцах. В перерыве он присел на перевернутый ящик на заднем дворе, дрожащими пальцами достал телефон и открыл банковское приложение. Цифры на счету были издевательски малы. «Нужно еще тридцать миллионов вон... Где мне их взять за неделю?» — Чимин закрыл лицо руками. Он был готов на всё. Буквально на всё. В это время Тэхен, вернувшийся в их с Чонгуком особняк, сидел в гостиной, окруженный папками из элитного агентства. Он пересмотрел десятки кандидатов, но всё было не то — слишком фальшивые улыбки, слишком сухие анкеты. Пока его взгляд не зацепился за анкету, поданную в разделе «Срочно». Там не было профессионального фото. Просто случайный снимок: юноша на фоне холста, светлые волосы растрепаны, а в глазах такая невозможная, глубокая нежность и одновременно — крик о помощи. — Пак Чимин... — прошептал Тэхен, проводя пальцем по фото. — Художник. Он быстро пробежал глазами графу «Причина»: Экстренная необходимость в средствах на лечение члена семьи. Тэхен почувствовал, как сердце екнуло. Ему не нужен был просто «инкубатор». Ему нужен был человек с душой, кто-то, кто сможет передать его ребенку искру таланта и доброты. И Чимин казался именно таким. Вечером, когда Чонгук вернулся с работы, Тэхен ждал его в кабинете. Он молча положил планшет перед мужем. — Я нашел его, Гук. Его зовут Чимин. Он художник и танцор. Ему двадцать три. Чонгук, не снимая пиджака, мельком взглянул на экран. Его взгляд, обычно безразличный, вдруг зацепился за острые скулы и печальный разрез глаз омеги на фото. — Ты уверен? — холодно спросил Чонгук, стараясь скрыть странное чувство узнавания, будто он видел этот взгляд в своих снах. — Более чем. Завтра я поеду к нему в кафе. Я хочу поговорить с ним лично, прежде чем предлагать контракт.

***

На следующее утро Чимин снова был на смене. Он как раз протирал столик у окна, когда к входу подъехал черный представительский автомобиль, стоимость которого превышала весь этот квартал вместе с жителями. Дверь открылась, и в душное, пахнущее дешевым фритюром кафе вошел Тэхен. Он выглядел как прекрасное видение: в идеально скроенном пальто, с кожей, сияющей здоровьем. Посетители затихли. Тэхен обвел взглядом зал и сразу увидел Чимина. Тот стоял с тряпкой в руке, бледный и растерянный. — Пак Чимин-ши? — мягко спросил Тэхен, подходя ближе. — Меня зовут Ким Тэхен. У меня есть к вам предложение, которое решит все ваши проблемы. Один контракт — и ваша бабушка будет жить. Чимин чуть не выронил тряпку. Откуда этот господин знает про бабушку? — К-какой контракт? — голос Чимина дрогнул. — Контракт, который подарит моей семье наследника, а вам — свободу. Чимин сжал край фартука, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Слово «бабушка» из уст этого роскошного незнакомца прозвучало как спасательный круг и приговор одновременно. У него действительно не было выбора. — Я согласен, — прошептал он, едва слышно из-за шума кофемашины. Тэхен мягко улыбнулся, и уже через полчаса Чимин сидел на заднем сиденье автомобиля, который стоил больше, чем всё, что он видел в своей жизни. Когда они подъехали к огромному особняку, скрытому за высоким забором, Чимину показалось, что он попал в другой мир. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежестью и властью. В просторном холле их встретил хозяин дома. Чонгук стоял, прислонившись к перилам лестницы, и в его позе сквозила уверенность человека, который владеет миром. Тэхен сразу подошел к нему, и Чонгук собственническим жестом притянул мужа к себе, обнимая за талию. Но его взгляд не был направлен на Тэхена. Он смотрел прямо на Чимина. Чимин в старой футболке с растянутым воротом чувствовал себя здесь максимально неуместно. Взгляд Чонгука медленно скользнул по его лицу и задержался на острых, выпирающих от недоедания ключицах омеги. В этом взгляде не было сочувствия — только холодное, пугающее изучение, от которого по коже Чимина пробежали мурашки. — Значит, это он, — голос Чонгука был глубоким и ровным. Он посмотрел на мужа, но рука его всё еще была напряжена. — Тэхен, я выполняю твое желание. Это твоя идея и твой проект, а не мой. Не жди, что я буду в восторге от присутствия постороннего в нашем доме. Чимин невольно отступил на полшага назад. Ему стало не по себе. Чонгук говорил о нём так, будто Чимина здесь и не было, как о предмете интерьера или необходимом оборудовании. Острый запах альфы — терпкий, тяжелый, подавляющий — заполнил легкие, и Чимину захотелось сбежать. — Иди за мной, Чимин-ши, — мягко перебил Тэхен, пытаясь сгладить грубость мужа. — Я покажу твою комнату. Тебе нужно отдохнуть и поесть. Чимин шел за Тэхеном, но кожей чувствовал, как Чонгук смотрит ему в спину, провожая взглядом каждое движение танцора.

***

Вечером того же дня Тэхен настоял на совместном ужине. Он хотел, чтобы всё выглядело «по-семейному», но атмосфера за длинным мраморным столом была наэлектризована. Чимин сидел напротив супругов, чувствуя себя бабочкой, приколотой булавкой к холсту. Перед ним стояли изысканные блюда, но горло сжималось от спазма — он думал о бабушке, которой завтра должны были назначить дату операции благодаря авансу. Тэхен, пытаясь разрядить обстановку, ласково коснулся руки Чимина. — Чимин-ши, я читал, что ты не только художник, но и танцор. Это так красиво... Может быть, ты расскажешь нам о своем творчестве? Чимин поднял взгляд, но наткнулся на холодные глаза Чонгука, который даже не притронулся к вину. — Я... я просто люблю движение, — тихо ответил Чимин. — Танец помогает мне чувствовать себя живым, когда слов не хватает. — Живым? — вдруг подал голос Чонгук. Его голос прозвучал как удар хлыста. — Надеюсь, твоя «тяга к жизни» не помешает тебе соблюдать режим. Согласно контракту, который ты подписал, с этого момента твоё тело — это инкубатор для моего наследника. Твои танцы, твои картины — всё это вторично. Главное — твое здоровье и спокойствие моего мужа. Чимин побледнел. Слова Чонгука были правдивыми, но сказанными с такой ледяной прямотой, что захотелось сжаться в комок. — Гук-и, зачем ты так? — Тэхен нахмурился, сжимая ладонь Чонгука. — Чимин — личность, а не просто... — Он — выбор, который ты сделал, Тэ, — отрезал Чонгук, не сводя глаз с Чимина. — И он здесь за деньги. Огромные деньги. Так что давай без лишнего романтизма. Чонгук резко встал, отодвинув стул со скрежетом. — Завтра в десять утра приедет личный врач. Он проведет полный осмотр и начнет подготовку. Будь готов, — бросил он Чимину и, даже не взглянув на Тэхена, вышел из столовой. В комнате повисла тяжелая тишина. Чимин смотрел в свою тарелку, чувствуя, как по щеке вопреки воле катится слеза. — Прости его, — прошептал Тэхен, выглядя искренне расстроенным. — Он просто... он очень боится потерять наш контроль над ситуацией. Он привык всё подчинять себе. Чимин лишь кивнул. Он понимал: для Чонгука он — лишь сделка. Но в глубине души, там, где еще жил художник, он запомнил этот властный разворот плеч и тяжелый взгляд альфы.

***

Утром врач подтвердил, что, несмотря на внешнюю хрупкость, Чимин здоров и готов к началу процедур. Тэхен светился от счастья, заваливая омегу благодарностями, но Чимину нужно было хотя бы на час сбежать от этой удушающей заботы и осознания того, что его тело теперь принадлежит не ему. Блуждая по огромному особняку, он наткнулся на просторный зал с панорамными зеркалами от пола до потолка. Здесь было пусто, тихо и залито светом. Чимин не выдержал. Он снял тапочки, оставаясь босиком, и включил на телефоне тихую, тягучую мелодию. Его движения были плавными, как дыхание. Он закрыл глаза, забывая о контракте, о Чонгуке и о золотой клетке. В этом танце он был не суррогатным омегой, а художником, который рисовал своим телом в воздухе. Он прогибался, совершал прыжок и замирал в грациозной позе, наслаждаясь моментом свободы. Музыка стихла. Чимин, тяжело дыша, открыл глаза и замер. В дверном проеме, скрестив руки на груди, стоял Чонгук. Он больше не был в пиджаке — только в черной рубашке с закатанными рукавами, обнажающими татуировки. Его взгляд был нечитаемым, темным, прикованным к раскрасневшемуся лицу Чимина и его босым ногам. Чимин так сильно испугался, что споткнулся на ровном месте и едва не упал, вцепившись пальцами в зеркало. — Г-господин Чон... я... я просто увидел зал... — голос Чимина дрожал, сердце колотилось о ребра. Чонгук медленно вошел в зал. Его шаги эхом отдавались от пустых стен. Он подошел почти вплотную, заставляя Чимина буквально вжаться в зеркальную поверхность. — Красиво, — коротко бросил альфа, но в его голосе не было восхищения, только холодная решимость. — Но это был последний раз, когда ты танцевал. Чимин вскинул голову, в его глазах отразилось отчаяние. — Но почему? Это ведь... это моя жизнь. Чонгук наклонился к его уху, обдавая жарким дыханием. — С сегодняшнего дня твоя жизнь принадлежит моему ребенку. Любой прыжок, любое падение, любая лишняя нагрузка — это риск, на который я не пойду. Ты здесь не для искусства, Чимин-ши. Ты здесь для результата. Он отстранился и посмотрел Чимину прямо в глаза, подавляя своей аурой. — Завтра первая процедура. Забудь о танцах до тех пор, пока не родишь. Если я еще раз увижу тебя здесь, я запру тебя в спальне до самого срока. Ты меня понял? Чимин сглотнул, чувствуя, как внутри всё выгорает. Он лишь едва заметно кивнул, опуская взгляд в пол. — Вот и славно, — холодно закончил Чонгук и вышел из зала, оставив Чимина один на один со своим отражением, в котором больше не было искры жизни.

***

Слова врача прозвучали для Чимина как гром среди ясного неба. Он знал, на что шел, но одно дело — холодные медицинские термины, и совсем другое — реальность. — Прямо здесь?.. — прошептал Чимин, чувствуя, как лицо заливает густая краска стыда. Его взгляд заметался между врачом и супругами. Ему казалось, что он стоит на эшафоте. Тэхен, заметив его состояние, мягко улыбнулся и покачал головой. — Конечно, нет, Чимин-ши. Мы не звери. Врач просто подтвердил, что естественный способ сейчас наиболее эффективен. Вы пойдете в твою комнату. Чонгук, который до этого молча стоял у окна, резко развернулся. Его лицо было каменным, а взгляд — пугающе пустым. Он не смотрел на Чимина как на человека, только как на необходимую задачу в своем графике. — Идем, — бросил он, направляясь к выходу из кабинета. Когда они оказались в комнате Чимина, тишина стала невыносимой. Чимин замер у двери, не зная, куда деть руки. Он чувствовал себя грязным, хотя ничего еще не произошло. Для него, художника, близость всегда была чем-то сакральным, а теперь она превращалась в коммерческую сделку. Чонгук начал расстегивать пуговицы на манжетах, даже не глядя на омегу. — Раздевайся, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Господин Чон... может быть... — начал было Чимин, но Чонгук перебил его. — Мне не нужны твои чувства, Чимин. И мне не важны твои «может быть». Я сделаю то, что должен: трахну тебя, кончу и уйду. Это просто физиология. Твоя задача — лежать смирно и не усложнять процесс. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холод. Эти слова ударили сильнее, чем если бы Чонгук его ударил. Он ощутил себя вещью, инструментом, который купили и теперь используют по назначению. Унижение жгло изнутри, подступая к горлу горьким комом. Дрожащими пальцами он потянулся к краю своей футболки. Он видел, как Чонгук присел на край кровати, продолжая наблюдать за каждым его движением с холодным, почти хирургическим интересом, в котором не было ни капли тепла — только животная власть и расчет. Когда Чонгук притянул его к себе, Чимин зажмурился, пытаясь отгородиться от реальности. Но как только кожа соприкоснулась с кожей, по комнате начал распространяться аромат Чимина — тонкий, едва уловимый запах персика с легкой ноткой терпких масляных красок. Этот запах не был похож на те искусственные ароматы, к которым привык Чонгук. Он ударил в голову, затуманивая рассудок и вызывая внутри альфы первобытную, неконтролируемую реакцию. Чонгука это привело в бешенство. Он злился на то, что этот «инструмент» способен вызвать в нём хоть какой-то отклик. Вместо того чтобы смягчиться, он стал еще грубее. Его движения были резкими, властными, лишенными всякой нежности. — Хватит так пахнуть, — прорычал Чонгук, вжимая Чимина в матрас. В какой-то момент, теряясь в боли и странном давлении, Чимин инстинктивно потянулся руками к плечам Чонгука, надеясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе, просто прижаться, чтобы было не так страшно. Но Чонгук перехватил его запястья и с силой прижал их к кровати над его головой. — Не смей меня трогать, — выплюнул он, глядя сверху вниз. — Ты не мой партнер. Ты вещь, которую мы наняли. Знай своё место. Чимин не выдержал. Из глаз брызнули слезы, стекая на подушку. — Пожалуйста... господин Чон... медленнее... мне больно, — всхлипнул он, задыхаясь от его тяжести и напора. Но Чонгук словно не слышал. Он был сосредоточен только на своей цели, игнорируя мольбы и дрожь чужого тела. Как только всё закончилось, он сразу отстранился, не сказав ни единого слова утешения. Он даже не посмотрел на свернувшегося в клубок омегу, который тихо дрожал, прикрывая лицо руками. Чонгук быстро оделся, застегивая пуговицы рубашки с таким видом, будто совершил досадную, но необходимую сделку. Когда он вышел в коридор, Тэхен стоял у окна. Он сразу обернулся, в его глазах читалась смесь надежды и вины. — Всё? — тихо спросил Тэхен. Чонгук прошел мимо него, поправляя галстук. Его голос был сухим и злым: — Да. Я сделал то, что ты хотел. Теперь я пойду в душ, смою с себя этот запах и уеду в офис. У меня много работы, которую за меня никто не сделает. Он не оглянулся. Тэхен остался стоять в пустом коридоре, глядя на закрытую дверь комнаты Чимина, за которой слышались едва уловимые, задушенные рыдания. Тэхен осторожно приоткрыл дверь в комнату, неся на подносе стакан воды и легкие успокоительные. Вид свернувшегося на кровати Чимина, который все еще мелко дрожал, заставил его сердце сжаться. — Чимин-и... — мягко позвал Тэхен, присаживаясь на край постели. — Пожалуйста, выпей это. Тебе станет легче. Он протянул руку, желая погладить Чимина по плечу, чтобы хоть как-то утешить, но омега резко отпрянул, едва не свалившись с кровати. В глазах Чимина застыл такой ужас и отвращение, что Тэхен замер на месте. Ему было противно любое прикосновение в этом доме — даже ласковое. Для Чимина сейчас все, что касалось этой семьи, пахло тем самым унижением, которое он только что пережил. — Не надо... — прохрипел Чимин, закрывая лицо руками. — Просто... уходите. Пожалуйста.

***

В это время в роскошном кабинете на верхнем этаже корпорации Чонгук мерил комнату шагами. Его лучший друг и правая рука, Ким Сокджин, молча наблюдал за этой бурей со стороны. — Ты скоро дыру в ковре протрешь, — заметил Джин, отпивая кофе. — Что случилось? Ты сам не свой после утра. Чонгук резко остановился и ударил кулаком по столу. — Этот омега... Этот Чимин. Он просто дешевая шлюха, Джин! Продался за пачку вон, готов раздвинуть ноги перед кем угодно, лишь бы ему заплатили. Ни гордости, ни стыда. Противно, что такой человек будет носить мою кровь. Джин нахмурился, поставив чашку на стол. — Чонгук, постой. Ты сам на это согласился. Ты сам выбрал этот путь ради Тэхена. Почему ты так злишься на парня, который просто спасает свою семью? Он ведь не напрашивался к тебе в постель сам. Чонгук резко обернулся к другу, его глаза потемнели от ярости, которую он сам не мог до конца объяснить. Запах персика все еще стоял у него в носу, мешая дышать. — Потому что я люблю только Тэхена! — почти выкрикнул он. — Для меня существует только мой муж. А этот Чимин... он просто инструмент. Вещь. Инкубатор с красками в голове. Я не хочу чувствовать его запах в своем доме, не хочу видеть его лицо. Я трахнул его, потому что это было нужно для дела, и больше я не хочу иметь с ним ничего общего, кроме результата теста на беременность. — Ты слишком сильно это подчеркиваешь, Гук, — тихо произнес Джин, внимательно глядя на друга. — Если он для тебя просто «вещь», почему ты так бесишься? Вещи не вызывают такой ярости. Чонгук ничего не ответил. Он лишь сжал челюсти так, что заиграли желваки, и снова повернулся к окну, глядя на город, которым он правил, но в котором не мог найти покоя после одного-единственного утра.

***

Прошла неделя, и результаты анализов оказались отрицательными. Для Чонгука, привыкшего получать всё и сразу, это стало очередным поводом для вспышки гнева. Он стоял посреди гостиной, и его голос разносился по всему дому, достигая кухни, где Чимин в этот момент дрожащими руками пытался налить себе воды. — Ничего? Как это — ничего не изменилось?! — Чонгук сорвался на крик, глядя на врача. — Я заплатил баснословные деньги! Может, этот омега болен? Может, он бракованный? Он резко обернулся в сторону коридора, зная, что Чимин слышит каждое слово. — Такие, как он, эти уличные шлюхи, которые продают себя первому встречному за пачку купюр, никогда не могут нормально забеременеть. Их организм просто не принимает ничего чистого! Тэхен поспешно подошел к мужу, обнимая его за плечи и пытаясь утихомирить. — Гук-и, успокойся, пожалуйста! Врач сказал, что это нормально. Это только первая попытка. У нас в контракте прописано два месяца на то, чтобы забеременеть. Это только начало. Чонгук грубо стряхнул руки мужа и горько усмехнулся. — Два месяца? Ты хочешь сказать, что мне теперь два месяца придется заходить в ту комнату, раздеваться и трахать его снова и снова? Каждый раз пачкаться об эту «вещь», чтобы получить результат? Чимин, стоявший за стеной, зажмурился. Вода из стакана плеснула ему на пальцы, но он даже не почувствовал холода. Ему было не просто обидно — его будто заживо лишили кожи. Каждое слово Чонгука впивалось в сердце раскаленной иглой. Он не был шлюхой. Он был художником, он был внуком, который хотел спасти единственного близкого человека, а теперь его превратили в неисправный станок в глазах этого жестокого человека. — Я не... я не болен... — прошептал Чимин в пустоту кухни, чувствуя, как по подбородку катится слеза. Тэхен вздохнул, видя, как Чонгук в ярости хватает ключи от машины. — Чонгук, это ради нашего будущего! Потерпи. — Потерпеть? — Чонгук уже у дверей обернулся, его взгляд был ледяным. — Передай этому «художнику», чтобы завтра к десяти вечера он был готов. Если он не забеременеет в ближайшее время, я вышвырну его на улицу без единого вона, и мне плевать, что будет с его семьей. Дверь с грохотом захлопнулась. Чимин медленно опустился на пол, обхватывая колени руками. Он понимал, что завтрашний вечер будет еще более болезненным и унизительным, чем первый. Чонгук ненавидел его каждой клеткой своего тела, и эта ненависть становилась невыносимой ношей для и без того измученного омеги.

***

Следующий вечер наступил слишком быстро. Чимин весь день провел в своей комнате, не смея выйти даже на кухню. Он чувствовал себя приговоренным. Слова Чонгука о «бракованной вещи» эхом отдавались в голове, заставляя сердце болезненно сжиматься. В десять вечера дверь без стука распахнулась. Чонгук зашел, даже не потрудившись снять галстук. От него пахло дорогим виски и холодным офисным воздухом. Он выглядел уставшим, но его ярость никуда не делась — она просто затаилась глубоко внутри. — Раздевайся, — бросил он, не глядя на Чимина. — У меня нет времени на прелюдии и твои слезы. Чимин стоял у окна, его пальцы судорожно сжимали край старой футболки. — Господин Чон... пожалуйста, не говорите так о моей семье, — тихо, почти на грани слышимости произнес он. — Я здесь только ради бабушки. Я не шлюха... Чонгук резко сократил расстояние между ними, хватая Чимина за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. Его пальцы больно впились в нежную кожу. — Мне плевать, ради кого ты здесь. Ты взял деньги? Взял. Ты продал свое тело? Продал. В моем мире это называется именно так. А теперь выполняй свою часть сделки, пока я не передумал оплачивать счета твоей драгоценной бабушки. Он толкнул Чимина на кровать. На этот раз Чонгук был еще более холодным. Он действовал механически, с пугающей точностью, словно исполнял неприятную обязанность. Но как только его губы оказались возле шеи Чимина, тот самый запах персика снова заполнил его легкие. Чонгук замер на секунду, его дыхание сбилось. Этот аромат сводил его с ума, он заставлял его тело реагировать вопреки воле. Он хотел подчинить этот запах, уничтожить его, сделать так, чтобы он не имел над ним власти. — Почему ты так пахнешь... — прорычал Чонгук, сминая губами ключицу Чимина до синяка. Чимин закусил губу, стараясь не кричать от боли и обиды. Он чувствовал, как Чонгук грубо берет его, не заботясь о том, готов он или нет. Слезы бежали по вискам, пропитывая подушку. Чимин закрыл глаза, представляя, что он сейчас в своей студии, рисует яркое солнце, а не находится в этой темной, пропитанной ненавистью комнате. Когда всё закончилось, Чонгук поднялся и, тяжело дыша, начал одеваться. Он видел дрожащие плечи омеги и красные следы своих пальцев на его бедрах, но заставил себя отвернуться. — Завтра утром придет врач, — сказал он, направляясь к выходу. — Надеюсь, на этот раз ты постараешься лучше. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре его ждал Тэхен. Он выглядел бледным и потерянным. — Чонгук... ты был слишком груб, я слышал, как он плакал... — прошептал Тэхен, глядя на мужа с укором. Чонгук остановился и посмотрел на Тэхена взглядом, в котором на мгновение промелькнула невыносимая усталость. — Ты сам этого хотел, Тэ. Ты привел его в наш дом. Так что теперь не жалуйся на методы. Я пойду в кабинет, мне нужно выпить. Чимин в это время свернулся калачиком на кровати, обнимая себя за плечи. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Его единственным желанием было просто исчезнуть, превратиться в краску на холсте и навсегда забыть этот кошмар.

***

Прошла еще одна неделя, полная ледяного молчания и тяжелых взглядов. Чонгук злился на весь мир: на врачей, которые разводили руками, на Тэхена, который продолжал надеяться, и больше всего — на Чимина, который казался ему воплощением его собственной слабости. За завтраком атмосфера была невыносимой. Чимин сидел на самом краю стула, бледный, с темными кругами под глазами. Перед ним стояла тарелка с кашей, но один только запах еды заставлял его желудок сжиматься в тугой узел. В какой-то момент Чимин резко побледнел, закрыл рот ладонью и, едва успев прошептать «извините», бросился вон из столовой в сторону уборной. Тэхен замер с вилкой в руке. В его глазах вспыхнула такая неистовая надежда, что он побоялся даже дышать. — Гук-и... ты видел? Его тошнит... — прошептал Тэхен, оборачиваясь к мужу. Чонгук сидел, невозмутимо изучая документы в планшете. Он хотел было съязвить, что омега просто отравился дешевой уличной едой, но внезапно его ноздри дрогнули. Воздух в столовой изменился. Запах Чимина — тот самый персик, который так раздражал и манил его одновременно — внезапно стал другим. Он стал густым, тяжелым, с новым, едва уловимым молочно-сладким оттенком. Это был запах «гнезда», запах омеги, который больше не один. Чонгук замер. Его внутренний альфа вздыбился, признавая свою метку, свою победу. Внутри всё перевернулось от странного, пугающего чувства собственности. Чимин вернулся в столовую, держась за стену, его лицо было белым как полотно. Чонгук медленно встал, пугая Тэхена своей внезапностью, и в три шага преодолел расстояние до Чимина. Он грубо схватил омегу за плечо и притянул к себе, вжимаясь носом в его шею, прямо там, где пульсировала жилка. Чимин вздрогнул и зажмурился, ожидая очередного удара словом, но Чонгук лишь жадно вдыхал его запах. — Есть... — выдохнул Чонгук в кожу Чимина. Его голос вибрировал от странного напряжения. — Получилось. Он отстранился, глядя на Чимина так, будто видел его впервые. В этом взгляде была смесь триумфа и какой-то дикой, собственнической ярости. — Тэхен, звони врачу. Немедленно. Пусть везет оборудование сюда. — Ты уверен? — выдохнул Тэхен, вскакивая с места. — Ты уверен, что он беременный? Чонгук посмотрел на свои руки, которые всё еще слегка дрожали, и снова перевел взгляд на Чимина. — Я чую это. Мой ребенок внутри него. Чимин стоял, обхватив себя руками за живот, и в его глазах застыл первобытный страх. Он понял: теперь его «свобода» закончилась окончательно. Теперь он не просто вещь — он драгоценный сейф, в котором лежит то, что принадлежит только Чонгуку.

***

Слова врача прозвучали как окончательный приговор, обернутый в праздничную упаковку. Тэхен вскрикнул от восторга, бросаясь на шею мужу. — Чонгук-и! Получилось! У нас будет малыш! — Тэхен сиял, его глаза светились неподдельным счастьем. Он притянул Чонгука к себе и поцеловал его в губы — долго, нежно, закрепляя их общую победу. Чонгук ответил на поцелуй, обнимая мужа за талию, но его взгляд поверх плеча Тэхена был прикован к Чимину. Он видел, как омега съежился, как потухли его глаза. В груди Чимина в этот момент что-то окончательно надломилось. Он был рад, что деньги на операцию теперь точно будут, но осознание того, что он — лишь посредник в чужом счастье, жгло изнутри. — Господин Чон... — тихо начал Чимин, когда супруги отстранились друг от друга. — Раз теперь всё подтвердилось... могу я навестить бабушку? Ей завтра делают операцию, я обещал быть рядом, ей очень страшно... Радость в глазах Чонгука мгновенно сменилась ледяным раздражением. Он отпустил Тэхена и сделал шаг к Чимину, возвышаясь над ним, как скала. — Ты, кажется, не до конца понял свой статус, — прорычал Чонгук. — В тебе сейчас находится самое ценное, что есть в этой стране. Мой наследник. Ты не выйдешь из этого дома ни на шаг. Ты не пойдешь в грязную больницу собирать микробы и рисковать моим ребенком. — Но это моя бабушка! — в голосе Чимина послышались слезы. — Она — всё, что у меня есть! — Теперь всё, что у тебя есть — это режим дня и правильное питание, — отрезал Чонгук, грубо схватив Чимина за предплечье. — О бабушке забудь. Я выделю ей лучших врачей, личную палату и обеспечу её на несколько веков вперед, если понадобится. Она будет жить в роскоши, но ты её не увидишь, пока не родишь. Это цена, которую ты платишь. Чимин задрожал, его губы затряслись. — Вы не можете... вы не имеете права... — Я имею право на всё, что купил, — Чонгук наклонился к его лицу, и его запах — тяжелый, доминирующий — заставил Чимина задохнуться. — С этого дня ты — собственность этой семьи. Твой мир ограничивается этим особняком. Тэхен, распорядись, чтобы охрана заблокировала лифт и выходы. Чимин-ши переходит на особый контроль. Тэхен виновато посмотрел на Чимина, но промолчал. Его мечта была слишком близко, чтобы спорить с мужем. Чонгук развернулся и вышел, бросив напоследок: — И принесите ему холсты. Пусть рисует свои картинки в четырех стенах, чтобы не сошел с ума от безделья. Мне нужен спокойный плод. Чимин остался стоять посреди комнаты. Его бабушка будет спасена, но сам он только что оказался в самой дорогой и охраняемой тюрьме в мире.

***

Ночь в особняке была тихой, но для Чонгука она стала пыткой. Он ворочался в постели рядом со спящим Тэхеном, но перед глазами всё стояло лицо Чимина — бледное, с отчаянием в глазах. Его собственный запах альфы бушевал, реагируя на присутствие беременного омеги за стеной. Не выдержав, Чонгук бесшумно поднялся и, накинув шелковый халат, направился к комнате Чимина. Он оправдывал себя тем, что должен «проверить сохранность объекта», но сердце стучало в ином ритме. Приоткрыв дверь, он замер. В комнате горела лишь одна лампа. Чимин сидел на полу перед мольбертом, который ему принесли днем. Он был в одной тонкой рубашке, его плечи мелко дрожали. В тишине раздавались всхлипы — приглушенные, надрывные, полные такой боли, которую нельзя купить или заглушить деньгами. На холсте проступали черты пожилой женщины — добрые глаза, морщинки у губ. Чимин рисовал бабушку, вкладывая в каждый мазок всё своё горе от разлуки. Слезы капали прямо на палитру, смешиваясь с красками. Чонгук резко включил основной свет, заставляя Чимина вскрикнуть от неожиданности и закрыться рукой. — Что ты творишь?! — голос Чонгука прогремел, как раскат грома. Он подошел и рывком поднял Чимина с пола, встряхивая его за плечи. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Твои истерики напрямую влияют на ребенка! Врач ясно сказал: никакого стресса. А ты сидишь здесь и захлебываешься слезами из-за какого-то портрета? — Она... она сейчас одна в больнице... — задыхаясь от новых слез, проговорил Чимин, пытаясь вырваться. — Пожалуйста, господин Чон, просто один звонок... Я только хочу знать, что она жива... — Замолчи! — Чонгук прижал его к себе почти грубо, но рука невольно легла на еще плоский живот омеги. — Ты сейчас вредишь моему наследнику. Ты эгоист, Чимин. Ты думаешь о своих чувствах, когда должен думать только о том, как выносить здорового ребенка. Он схватил со стола стакан воды и силой поднес к губам Чимина. — Пей. И чтобы я больше не слышал ни одного всхлипа. Если ты не можешь контролировать свои эмоции, я прикажу отобрать у тебя краски и холсты. Будешь сидеть в пустой комнате под присмотром сиделок круглые сутки. Чимин замер, глядя на Чонгука снизу вверх сквозь пелену слез. В этом взгляде была такая безнадежность, что Чонгук на мгновение почувствовал укол в груди. — Вы чудовище, — прошептал Чимин, и его голос был холоднее льда. — Возможно, — Чонгук дернул желваком, отпуская его. — Но я чудовище, которое платит за жизнь твоей бабушки. Поэтому вытри сопли и ложись в кровать. Немедленно. Я буду стоять здесь, пока ты не уснешь. Чимин, покорно опустив голову, прошел к кровати и лег, отвернувшись к стене. Чонгук остался стоять в тени, глядя на хрупкую спину омеги. Он злился на Чимина за его слабость, но еще больше он злился на себя за то, что вид этих слез вызвал у него странное, яростное желание закрыть Чимина от всего мира — даже от его собственной боли.

***

Чонгук действительно превратил жизнь Чимина в строго регламентированный график. Он сам проверял меню, следил, чтобы продукты были самыми свежими, и даже лично присутствовал при некоторых приемах пищи, аргументируя это тем, что «наследник не должен нуждаться в витаминах». Однако его холодная забота больше напоминала надзор за ценным имуществом. Тэхен, наблюдая за тем, как муж зациклился на Чимине, почувствовал укол странного беспокойства. Вечером, когда Чимин ушел к себе, Тэхен зашел в кабинет к Чонгуку. — Гук-и, — тихо позвал он, обнимая мужа со спины. — Почему ты так сильно переживаешь? Ты сам не свой. Ты проверяешь его еду, следишь за каждым шагом... Это из-за ребенка или в этом есть что-то еще? Чонгук резко выдохнул и повернулся к мужу, его лицо было жестким. — Тэ, я делаю это только ради тебя. Я хочу, чтобы этот омега родил как можно скорее и навсегда исчез из нашего дома. Я едва его терплю! Каждый раз, когда я захожу в его комнату, мне становится тошно. Он взял Тэхена за руки, глядя ему в глаза с фанатичной преданностью. — Будь моя воля, и не будь моей безграничной любви к тебе, я бы заставил его сделать аборт. Мне не нужны дети от кого-то другого. Я хочу детей только от тебя, Тэхен. Чимин для меня — пустое место, просто досадная необходимость, которую мне приходится терпеть ради твоего счастья. В этот момент за приоткрытой дверью послышался едва уловимый шорох. Чимин, который шел в библиотеку за книгой, замер, прижавшись к стене. Каждое слово Чонгука ударило его в самое сердце. «Сделать аборт», «пустое место», «едва терплю»... Чимину стало не просто обидно — его охватило чувство глубокого омерзения к самому себе. Он понял, что в глазах этого человека он навсегда останется «уличным», недостойным даже того, чтобы носить его ребенка. Чонгук любил Тэхена настолько сильно, что вся эта любовь превращалась в яд для Чимина. С трудом сдерживая рыдания, Чимин бесшумно развернулся и почти бегом бросился в свою комнату, чтобы закрыться там на все замки. А в кабинете Тэхен, тронутый словами мужа, мягко улыбнулся и коснулся его губ поцелуем. — Спасибо, любимый. Потерпи еще немного. Очень скоро у нас будет наш малыш, и всё вернется на свои места. Чонгук ответил на поцелуй, но в его мыслях всё равно стоял образ Чимина — бледного, со следами красок на пальцах, который теперь казался ему еще более невыносимым именно потому, что он начал занимать слишком много места в его сознании. Стены роскошного особняка были слишком тонкими для того, чье сердце было разбито вдребезги. Чимин сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и закрывал уши руками, но приглушенные стоны Тэхена и низкий, властный голос Чонгука из соседнего крыла всё равно проникали в его сознание. Там была любовь. Там была страсть, проверенная годами. А здесь, в этой комнате, была лишь пустота и контракт на использование его тела. В ту ночь в Чимине что-то окончательно перегорело. Слезы, которые душили его последние недели, высохли, оставив после себя лишь холодную, прозрачную решимость. Он медленно опустил руки на свой еще плоский живот и едва заметно погладил его кончиками пальцев. — Прости, малыш, — прошептал он в тишину комнаты. — Прости, что я не смогу быть твоим папой. Но твои родители... они очень любят друг друга. Они дадут тебе всё. У тебя будет лучшее образование, лучшие игрушки и весь мир у ног. Чимин закрыл глаза, выстраивая в голове план. Он больше не будет умолять. Не будет просить любви или капли сочувствия. Он станет идеальным «инкубатором», о котором говорил Чонгук. Он родит этого ребенка, заберет бабушку, получит свои деньги и исчезнет. Другая страна, другое имя, чистые холсты. Он найдет в себе силы жить дальше. У него еще будут свои дети — те, которых будут ждать не по контракту, а по любви. — Я всё забуду, — пообещал он самому себе. — Тебя, этот дом и этого человека, который считает меня вещью. Когда наступило утро, Чимин вышел к завтраку другим. На его лице не было ни тени прежней печали, но и жизни в нем не осталось. Он выглядел как прекрасная фарфоровая кукла. Чонгук уже сидел за столом, в безупречном костюме, выглядя довольным и спокойным после ночи с мужем. Тэхен сиял рядом с ним. — Доброе утро, Чимин-и! — радостно воскликнул Тэхен. — Как ты себя чувствуешь? Чимин аккуратно присел на свое место, не глядя на Чонгука, чье присутствие раньше заставляло его дрожать. Теперь ему было всё равно. — Доброе утро. Я чувствую себя хорошо. С этого дня я буду строго следовать всем указаниям врача и господина Чона. Можете не беспокоиться за сохранность вашего наследника. Чонгук замер с чашкой кофе в руке. Он ожидал увидеть опухшие от слез глаза, услышать мольбы о бабушке, но столкнулся с ледяным спокойствием. Взгляд Чимина прошел сквозь него, словно Чонгук был пустым местом. Это внезапное безразличие омеги укололо Чонгука сильнее, чем любая истерика. Он нахмурился, чувствуя, как внутри снова закипает необъяснимая злость. — Вот и отлично, — сухо бросил Чонгук, ставя чашку на стол так резко, что кофе плеснул на скатерть. — Наконец-то ты начал рассуждать по-взрослому. Поешь. Тебе нужны силы. Чимин молча взял вилку. Он больше не плакал. Он просто считал дни до своего освобождения.

***

Прошло три месяца. Живот Чимина округлился, становясь заметным под тонкой тканью одежды, но вместе с физическими изменениями в нём проснулась невероятная творческая энергия. Он рисовал сутками, словно выплескивая на холст всё то, что запрещал себе чувствовать. В один из вечеров Чонгук проходил мимо мастерской и замер в дверях. Чимин стоял у мольберта в одной лишь просторной белой рубашке, которая едва прикрывала бедра. Его движения были текучими, почти танцевальными, а на лице играла мягкая, искренняя улыбка, которую Чонгук не видел уже очень давно. В свете закатного солнца кожа Чимина казалась золотистой, а сам он выглядел настолько сладким и беззащитным, что у Чонгука перехватило дыхание. Внутри альфы что-то опасно дрогнуло — это было не просто собственничество, это было желание, которое он больше не мог скрывать за грубостью. Чимин, не замечая наблюдения, нежно погладил свой живот испачканной в краске рукой. — Сюда мы добавим чуть-чуть небесно-голубого, — прошептал он, обращаясь к ребенку. — Тебе понравится, малыш. Чонгук медленно вошел в комнату, его взгляд упал на законченную картину. На ней была изображена счастливая семья: улыбающаяся бабушка, сам Чимин и высокий, широкоплечий альфа, который держал на руках маленькую омегу. В этой картине было столько тепла и домашнего уюта, сколько в этом особняке никогда не было. — Что это? — голос Чонгука прозвучал хрипло, в нем послышались нотки необъяснимой ревности. Чимин вздрогнул, но не испугался. Он спокойно повернулся к Чонгуку, и его взгляд был чистым и решительным. — Это моя жизнь после того, как я рожу и отдам вам ребенка, — просто ответил он. — Это мой будущий альфа и наш общий ребенок. Моя настоящая семья, которая ждет меня там, за воротами этого дома. Чонгук почувствовал, как внутри всё заледенело. Мысль о том, что Чимин будет принадлежать другому, что другой альфа будет вдыхать этот запах персика и касаться этой кожи, вызвала у него приступ почти физической боли. — Ты бредишь, — процедил Чонгук, делая шаг к нему. — У тебя нет никакого альфы. Ты принадлежишь этому контракту. — Контракт закончится через полгода, господин Чон, — Чимин слегка улыбнулся, и эта улыбка была больнее любого оскорбления. — Вы сами сказали, что я для вас — пустое место. Так какая вам разница, кто будет любить меня и моих будущих детей, когда я уйду? Я уже всё решил. Я подарю вам наследника, заберу деньги и построю ту жизнь, которую нарисовал. Чонгук молча смотрел на картину, сжимая кулаки. Он хотел сорвать этот холст и уничтожить его, но вместо этого он продолжал смотреть на Чимина, понимая, что с каждым днем этот «инструмент» становится для него единственным смыслом жизни, в то время как сам он для Чимина — лишь постылое прошлое. Чонгук не мог найти себе места. Слова Чимина о «будущем альфе» вонзились в его мозг раскаленной иглой. В ту же ночь он вызвал свою службу безопасности и приказал вывернуть наизнанку всё прошлое Пака Чимина. — Мне нужно всё: с кем он спал, с кем дышал, кому улыбался, — рычал Чонгук в трубку. Через пару дней отчет лежал на его столе. Листая страницы, Чонгук чувствовал, как внутри закипает первобытная ярость. Оказалось, что у Чимина действительно был кто-то. Ли Сын Ги. Альфа, который был старше, безумно строг и властен. Он уехал за границу развивать бизнес и звал Чимина с собой, обещая золотые горы. Чимин отказал только потому, что не мог бросить больную бабушку. Чонгук с силой швырнул папку в стену. Значит, Чимин всё это время хранил верность какому-то другому? Значит, он мечтает сбежать к нему, как только получит деньги? Эта мысль сводила с ума. Он не мог допустить, чтобы «его» омега — а именно так он теперь воспринимал Чимина в глубине души — принадлежал кому-то ещё. В этот напряженный вечер Тэхен зашел в его кабинет, весело шурша какими-то брошюрами. — Гук-и, я решил! Раз сейчас всё идет по плану, и Чимин-и чувствует себя хорошо, я хочу уехать в Испанию на месяц. Там как раз будет неделя моды и открытие новой галереи. Я быстро вернусь, как раз к самому важному сроку. Чонгук резко обернулся, его взгляд был тяжелым. — Месяц? Это слишком долго, Тэхен. Ты должен быть здесь. — Ой, перестань, — Тэхен подошел и игриво поправил галстук мужа. — Ты и так контролируешь каждый его вздох. Что случится за месяц? К тому же... тебе стоит начать нормально общаться с Чимином. Ты слишком груб с ним. Попробуй быть мягче, ведь он носит нашего ребенка. Тэхен поцеловал Чонгука в щеку и вышел, уже планируя поездку. Чонгук остался один. Мысль о том, что он останется в огромном доме один на один с Чимином на целый месяц, пугала и будоражила одновременно. Теперь, когда он знал о существовании Ли Сын Ги, его отношение к Чимину стало еще более сложным. Он вышел из кабинета и направился прямиком в комнату омеги. Чимин сидел у окна, читая книгу. — Ли Сын Ги, — холодно произнес Чонгук, входя без стука. Чимин вздрогнул, и книга едва не выпала из его рук. Он медленно поднял взгляд на Чонгука, и в его глазах промелькнула тень узнавания и боли. — Откуда вы знаете это имя? — прошептал Чимин. — Я знаю всё, — Чонгук подошел вплотную, опираясь руками о подлокотники кресла Чимина и нависая над ним. — И даже не думай, что после родов ты отправишься к нему. Ты не увидишь этого альфу больше никогда в жизни. Чимин горько усмехнулся, глядя прямо в пылающие глаза Чонгука. — Вы боитесь конкуренции, господин Чон? Или вам просто неприятно, что кто-то другой может считать меня человеком, а не «вещью»? Чонгук сжал челюсти так, что заиграли желваки. Запах персика, смешанный со страхом и вызовом Чимина, ударил ему в голову. В этот момент он ненавидел этого омегу так же сильно, как и желал его.

***

Тэхён улетел, оставив в особняке звенящую пустоту, которую Чонгук пытался заглушить своим присутствием в комнате Чимина. Он заходил под любым предлогом: проверить температуру воздуха, проконтролировать, выпил ли омега свежевыжатый сок, или просто молча стоял в дверях, наблюдая, как Чимин делает наброски. Его присутствие душило. Чонгук приносил с собой тяжелую ауру собственничества и едва скрываемой ревности к тому самому Ли Сын Ги, чье имя теперь преследовало его в мыслях. — Опять ты рисуешь это? — Чонгук подошел к мольберту, заглядывая через плечо Чимина. — Почему в твоих работах так много света? Ты живешь в золотой клетке, а на холстах — бесконечные поля и свобода. Кого ты обманываешь? Чимин резко отложил кисть. Его пальцы, испачканные в лимонной краске, дрожали. — Я рисую то, чего у меня нет здесь. И то, что я скоро получу. Почему вы постоянно здесь? Вам мало камер в моей комнате? — Я слежу за тем, чтобы ты не совершал глупостей, — отрезал Чонгук, делая шаг ближе. — Ты слишком много думаешь о будущем, которого может и не быть в таком виде, как ты себе вообразил. — Моё будущее не касается вас! — вскрикнул Чимин, вставая. Живот уже заметно мешал ему двигаться быстро, но в глазах горел огонь. — Вы ненавидите меня, вы считаете меня шлюхой и вещью. Так зачем вы приходите сюда и дышите моим воздухом? Идите к своему идеальному Тэхёну, звоните ему в Испанию, занимайтесь своими делами! Мне нужно спокойствие ради вашего же ребенка, а вы доводите меня до истерики! Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает. Ему хотелось встряхнуть этого омегу, заставить его признать, что тот тоже чувствует это странное напряжение между ними, но слова Чимина о Тэхёне ударили по больному. — Пошел вон! — Чимин указал на дверь, и его голос сорвался на хрип. — Выйдите и придите в себя! Вы не имеете права распоряжаться моей душой, только телом по контракту. Уходите! Чонгук посмотрел на тяжело дышащего омегу. Запах персика в комнате стал горьким, тревожным. Альфа почувствовал странный укол вины, смешанный с яростью. Не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Оставшись один, Чимин бессильно опустился на стул. Он обхватил живот руками, чувствуя, как малыш внутри беспокойно зашевелился. — Тише, маленький... всё хорошо, — прошептал он, хотя сам едва сдерживал новые слезы. А Чонгук в это время стоял в своем кабинете, глядя на телефон. Ему нужно было позвонить Тэхёну, услышать голос мужа, чтобы вернуть себе контроль, но рука почему-то не поднималась. Все его мысли, все его инстинкты были прикованы к закрытой двери в конце коридора. Ночь окутала особняк густой тишиной. Чонгук сидел в кабинете, тупо глядя в одну точку. Слова Чимина — «вы ненавидите меня» — крутились в голове, вызывая странное жжение в груди. Он понимал, что ведет себя как обезумевший собственник, и это пугало его самого. Около полуночи он тихо спустился на кухню. Вспомнив, как Тэхен когда-то упоминал о любимых десертах Чимина из маленькой кондитерской, он нашел в холодильнике коробку свежих макаронс с персиковым кремом и нежные пирожные, которые доставили днем. Он осторожно толкнул дверь в комнату Чимина. Тот не спал — сидел в кровати, обложившись подушками, и безучастно смотрел в окно. — Чимин, — негромко позвал Чонгук. Чимин вздрогнул и натянул одеяло выше, глядя на альфу с подозрением. — Я пришел не ругаться, — Чонгук прошел вглубь комнаты и поставил тарелку со сладостями на тумбочку. — Давай заключим перемирие. Я... я устал от этих скандалов. Это вредно для тебя, и это вредно для ребенка. Чтобы он родился здоровым, тебе нужно спокойствие. Просто ешь. Чимин посмотрел на сладости, потом на Чонгука. Его взгляд потеплел совсем немного, но напряжение в плечах осталось. — Тогда не злите меня, господин Чон, — тихо ответил он, протягивая руку к розовому макаронсу. — Ваши слова иногда бьют больнее, чем вы думаете. Он откусил кусочек, и на его лице впервые за вечер появилось подобие удовлетворения. Сахар немного успокоил его нервы. Чонгук присел на край кровати, соблюдая дистанцию, и просто наблюдал за тем, как Чимин ест. В полумраке омега выглядел таким хрупким, несмотря на округлившийся живот. Вдруг Чимин замер, его глаза расширились, а рука застыла на полпути к тарелке. Он невольно охнул и прижал ладонь к животу. — Что? Что такое? — Чонгук мгновенно напрягся, подаваясь вперед. — Тебе больно? Позвать врача? Чимин покачал голвой, на его губах появилась слабая, удивительно нежная улыбка. — Нет... он просто... он пинается. Очень сильно. Кажется, ему тоже понравился сахар. Чонгук замер. Его сердце пропустило удар. Наследник. Его плоть и кровь там, внутри этого человека, которого он так старательно пытался презирать. — Можно? — хрипло спросил Чонгук, глядя на живот Чимина. В его глазах была почти детская растерянность. Чимин долго смотрел на него. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. В конце концов, омега медленно кивнул, отодвигая край одеяла. — Хорошо. Но только осторожно. Чонгук протянул руку. Его ладонь, большая и горячая, медленно опустилась на мягкую ткань рубашки Чимина. Сначала ничего не происходило, но через секунду под его рукой четко и уверенно кто-то «толкнул» изнутри. Чонгук вздрогнул, его пальцы невольно сжались. В этот момент весь его ледяной щит, вся его злость и преданность контрактам рассыпались в прах. Это было живое чудо. — Он такой сильный... — прошептал Чонгук, не отрывая руки. Он поднял глаза на Чимина и впервые увидел в нем не «инструмент», а человека, который дает жизнь его продолжению. Между ними проскочила искра чего-то нового — пугающего и глубокого, что не было прописано ни в одном документе.

***

После той ночи Чонгука словно подменили. Первобытный инстинкт альфы, дремавший под маской холодного бизнесмена, пробудился с неистовой силой. Утром Чимин обнаружил, что гардеробная в его комнате частично заполнена вещами Чонгука, а сам хозяин дома распорядился поставить рядом с кроватью второе кресло, хотя в итоге всё чаще оказывался на самом краю постели омеги. — Что вы делаете, господин Чон? — Чимин растерянно наблюдал, как Чонгук разбирает бумаги, сидя прямо на его кровати. — Почему вы переехали сюда? У вас есть своя спальня, огромная и роскошная. Чонгук даже не поднял головы от документов, но его голос вибрировал от странной решимости: — Ребенку нужно присутствие отца. Альфа должен быть рядом, чтобы омега чувствовал себя в безопасности. Твой запах меняется, когда я ухожу, он становится тревожным. Я не допущу, чтобы мой наследник чувствовал стресс. Чимин горько усмехнулся, прижимая ладонь к животу: — Вы забываетесь. Вы не мой альфа. Вы лишь биологический отец этого ребенка, и на этом наши связи заканчиваются. У вас есть муж, Тэхен, и он вернется всего через месяц. Что вы ему скажете? Чонгук отложил планшет и медленно сократил расстояние между ними. Он опустился на колени перед сидящим Чимином, и его руки, теперь уже не грубые, а властные и собственнические, легли на округлившийся живот. — Месяц — это очень долгий срок, — прошептал Чонгук. Он наклонился и запечатлел долгий, горячий поцелуй прямо через ткань рубашки, там, где только что толкался малыш. Чимин вздрогнул, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. Чонгук не остановился: он уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, жадно вдыхая аромат, который стал невыносимо концентрированным, манящим. — Ты пахнешь безумно сладко, Чимин... Как созревший персик под солнцем. Я не могу дышать в другой части дома, там нет этого запаха. Чимин испуганно попытался отстраниться, его сердце бешено заколотилось. Эта внезапная ласка пугала его больше, чем прежняя ярость. — Вспомните о контракте! — почти выкрикнул он, упираясь ладонями в плечи Чонгука. — Там четко прописано: никакой эмоциональной близости. Вы нарушаете всё, что сами же установили! Вы пообещали Тэхену, что я для вас — пустое место! Чонгук поднял на него взгляд. В его темных глазах больше не было льда — там полыхало темное, опасное пламя одержимости, которое сметало все юридические пункты и моральные преграды. — Контракты пишут люди, — хрипло ответил Чонгук, снова притягивая Чимина к себе. — А то, что я чувствую, когда касаюсь тебя — это природа. И сейчас мне плевать на бумагу.

***

Следующие две недели превратились для особняка в затяжной, странный сон. Чонгук практически перестал выходить из комнаты Чимина, перенеся туда свой рабочий ноутбук и документы. Он сам следил за тем, как Чимин принимает витамины, сам выбирал для него самую мягкую одежду из кашемира и каждое утро начинал с того, что подолгу держал ладонь на его животе, вслушиваясь в движения малыша. Но внутри Чонгука шла настоящая война. Каждый раз, когда его сердце замирало от того, как Чимин улыбается своим мыслям, или когда он ловил себя на желании поцеловать не только живот, но и пухлые губы омеги, он одергивал себя. — Это всё ради наследника, — повторял он себе, как мантру, глядя в зеркало по утрам. — Ты любишь Тэхена. Тэхен — твой муж. А это... это просто инстинкты альфы, который защищает свое потомство. Однажды вечером, когда Чимин задремал в кресле с книгой, Чонгук поймал себя на том, что уже полчаса просто смотрит на него, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение покоя. Его тянуло к Чимину с такой силой, что дышать становилось трудно. В этот момент на тумбочке завибрировал телефон — пришло сообщение от Тэхена с фотографией из Мадрида: «Скучаю по тебе, любимый! Скоро буду дома». Чонгук резко отвернулся от Чимина, чувствуя, как внутри всё скручивает от вины. Он подошел к окну и сжал подоконник до белых костяшек. — Никаких чувств, — прошептал он в темноту, стараясь убедить самого себя. — Это контракт. Это просто бизнес и биология. Чимин, который на самом деле не спал, а лишь прикрыл глаза, слышал этот холодный шепот. Он почувствовал, как в груди снова кольнуло старой обидой. Несмотря на всю ласку последних недель, для Чонгука он всё еще оставался «задачей», которую нужно выполнить. — Господин Чон, — тихо позвал Чимин, не открывая глаз. — Если это только ради наследника... почему ваша рука дрожит каждый раз, когда вы касаетесь моей кожи? Чонгук замер. Он не обернулся, боясь, что если посмотрит на Чимина сейчас, то все его стены окончательно рухнут. — Тебе кажется, Чимин-ши, — сухо ответил он, хотя сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю комнату. — Не забывайся. Через две недели вернется Тэхен, и всё встанет на свои места. Ты получишь свои деньги и уедешь к своему Ли Сын Ги, а я останусь со своей семьей. Чимин горько усмехнулся про себя. Он прижал ладонь к животу, где ребенок снова пнул его, словно протестуя против этих слов. — Да, — прошептал Чимин. — Скорей бы.

***

Утро встретило Чимина пустотой в комнате. Холодная половина кровати и отсутствие тяжелого, собственнического запаха альфы заставили его сердце на мгновение сжаться. Он медленно сел, потирая округлившийся живот, и грустно улыбнулся. — Твоему отцу повезло, малыш, — прошептал Чимин. — У него есть всё: власть, деньги и огромная любовь к твоему второму папе, Тэхену. Тебе очень повезло с ним... он защитит тебя от всего мира. Чимин не знал, что в этот самый момент «любящий отец» заливал свою внутреннюю бурю дорогим виски в офисном кабинете. Чонгук сидел в кресле, глядя на город сквозь панорамное стекло, а рядом, скрестив руки на груди, стоял Джин. — Ты пьешь с десяти утра, Гук, — спокойно заметил Джин. — Это не похоже на человека, который просто ждет «наследника». Ты влюбился в него, признай это. Чонгук резко поставил стакан на стол, и лед звякнул о стекло. — Никогда! У меня есть муж, Джин. Тэхен — это мой выбор, моя жизнь. А Чимин... он просто инкубатор. Обычная уличная шлюха, которая выставила ценник за свое тело и продалась мне. Я просто слежу, чтобы товар был в сохранности. Джин нахмурился и подошел ближе, глядя на друга с нескрываемым осуждением. — Прекрати нести этот бред. Ты же сам знаешь, что он пошел на это только ради спасения бабушки. Он чистый, искренний и очень хороший омега. Я видел его рисунки, я видел, как он смотрит на этот мир. В нем нет ни грамма той грязи, которую ты пытаешься ему приписать. Если бы я встретил такого омегу раньше, я бы... Чонгук вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом отлетело назад. Глаза альфы потемнели от ярости, а стакан в руке едва не лопнул от силы сжатия. — Ты бы что?! — прорычал Чонгук, делая шаг к лучшему другу. — Даже не думай о нем в таком ключе, Джин! Не смей называть его «своим» типом омеги. — Ого, — Джин усмехнулся, приподняв бровь. — Кажется, я задел за живое? Ты только что назвал его «вещью», но готов перегрызть мне горло за одно доброе слово в его адрес. Ты ревнуешь его даже ко мне, Чонгук. — Убирайся, — процедил Чонгук, отворачиваясь. Его трясло. Ревность к Джину, к Ли Сын Ги, к любому человеку, который мог увидеть в Чимине то, что Чонгук так отчаянно пытался отрицать, душила его. Он ненавидел Чимина за то, что тот заставил его чувствовать себя предателем по отношению к Тэхену, и ненавидел себя за то, что прямо сейчас хотел бросить всё и поехать домой, чтобы просто почувствовать запах персика на шее омеги. Дверь в спальню распахнулась с оглушительным грохотом. Чонгук, от которого за версту разило виски, ввалился внутрь, тяжело дыша. Его взгляд был диким, расфокусированным, но полным яда. Чимин вздрогнул, инстинктивно прикрывая живот руками, но остался сидеть в кресле, не двигаясь. — Притворяешься? — прорычал Чонгук, подходя вплотную. — Опять эта маска святого омеги? Джин поет тебе дифирамбы, Ли Сын Ги ждет за границей... Сколько их еще, Чимин? Скажи, какова твоя цена на самом деле, раз ты так легко крутишь головы альфам? Чимин молчал, глядя на него с ледяным спокойствием, которое бесило Чонгука еще сильнее. В этот момент у Чонгука в кармане зазвонил телефон. Это был видеозвонок от Тэхена. Чонгук, не сводя глаз с Чимина, принял вызов и выставил экран так, чтобы омега видел всё. — Привет, Тэ-тэ, — голос Чонгука мгновенно изменился, стал хриплым и приторно-нежным, хотя глаза продолжали сверлить Чимина ненавистью. — Да... я тоже безумно скучаю. Я считаю часы до твоего возвращения. Ты ведь знаешь, что ты — единственный, кого я люблю. Никто и никогда не встанет между нами, слышишь? Этот дом — твой, моё сердце — твое. Всё остальное — просто шум. Скоро всё закончится, и мы будем только втроем: ты, я и наш ребенок. Тэхен на экране счастливо улыбался, посылая воздушные поцелуи, не подозревая, какая драма разворачивается по ту сторону камеры. Когда звонок завершился, в комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Чимин чувствовал, как внутри всё выгорает до пепла. Слова о «единственном любимом» и «шуме» хлестали его по лицу, но он не позволил ни одной слезинке проступить. Он медленно поднялся, выпрямив спину, и посмотрел на Чонгука — без страха, без боли, с абсолютным безразличием в глазах. — Закончили спектакль? — тихо спросил Чимин. Его голос был ровным, как гладь замерзшего озера. — Тогда хватит. Я устал от этого цирка и хочу отдохнуть. Чонгук хотел что-то возразить, но Чимин перебил его, сделав шаг вперед: — И перестаньте нести чушь про мое достоинство. Думайте обо мне что хотите: считайте шлюхой, вещью, инкубатором — мне плевать. Я не собираюсь перед вами отчитываться или что-то доказывать. Моя задача — родить вам этот «товар» и исчезнуть. Так что оставьте свои нравоучения и свою ревность при себе. Вам есть кого любить — вот и занимайтесь этим, а меня оставьте в покое. Чимин указал рукой на дверь, его взгляд был настолько пустым, что Чонгук на секунду почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Он хотел вызвать в нем эмоцию, хотел увидеть боль или хотя бы гнев, но наткнулся на глухую стену. Чонгук, пошатываясь, вышел из комнаты, чувствуя себя проигравшим, несмотря на все свои слова о любви к мужу. А Чимин, как только дверь закрылась, медленно опустился на кровать и закрыл глаза, прижимая ладонь к животу. — Еще немного, малыш, — прошептал он. — Еще совсем немного, и этот кошмар закончится.

***

Прошло несколько дней. Чонгук больше не приходил пьяным, но его присутствие в доме стало еще более тягостным. Он перестал кричать, перестал открыто оскорблять Чимина, но теперь он преследовал его тихой, мрачной тенью. Он мог часами сидеть в углу гостиной, наблюдая, как Чимин завтракает или рисует, не говоря ни слова. Это молчание было страшнее любых упреков. До возвращения Тэхена оставалось всего три дня. Чимин чувствовал, как внутри него растет ком тревоги. Он почти не выходил из своей комнаты, стараясь максимально отгородиться от Чонгука. В один из вечеров, когда Чимин пытался уснуть, в дверь негромко постучали. Это не был властный стук хозяина дома — это был почти просящий звук. Чимин не ответил, но дверь всё равно приоткрылась. Чонгук вошел, неся в руках стакан теплого молока с медом — врач советовал его Чимину от бессонницы. — Я принес это, — негромко сказал Чонгук, ставя стакан на тумбочку. Он выглядел изможденным, под глазами залегли глубокие тени. Чимин сел в постели, подтянув колени к груди. — Почему вы просто не оставите меня в покое, господин Чон? Вы ведь получили всё, что хотели. Тэхен возвращается. Ребенок здоров. К чему эти жесты заботы? Чонгук присел на край кровати. На этот раз он не пытался коснуться живота или обнять Чимина. Он просто смотрел на свои руки. — Я не знаю, Чимин. Я честно не знаю. Я пытаюсь убедить себя, что жду Тэхена, что всё вернется на круги своя... но каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, что я совершаю самую страшную ошибку в своей жизни. Чимин горько усмехнулся. — Ошибкой было приводить меня сюда. Ошибкой было думать, что можно купить человека и не оставить на его душе шрамов. Но не волнуйтесь, скоро всё встанет на свои места. Я уже собрал свои личные вещи. Их немного — пара кистей и фотографии бабушки. Чонгук резко поднял голову. — Ты так легко об этом говоришь? Собираешься уехать, как только перережешь пуповину? — Это условия вашего контракта, — напомнил Чимин, и его голос дрогнул, обнажая тщательно скрываемую боль. — Вы сами создали эти правила. Вы сами называли меня шлюхой и вещью. Так почему сейчас вы смотрите на меня так, будто я разбиваю вам сердце? У вас его нет, Чонгук. Оно принадлежит Тэхену. Чонгук хотел что-то ответить, его губы разомкнулись, но в этот момент в коридоре послышался шум. Слуги суетились, раздались голоса, и входная дверь хлопнула. — Чонгук-и! Я вернулся раньше! Сюрприз! — звонкий, счастливый голос Тэхена эхом разнесся по особняку. Чонгук и Чимин замерли, глядя друг на друга. В глазах Чимина промелькнул ужас — его время истекло раньше, чем он успел подготовиться морально. А в глазах Чонгука отразилась паника человека, который внезапно понял, что не готов отпустить ту «вещь», которую так долго презирал. Тэхен быстро взбежал по лестнице и замер в дверях комнаты Чимина, видя своего мужа на кровати омеги в глубокой ночи. — Оу... — Тэхен замер, его улыбка немного померкла. — Я не знал, что вы... так сблизились. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Тэхен стоял в дверях, его чемодан со стуком повалился на пол. Вид мужа, сидящего на постели суррогатного отца в глубокой ночи, заставил его сердце пропустить удар. — Чонгук? — голос Тэхена дрогнул от смеси недоумения и зарождающегося гнева. — Что ты здесь делаешь в такой час? Чимин, увидев Тэхена, почувствовал, как внутри всё скрутило от невыносимого стресса. Реальность, от которой он пытался спрятаться за холстами, ворвалась в комнату. Вина перед Тэхеном, страх перед Чонгуком и осознание своей ничтожности в этом доме слились в один болезненный узел. Живот внезапно пронзила резкая, острая боль. — А-ах... — Чимин судорожно вдохнул, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Его лицо мгновенно стало пепельным, а на лбу выступила холодная испарина. Чонгук, который до этого момента казался парализованным, среагировал мгновенно. Он сорвался с места, начисто забыв о стоящем в дверях муже. — Чимин! Чимин, посмотри на меня! — Чонгук подхватил омегу под спину, прижимая к себе с такой неистовой силой и тревогой, какую никогда не проявлял даже к Тэхену. Его руки дрожали. — Дыши, слышишь? Тише, маленький, я здесь... Врача! Тэхен, быстро зови врача! Тэхен замер, пораженный не самим фактом боли Чимина, а тем, как Чонгук на это отреагировал. В голосе мужа была не просто забота о наследнике — там была животная, первобытная паника за жизнь этого конкретного омеги. Когда Тэхен попытался подойти ближе и коснуться плеча Чонгука, тот, не глядя, грубо оттолкнул его руку. — Отойди, Тэхен! Не мешай ему дышать! — рявкнул Чонгук, укладывая Чимина на подушки и бережно вытирая пот с его лица своими пальцами. Тэхен отшатнулся, его лицо исказилось от ярости и обиды. — Чонгук! Ты ничего не перепутал?! — выкрикнул он, и его голос сорвался на крик. — Ты отталкиваешь меня ради него? Ты посмотри на себя, ты ведешь себя так, будто это твой истинный омега умирает! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Ты обознался, Чонгук! Это просто инкубатор, это шлюха, которую мы наняли! Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд, устремленный на Тэхена, был ледяным и пугающим. В нем не было ни капли извинения. — Закрой рот, Тэхен, — низким, пугающим голосом произнес Чонгук. — Если с ним или с ребенком что-то случится из-за твоих криков, я тебе этого не прощу. Уйди отсюда. СЕЙЧАС ЖЕ! Чимин, превозмогая боль, слышал каждое слово. Он видел, как рушится идеальный мир этой семьи, и чувствовал, что становится эпицентром этой катастрофы. — Пожалуйста... перестаньте... — прохрипел Чимин, сжимая простыни. — Тэхен-щи... извините... Тэхен стоял, тяжело дыша, глядя на то, как Чонгук снова повернулся к Чимину, шепча ему какие-то успокаивающие слова и нежно поглаживая по волосам. В этот момент Тэхен понял: месяц в Испании изменил всё. Его муж больше не принадлежал ему одному. — Ты пожалеешь об этом, Чонгук, — прошипел Тэхен, разворачиваясь и выбегая из комнаты, захлебываясь слезами. Чонгук даже не обернулся. Он лишь плотнее прижал Чимина к себе, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с испуганным сердцем омеги. В эту ночь маски были сброшены окончательно. Врач подтвердил, что это был ложный тонус на фоне сильного стресса. Как только Чимину ввели успокоительное и боль утихла, он провалился в тяжелое, тревожное забытье. Чонгук дождался, пока дыхание омеги выровняется, и медленно поднялся. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Он вышел из комнаты и направился в их общую с Тэхеном спальню. Тэхен сидел на кровати, его глаза были красными от слез, а рядом лежал раскрытый чемодан. — Тэ... — тихо позвал Чонгук, присаживаясь рядом. — Не подходи ко мне, — прошипел Тэхен, отворачиваясь. — Ты опозорил меня. Ты оттолкнул меня ради этой... вещи. Ты смотрел на него так, как никогда не смотрел на меня! Чонгук тяжело вздохнул и взял мужа за руки, заставляя посмотреть на себя. В его голосе теперь звучала холодная, рассудительная твердость, та самая, которой он всегда заглушал свои истинные чувства. — Прости меня. Я просто смертельно испугался за ребенка. Ты ведь знаешь, как долго мы этого ждали. Если бы с ним что-то случилось из-за твоего внезапного появления и криков... я бы себе не простил. Я дорожу только тобой, Тэ. Ты — мой муж, моя единственная любовь. Тэхен шмыгнул носом, глядя на него с надеждой и недоверием. — Ты правда так думаешь? А как же то, как ты его держал? — Послушай меня внимательно, — Чонгук притянул Тэхена ближе, и его голос стал жестким. — Пак Чимин для меня — просто сосуд. Дорогой, хрупкий, временно необходимый сосуд для нашего наследника. Как только он выполнит свою функцию, он исчезнет из нашей жизни навсегда. Я просто охраняю свое имущество. Неужели ты ревнуешь меня к инкубатору? Чимин, который проснулся от жажды и тихо шел по коридору, чтобы попросить воды, замер у полуоткрытой двери спальни. Слова Чонгука про «сосуд» и «имущество» ударили его под дых сильнее, чем недавняя физическая боль. На губах Чимина появилась горькая, изломанная улыбка. Он прислонился лбом к холодной стене коридора, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает. — Всё как обычно, — прошептал он едва слышно, поглаживая живот. — Глупый Чимин... на что ты надеялся? Ты снова просто вещь. Просто предмет, который временно поставили на полку, пока он нужен. Он развернулся и, стараясь не шуметь, побрел обратно в свою «золотую клетку». В ту ночь Чимин принял окончательное решение: он больше не проронит ни единого слова в присутствии Чонгука. Если он — вещь, то вещи не разговаривают. Они просто ждут, когда их используют и выбросят. Тэхен в спальне наконец успокоился и прижался к груди мужа, а Чонгук обнимал его, глядя в пустоту перед собой. Он говорил правильные слова, но в его памяти всё еще горело ощущение того, как Чимин сжимал его руку в момент боли, и этот фантомный след жег его кожу сквозь любую ложь.

***

С того дня в доме воцарилась гробовая тишина. Чимин перестал реагировать на присутствие Чонгука: он не поднимал глаз, не отвечал на вопросы и даже не вздрагивал, когда тот заходил в комнату. Он стал идеальной, безмолвной тенью, выполняющей все предписания врачей. Тэхен, почувствовав свое «возвращение к власти», стал вести себя подчеркнуто по-хозяйски. Он часто заходил в мастерскую Чимина, критикуя его картины или демонстративно обсуждая с Чонгуком, какую детскую мебель они купят, когда «этот сосуд» наконец освободится. Однажды за ужином Тэхен, ковыряясь в салате, капризно произнес: — Чонгук-и, я думаю, после родов нам нужно будет сразу сменить всю мебель в той комнате. Там слишком сильно пахнет персиками, мне неприятен этот дешевый запах. Чонгук, который до этого момента сидел неподвижно, сверля взглядом Чимина, внезапно сжал вилку так, что металл жалобно скрипнул. Чимин даже не шелохнулся — он методично жевал овощи, глядя в пустую тарелку перед собой. — Чимин, — позвал Чонгук хрипло. — Ты слышал? Тебе есть что сказать? Чимин медленно поднял взгляд. В его глазах не было ни обиды, ни слез — только бескрайняя, холодная пустота. Он аккуратно вытер губы салфеткой, встал и, даже не поклонившись, направился к выходу. — Стоять! — рявкнул Чонгук, вскакивая. — Я задал тебе вопрос! Почему ты молчишь уже три дня?! Чимин остановился у самых дверей. Он не обернулся, но его голос прозвучал четко и безэмоционально: — Вещи не разговаривают, господин Чон. Вы сами так сказали. Сосуд должен быть герметичным, чтобы не расплескать содержимое. Я просто следую вашим правилам. Он вышел, оставив супругов в тяжелом молчании. Тэхен фыркнул, пытаясь сгладить неловкость: — Видишь, какой он неблагодарный? Мы даем ему всё, а он... — Замолчи, Тэхен, — оборвал его Чонгук, чувствуя, как внутри него всё клокочет от необъяснимой боли. — Просто замолчи. Прошел еще месяц. Живот Чимина стал совсем большим, ему было трудно ходить. Чонгук, несмотря на свои обещания Тэхену, не мог заставить себя держаться подальше. Его тянуло к этой тишине, к этой ледяной стене, которую воздвиг омега. Однажды ночью Чонгук снова прокрался в комнату Чимина. Он увидел, что тот сидит на полу у окна, прислонившись головой к стеклу. На коленях лежал эскиз: маленькая хижина у моря и два билета на самолет. — Ты всё еще планируешь сбежать? — тихо спросил Чонгук, присаживаясь рядом на корточки. — После всего, что я для тебя сделал? Чимин посмотрел на него. В лунном свете его лицо казалось прозрачным. — Вы не делали это для меня. Вы делали это для «наследника». А я... я уже купил билеты, Чонгук-ши. На следующий день после выписки из больницы моей ноги не будет в этой стране. — Я не позволю, — Чонгук внезапно схватил его за руку, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Я не смогу... я не смогу просто смотреть на пустую комнату. Чимин мягко, но уверенно высвободил руку. — Сможете. У вас есть Тэхен. У вас будет ребенок. А у «сосуда» есть своя жизнь. И в ней нет места человеку, который считает любовь к одному оправданием для уничтожения другого.

***

Воздух в парке был свежим, но Чимин не мог надышаться. Его живот, уже совсем тяжелый и огромный, мешал двигаться, поэтому он просто сидел на скамье, подставив лицо робкому солнцу. Он знал, что Чонгук где-то там — в черном тонированном автомобиле или за деревьями — следит за каждым его вздохом, словно коршун за добычей. Тихий шорох шагов по гравию заставил Чимина вздрогнуть. Рядом на скамью опустился человек, чей запах он узнал бы из тысячи. Тяжелый, властный аромат Ли Сын Ги. — Ты выглядишь уставшим, Чимин-и, — негромко произнес Сын Ги, не глядя на него. — Я всё знаю. Про долги бабушки, про этот унизительный контракт, про Чонгука, который держит тебя как пленника. Чимин сжал край рубашки на животе, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Зачем ты здесь, Сын Ги? Наши отношения закончились еще два года назад. Я просил тебя не искать меня. Хватит этого сталкерства. — Я люблю тебя, — Сын Ги наконец повернулся, и в его глазах блеснула пугающая решимость. — Я приехал, чтобы забрать тебя. Мне плевать на этого ребенка и на Чонгука. У меня достаточно власти, чтобы стереть твое прошлое. Чимин горько усмехнулся, глядя на свой огромный живот. — Ты опоздал. Я на восьмом месяце, Сын Ги. Я принадлежу этому дому, пока не отдам долг. Уходи. Сын Ги молча достал из кармана визитку и, прикрыв её ладонью от возможных наблюдателей, вложил в пальцы Чимина. — На обороте адрес частного аэродрома. Через неделю у меня рейс в Испанию. Помнишь, как мы мечтали о Барселоне? Я буду ждать тебя там до последнего. Один звонок — и мои люди вытащат тебя из этого ада. Вдали, за густыми кустами, Чонгук сжимал руль автомобиля до белых костяшек. Он видел, как какой-то мужчина подсел к Чимину, видел их близость, видел, как Чимин что-то спрятал в руке. Ярость альфы застилала глаза — он был готов выскочить и раздавить конкурента прямо здесь, но остатки разума шептали: «Если ты сорвешься сейчас, он возненавидит тебя навсегда». Сын Ги встал и, не оборачиваясь, быстро скрылся в толпе прохожих. Чимин остался сидеть, сжимая в кулаке визитку, которая жгла ладонь. Испания. Страна, куда улетал Тэхен, и страна, которая могла стать его спасением или окончательной гибелью. Когда Чонгук подошел к нему спустя десять минут, его голос был обманчиво спокойным: — Кто это был, Чимин? О чем вы говорили? Чимин медленно поднял на него пустой взгляд, пряча руку с визиткой в глубокий карман пальто. — Просто прохожий, господин Чон. Спросил дорогу к выходу. Как и я... я тоже очень хочу найти выход. Чонгук сузил глаза, чувствуя ложь каждой клеткой своего тела. Он взял Чимина за локоть, помогая подняться, но сделал это так крепко, что это больше походило на арест. — Пойдем домой. Твои прогулки на сегодня закончены. И на этой неделе тоже. Чимин шел к машине, чувствуя на себе тяжелый взгляд Чонгука, и понимал: время выбора пришло. Либо он останется «сосудом» в этом золотом склепе, либо рискнет всем ради призрака старой любви и далекой Испании.

***

Как только дверь особняка захлопнулась, он, не обращая внимания на тяжелую походку Чимина и его одышку, мертвой хваткой вцепился в его запястье и потащил наверх. — Больно! Господин Чон, отпустите! — вскрикнул Чимин, едва поспевая за ним. Чонгук не слушал. Он затащил омегу в ванную и с силой включил ледяную воду. Схватив руки Чимина, те самые, которыми он касался визитки Ли Сын Ги, Чонгук начал яростно тереть их мылом и жесткой мочалкой. — Он трогал тебя? Он давал тебе что-то?! — рычал Чонгук, смывая воображаемую грязь. — Ты думал, я не увижу? Думал, я позволю тебе сбежать с этим жалким альфой в твою Испанию? — Вы сходите с ума! — Чимин пытался вырвать руки, но Чонгук тер их до тех пор, пока кожа не стала пугающе белой, а затем ярко-красной. — Это просто человек из прошлого! — У тебя нет прошлого! — Чонгук прижал Чимина спиной к холодному кафелю, нависая над ним и тяжело дыша. Его глаза горели безумием. — И будущего с ним нет. Ты никуда не уйдешь. Я уничтожу любого, кто посмотрит в твою сторону. Ты родишь моего ребенка и останешься здесь, под моим замком. Я никому тебя не отдам, слышишь? Ни-ко-му! В этот момент в дверях ванной появился Тэхен. Он стоял, побледнев от увиденного. Он видел не «хозяина», наказывающего «слугу». Он видел альфу, который в приступе неконтролируемой ревности теряет рассудок из-за другого омеги. Та страсть и та ярость, с которой Чонгук сжимал Чимина, никогда не предназначались Тэхену. — Чонгук... — голос Тэхена дрожал. — Остановись. Что ты делаешь? Ты ведешь себя как одержимый. Чонгук даже не повернул головы на голос мужа. Его взгляд был прикован к заплаканному лицу Чимина. — Посмотри на него, Тэхен! — выкрикнул Чонгук, не выпуская рук омеги. — Он хочет сбежать! Он смеет думать о другом альфе, нося моего наследника! Тэхен почувствовал, как внутри него всё обрывается. Холодный пот прошиб его тело. Он понял, что проиграл. Все оправдания Чонгука про «сосуд» и «инкубатор» оказались жалкой ложью. Муж не просто защищал ребенка — он боролся за Чимина. — Ты теряешь голову, — прошептал Тэхен, пятясь назад. — Ты теряешь себя... и ты теряешь меня. Чонгук, посмотри на меня! Я твой муж! Но Чонгук продолжал держать Чимина, чей живот упирался в его бедра. Ревность и собственничество выжгли в сердце Чонгука всё остальное. Тэхен, видя это, в ужасе осознал: в этом доме больше нет места для него. Его муж был болен этим омегой, и эта болезнь была неизлечима. Чимин, изможденный и напуганный, просто закрыл глаза, чувствуя, как по его рукам, стертым до боли, стекают капли ледяной воды. Он был заперт между двумя альфами: одним, который хотел использовать его как билет в новую жизнь, и вторым, который превратил его жизнь в живой ад своей любовью, похожей на проклятие.

***

Новость Тэхена разорвала тишину гостиной, как выстрел. Он стоял в дверях, сияя от счастья, с зажатым в руке тестом, и его голос дрожал от восторга: — Чонгук! Ты не поверишь... Врач подтвердил! Спустя столько лет молитв и попыток... У нас будет наш малыш! Наш собственный! Тэхен подбежал к мужу, обнимая его за шею, а затем перевел полный триумфа и презрения взгляд на Чимина. — Теперь всё встало на свои места, — прошипел Тэхен, глядя на огромный живот омеги. — Ты — просто ошибка. Досадное недоразумение, которое нам больше не нужно. Как только ты родишь, ты исчезнешь, и мы забудем о твоем существовании, как о страшном сне. У нас будет настоящая семья, без наемников. Чимин сидел неподвижно, его пальцы судорожно впились в ткань рубашки на животе. Сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на Тэхена и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Если теперь у них будет свой ребенок, что станет с тем, кто толкается внутри него? Неужели его малыш станет ненужным «вторым сортом» в этом доме еще до рождения? Но самое странное происходило с Чонгуком. Он не вскочил, не подхватил Тэхена на руки, не начал смеяться от радости, о которой мечтал годами. Он сидел, застыв как каменное изваяние. Его взгляд был прикован не к счастливому лицу мужа, а к Чимину, который побледнел до синевы. — Чонгук-и? — Тэхен отстранился, его улыбка начала медленно сползать. — Ты почему молчишь? Ты не рад? Это же то, чего мы хотели! Чонгук медленно перевел взгляд на Тэхена. В его глазах не было ни искорки счастья — только странная, пугающая пустота и тяжесть. — Рад, — сухо, почти механически произнес Чонгук, но его голос звучал мертвее, чем когда-либо. — Это... замечательная новость. Он снова повернулся к Чимину. Внутри Чонгука всё кричало от осознания: эта новость должна была стать его спасением, его оправданием, чтобы отпустить Чимина. Но вместо облегчения он почувствовал лишь ярость. Теперь у него не оставалось легальных причин удерживать этого омегу рядом. Контракт скоро закончится, и Чимин уйдет. — Чонгук, ты даже не улыбнулся! — Тэхен сорвался на крик, чувствуя, что что-то идет не так. — Я сказал, что я рад, — отрезал Чонгук, вставая. Он подошел к Чимину и, игнорируя присутствие мужа, навис над ним. — Тебе плохо? Почему ты так дрожишь? Чимин поднял на него глаза, полные боли и осознания. — Теперь я могу уйти раньше? — прошептал он пересохшими губами. — Раз у вас всё получилось... отпустите меня сейчас. Пожалуйста. Чонгук сжал кулаки так, что захрустели суставы. — Нет. Ты доносишь этого ребенка до конца. И ты никуда не уйдешь, пока я не решу, что время пришло. Тэхен смотрел на них двоих, и его радость окончательно превратилась в пепел. Он понял: даже его собственная беременность не смогла перебить ту одержимость, с которой Чонгук смотрел на «ошибку» по имени Чимин.

***

В особняке повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Тэхен лежал в своей роскошной постели, укрытый шелковыми простынями, но чувствовал себя так, словно его заживо зарывают в землю. Он осторожно положил ладонь на свой еще плоский живот. Здесь была его жизнь, его страховка, его будущее. Но вместо триумфа он ощущал ледяной ужас. — Какая же я была дура... — прошептал он в пустоту комнаты. — Собственными руками привести волка в дом. Тэхен понимал: идея с суррогатным материнством, которая казалась гениальным планом по сохранению наследства и статуса, обернулась против него. Он сам выбрал Чимина. Сам привел его, думая, что этот тихий, покорный омега станет просто инструментом. Но Чимин, сам того не желая, стал его палачом. Каждое нежное прикосновение Чонгука к животу Чимина, каждый его безумный взгляд в сторону «инкубатора» выжигали в душе Тэхена дыру. Чонгук больше не смотрел на Тэхена как на смысл жизни. Он смотрел на него как на обязанность. А на Чимина — как на одержимость. — Он соблазнил его, — яростно прошипел Тэхен, впиваясь ногтями в подушку. — Своей мнимой чистотой, своими слезами, этим запахом... Он украл моего мужа, мой единственный доход к успеху и власти. Тэхен понимал, что когда Чимин родит, Чонгук может просто не отпустить его. Или, что еще хуже, поселить их обоих под одной крышей, превратив жизнь Тэхена в бесконечную пытку. Теперь, когда Тэхен сам был беременен, Чимин стал для него не просто соперником, а смертельной угрозой. Два наследника в одном доме? Одному из них не будет места. — Мне нужно избавиться от него, — Тэхен медленно сел на кровати, его глаза сузились, а лицо приняло жесткое, решительное выражение. — Пока Чонгук на работе, пока он не видит. Контракт должен быть аннулирован раньше срока. И Чимин должен исчезнуть так, чтобы Чонгук никогда его не нашел. Или... чтобы искать было уже некого. Он поднялся и подошел к зеркалу, поправляя волосы. В отражении он увидел не любящего мужа, а человека, готового пойти на всё ради сохранения своего места под солнцем. Тэхен вышел из спальни и направился к комнате Чимина. В его голове уже зрел план. Если Чонгук так боится за «сосуд», то что он сделает, если сосуд окажется «испорченным» или сбежит сам, оставив лишь прощальную записку о том, что ушел к Ли Сын Ги? Дверь в комнату Чимина приоткрылась. Омега сидел у окна, такой беззащитный и хрупкий со своим огромным животом, не подозревая, что его истинный враг только что вошел в комнату с фальшивой улыбкой на губах. — Чимин-и, — ласково позвал Тэхен. — Давай поговорим о твоем будущем. Кажется, пришло время тебе уехать к твоему альфе... прямо сейчас. Тэхен подошел к Чимину почти вплотную, и его голос, тихий и вкрадчивый, напоминал шипение змеи. Он видел, как Чимин вздрогнул, когда он положил руку ему на плечо. — Знаешь, почему Чонгук так одержимо тебя охранял? — Тэхен фальшиво вздохнул. — Он не хотел, чтобы ты узнал. Твоя бабушка умерла, Чимин. Еще месяц назад. Он скрывал это, чтобы ты не устроил истерику и не испортил его драгоценный «товар». Чимин замер. Мир вокруг него зашатался, а воздух в легких внезапно закончился. — Нет... вы лжете... — прошептал он, хватаясь за край стола. — Он обещал... он говорил, что она идет на поправку... — Он лгал тебе, как лгал и мне, — отрезал Тэхен, наклоняясь к самому уху Чимина. — Но теперь всё изменилось. Теперь, когда я беременен, твой ребенок стал для него обузой. Сегодня утром, перед отъездом, он сказал мне... он хочет «избавиться от проблемы». Он принял решение убить наследника внутри тебя, Чимин. Ему не нужны дети от «уличного омеги». Он хочет детей только от своего законного мужа. Ты для него — пустое место. Он просто ждет врача, который проведет процедуру так, чтобы не пострадал твой «организм» для будущих сделок. Чимин в ужасе прижал ладони к животу. Малыш внутри него толкнулся, словно чувствуя смертельную опасность. Слезы застлали глаза, но внутри поднялась волна дикого, первобытного страха за свою кроху. — Он не сделает этого... он не может... он же гладил его... — всхлипнул Чимин. — Он гладил свою собственность, а теперь она ему мешает! — Тэхен резко схватил его за подбородок. — Но я дам тебе шанс. Я не хочу крови в этом доме. Я помогу тебе сбежать прямо сейчас, пока его нет. Я уже связался с твоим Ли Сын Ги. Тэхен сунул в дрожащие руки Чимина телефон. — Вот его номер. Он ждет тебя на окраине города. У вас билеты в Испанию. Сбегай, Чимин. Спасай свою жизнь и этого ребенка, пока Чонгук не вернулся с врачами. Если останешься — завтра у тебя внутри будет только пустота. Чимин смотрел на номер на экране, и в его голове всё перемешалось. Смерть бабушки, предательство Чонгука, угроза жизни ребенка... Он больше не мог рассуждать здраво. Вера в то, что Чонгук мог его полюбить, рассыпалась в прах. — Я... я уйду, — прошептал Чимин, с трудом поднимаясь. — Пожалуйста, помогите мне выйти незаметно. Тэхен победно улыбнулся, глядя на сломленного омегу. План работал идеально: Чимин исчезнет, Чонгук решит, что тот его предал и сбежал к любовнику, и никогда больше не захочет его видеть. — Идем быстрее, — поторопил его Тэхен. — Машина уже ждет у задних ворот. Беги к своему Сын Ги и никогда, слышишь, никогда не возвращайся в Корею. Чимин шел по длинным коридорам особняка, едва переставляя ноги от тяжести живота и горя, не зная, что в это время Чонгук в офисе выбирает самую лучшую детскую кроватку, мечтая о том, как Чимин будет качать их сына в их новом общем доме.

***

Чонгук ворвался в дом, сжимая в руках пакеты с редкими сладостями, которые Чимин упоминал вскользь несколько недель назад. Он всю дорогу улыбался, представляя, как лед в глазах омеги наконец подтает. Но, переступив порог, он замер. В комнате Чимина кипела работа: слуги выносили мольберты, срывали шторы, а личные вещи омеги — те немногие кисти и тетради — были безжалостно свалены в мусорные мешки. Пахло не персиком, а хлоркой и едким освежителем воздуха. — Что здесь происходит?! — рявкнул Чонгук так, что слуги выронили коробки. Из спальни вышел Тэхен, поглаживая свой живот. На его лице была торжествующая, спокойная улыбка. — О, Чонгук-и, ты вовремя. Я решил прибраться. Я избавился от Чимина. Он больше не потревожит нас. Теперь мы будем только втроем: ты, я и наш малыш. Кошмар закончился, дорогой. Чонгук почувствовал, как кровь закипает в жилах, а сердце пропускает удар от дикого, раздирающего страха. Пакеты со сладостями со стуком упали на пол. — Что ты сделал с моим омегой?! Где Чимин?! Где мой ребенок?! — он в два шага преодолел расстояние и схватил Тэхена за плечи, встряхивая. Тэхен впервые за все годы их брака увидел в глазах Чонгука не холод, а первобытную, смертоносную ярость. Он побледнел и вжал голову в плечи. — Ч-что с тобой? Ты же сам говорил... ты ненавидел его! Ты называл его сосудом! Я помог ему уйти, он навсегда пропал, Чонгук! Радуйся! Мы свободны! — Заткнись! — Чонгук оттолкнул его так, что Тэхен едва удержался на ногах. — Ты думаешь, я идиот? Ты думаешь, я не знал, что ты спишь со своим «тренером» за моей спиной? Чонгук схватил Тэхена за плечи, и в его глазах Тэхен впервые увидел не просто гнев, а полное, окончательное отчуждение. В этот момент все маски были сброшены. Чонгук вдруг осознал всё: и ложь про «сосуд», и свои попытки убедить себя в любви к мужу, и ту невыносимую тягу к Чимину, которую он так долго называл «инстинктом». — Я никогда тебя не любил, Тэхен, — голос Чонгука стал пугающе тихим. — Я любил образ, который ты создал. А Чимин... он мой. По закону природы, по запаху, по каждому удару сердца. Он мой истинный, которого я своими руками запер в клетке и топтал его достоинство, пока ты шептал мне яд в уши. Тэхен побледнел, хватаясь за свой живот: — А как же наш малыш? Я ведь беременен! — Этот ребенок — плод твоего расчета, а тот, что у Чимина под сердцем — плод моей одержимости и его боли, — Чонгук оттолкнул его, едва сдерживая рычание своего внутреннего альфы. — Если с его головы упадет хоть один волос, если он поверил в твою ложь о смерти бабушки или о том, что я хочу его убить... я уничтожу всё, что тебе дорого. Внутри Чонгука всё выло от боли. Его альфа метался, чувствуя, как обрывается невидимая связь с омегой. Он чувствовал страх Чимина на расстоянии, чувствовал его отчаяние. Теперь он понимал: все эти две недели, что он спал в его комнате, он не охранял «товар». Он грелся в лучах своей настоящей пары, боясь признаться себе, что жизнь без запаха персика для него — это медленная смерть. — Он мой истинный... — прошептал Чонгук, бросаясь к дверям. — Боже, что я натворил... Чимин, только не улетай... Он вылетел из дома, прыгнув в машину. Телефон разрывался от звонков охраны, но он видел только одну цель — перехватить Чимина до того, как тот сядет в самолет с Сын Ги. Его нутро выжигало осознание: он лишил своего омегу веры, дома и семьи, а теперь может лишиться его навсегда. — Я найду тебя, — рычал он, вдавливая педаль газа в пол. — Я выжгу весь мир, но верну тебя домой, мой маленький омега.

***

Месяц превратился для Чонгука в бесконечный цикл самобичевания и алкогольного тумана. Особняк, когда-то казавшийся символом статуса, теперь напоминал склеп. Развод с Тэхеном был быстрым и беспощадным. Как только вскрылись все махинации с ложью о смерти бабушки и манипуляциями, Чонгук вышвырнул его за порог. Тэхен кричал, проклинал, цеплялся за дверные косяки и кричал о своей беременности, но Чонгуку было плевать. Без Чимина этот дом, деньги и даже «законный» наследник потеряли всякий смысл. Тэхен любил не Чонгука, он любил те возможности, которые давала его фамилия, и теперь он остался ни с чем, наедине со своей злобой.

***

В ту ночь Чонгук сидел на полу в пустой комнате Чимина, прижимая к лицу его старую футболку, которая почти перестала пахнуть персиком. Рядом стояла полупустая бутылка крепкого виски. Внезапно воздух в легких Чонгука закончился. — А-ах!.. — альфа согнулся пополам, хватаясь за живот. Это не была боль от алкоголя. Это была острая, разрывающая связь, которая бывает только у истинных. Его нутро жгло огнем. Где-то там, за тысячи километров, Чимин кричал от боли. Чонгук зажмурился, и перед его глазами вспыхнули рваные образы. Белые стены, запах лекарств и... Чимин. Весь в поту, изможденный, сжимающий чью-то руку. Чонгук почувствовал чужое присутствие — присутствие другого альфы. Сын Ги. Он был там. Он касался кожи, которая должна была принадлежать только Чонгуку. Он поддерживал Чимина в тот момент, когда это обязан был делать отец ребенка. — Нет... — прохрипел Чонгук, срывая ногти о паркет. — Мой... это мой омега! Чимин! Его альфа внутри метался в клетке, чувствуя, как его истинный мучается, производя на свет новую жизнь. Каждая схватка Чимина отзывалась в теле Чонгука электрическим разрядом. Он чувствовал, как расширяется таз омеги, как его дыхание становится прерывистым. Но больнее всего было осознание: Чимин не звал его. В этой агонии Чимин искал защиты у другого. Чонгук завыл, опрокидывая мебель, круша всё вокруг. Его тело горело, связь тянула его через океан, требуя немедленно оказаться рядом, загрызть любого, кто посмел коснуться его пары. В какой-то момент боль достигла пика и внезапно сменилась оглушительным, кристальным чувством новой жизни. Первый крик ребенка эхом отозвался в сознании Чонгука. — Сын... — прошептал он, обессиленно падая на пол. По его щекам катились слезы, смешиваясь с алкоголем и потом. — Мой сын родился... В этот момент он почувствовал через связь волну бесконечной нежности, исходящую от Чимина, но она не была адресована ему. Она была направлена на малыша и на того, кто был рядом. Чонгук понял: он официально стал призраком в жизни своей семьи. И если он не найдет их сейчас, он умрет от этой пустоты в груди. Он вскочил, спотыкаясь, и бросился к телефону. — Найдите рейс в Мадрид, — прохрипел он в трубку. — Частный борт. Через час. Мне плевать на цену. Я еду за своей семьей.

***

Чонгук ворвался в частную клинику в пригороде Мадрида на рассвете. Его вид пугал: безумные глаза, мятая рубашка и тяжелый, подавляющий запах альфы, который едва сдерживал себя, чтобы не сорваться на рык. Он чувствовал Чимина. Связь, которая раньше лишь слегка пульсировала, теперь горела ярким пламенем, указывая путь к палате в конце коридора. Он распахнул дверь без стука. В комнате было тихо, горел лишь мягкий ночник. Чимин лежал на кровати, бледный, но с каким-то новым, умиротворенным выражением лица. А рядом с ним, на краю постели, сидел Ли Сын Ги. Он бережно держал Чимина за руку, а другой рукой покачивал маленькую колыбель. — Вон, — голос Чонгука был тихим, но от него вибрировал воздух. Сын Ги медленно встал, заслоняя собой кровать. В его глазах не было страха, только презрение. — Ты опоздал, Чонгук. На целый месяц и на одну жизнь. Ты не имеешь права здесь находиться. — Это мой омега и мой сын, — Чонгук сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Уйди с дороги, пока я не забыл, что мы в больнице. — Твой? — Сын Ги усмехнулся. — Ты называл его вещью. Ты врал ему о смерти единственного близкого человека. Ты довел его до того, что он бежал из страны на восьмом месяце, лишь бы спасти ребенка от тебя. Ты — его самый страшный кошмар, а не альфа. — Сын Ги... — послышался слабый голос с кровати. Чимин открыл глаза. Он смотрел на Чонгука, и в этом взгляде не было той ненависти, которую Чонгук ожидал увидеть. Там была глубокая, бесконечная усталость и разочарование. — Чимин-и... — Чонгук упал на колени у изножья кровати, его голос сорвался. — Я всё знаю. Тэхен ушел, я развелся... я был слеп, я был чудовищем. Прости меня. Позволь мне просто... просто увидеть его. Нашего сына. Чимин молчал долго, прислушиваясь к посапыванию в колыбели. Сын Ги хотел что-то сказать, но Чимин едва заметно качнул головой, прося его отойти. — Ты пришел за «товаром», Чонгук-ши? — тихо спросил Чимин. Каждое слово давалось ему с трудом. — Проверить, не испортился ли сосуд? — Нет... — Чонгук зажмурился, из его глаз катились слезы. — Я пришел за своим истинным. Я понял это слишком поздно, но мой альфа умирает без тебя. Я не заберу его силой, я не буду заставлять... я просто хочу заслужить право быть рядом. Чимин посмотрел на визитку Сын Ги, которая всё еще лежала на тумбочке, а затем на Чонгука — сломленного, потерянного, впервые в жизни стоящего на коленях. — Сын Ги помог мне, когда ты меня уничтожал, — сказал Чимин, и Чонгук вздрогнул от боли. — Он был рядом, когда я рожал. Он держал меня за руку, когда я думал, что умру. А ты... ты был просто тенью, которая причиняла боль. Чонгук склонил голову, признавая каждое слово. Он чувствовал, как его связь с Чимином дрожит. Омега еще не простил его, и, возможно, не простит никогда. В этот момент младенец в колыбели проснулся и издал тонкий, требовательный крик. Чонгук замер, боясь даже вздохнуть. Чимин медленно протянул руки, и Сын Ги осторожно подал ему сверток. — Посмотри на него, — прошептал Чимин. Чонгук поднялся и подошел ближе. В свертке лежал крошечный человек с черными пушками волос и крохотным носиком — точная копия Чонгука, но с мягкими линиями губ Чимина. Малыш открыл глазки и замер, уставившись на отца. — Я не вернусь в тот дом, — твердо сказал Чимин, глядя Чонгуку в глаза. — Если ты хочешь быть в жизни этого ребенка... если ты хочешь, чтобы я хотя бы попытался на тебя посмотреть без страха — тебе придется построить новый мир. Без контрактов. Без лжи. И без Тэхена. Чонгук протянул дрожащий палец, и младенец крепко обхватил его своей крохотной ладонью. В этот момент Чонгук понял: его жизнь в Испании только начинается. И он сделает всё, чтобы этот «сосуд» снова наполнился любовью, а не болью. — Я построю его, Чимин, — пообещал Чонгук, не сводя глаз с сына. — Обещаю.

***

Прошел год, но время не лечило так быстро, как хотелось бы Чонгуку. Он действительно сдержал слово: на берегу моря, в тихом и живописном месте, вырос новый дом — светлый, просторный, с огромными окнами и студией для рисования. Там не было ничего, что напоминало бы о холодном особняке в Сеуле или о золотой клетке. Но Чимин оставался неприступен. Его сердце было покрыто толстой коркой льда, защищающей его от новой боли. Каждый раз, когда Чонгук приходил — всегда с цветами, подарками или просто с надеждой в глазах — он натыкался на вежливую, холодную стену. — Можешь погулять с ним, — тихим, бесцветным голосом говорил Чимин, вынося маленького Чонсана на крыльцо. — Верни сына завтра утром. Мне нужно побыть одному. Чонгук кивал, принимая ребенка, и в его душе каждый раз что-то обрывалось. Он видел, что Чимин морально истощен. Омега часто часами смотрел на море, его глаза были полны невыплаканных слез, а кисти в студии всё чаще оставались сухими. Чимин страдал от того, что его истинный альфа был рядом, его тянуло к нему на биологическом уровне, но разум кричал о предательстве и унижениях прошлого. Чонгук же за этот год превратился в тень самого себя. Он ненавидел того человека, которым был раньше. Каждую ночь он прокручивал в голове свои слова про «инкубатор» и «вещь», и эта ненависть к себе была сильнее любой физической боли. Он не смел настаивать, не смел касаться Чимина без разрешения. Единственным светом в этом мраке был Чонсан. Малыш уже начал уверенно ходить. Он был удивительным сочетанием своих родителей: сильный и волевой, как отец, но с добрым сердцем и мягкой улыбкой матери. Чонсан обожал отца. Стоило Чонгуку появиться на пороге, как ребенок с радостным криком бросался к нему, обхватывая маленькими ручками его крепкие ноги. — Па-па! — лепетал Чонсан, прижимаясь к плечу Чонгука. Чонгук подхватывал сына, зарываясь носом в его мягкие волосы, которые пахли так же, как у Чимина — сладким персиком. В эти моменты он чувствовал себя почти прощенным, но стоило ему поднять взгляд и встретиться с холодными глазами Чимина, как реальность возвращалась. Однажды вечером, когда Чонгук привел Чонсана обратно, он застал Чимина на веранде. Тот сидел, обняв себя за плечи, и дрожал от вечернего бриза. — Чимин, — негромко позвал Чонгук, передавая спящего ребенка няне. — Прошел год. Я знаю, что не заслуживаю даже твоего взгляда. Но твоя боль... она убивает меня больше, чем твоя ненависть. Если тебе станет легче, если ты действительно хочешь, чтобы я исчез и просто присылал деньги — скажи. Я уйду. Я не хочу быть твоим вечным кошмаром. Чимин медленно повернул голову. В лунном свете было видно, что его щеки мокрые от слез. — Ты думаешь, это так просто? — прошептал Чимин. — Твой запах повсюду. Твой сын смотрит на меня твоими глазами. Мое тело предательски ноет, когда ты уходишь. Я не могу тебя простить, Чонгук, но я и забыть тебя не могу. Это моя личная преисподняя. Чонгук сделал шаг вперед, но остановился, боясь нарушить границу. — Давай попробуем еще раз. Не как хозяин и суррогатный отец. А как два человека, у которых есть общий сын. Просто... один ужин. Без разговоров о прошлом. Чимин посмотрел на море, затем на свои руки, на которых до сих пор, казалось, горели следы от ледяной воды в той ванной. Но потом он услышал из дома сонный лепет Чонсана, который звал «папу», и что-то внутри него дрогнуло. — Завтра в семь, — едва слышно ответил Чимин. — Только ради Чонсана. И не надейся на большее. Как только закрылась дверь, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя. Сын Ги, который всё это время был для Чимина опорой, подошел к нему и мягко коснулся его подбородка, заставляя поднять глаза. — Хватит убивать себя, Чимин-и, — тихо, но уверенно сказал он. — Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я всегда буду на твоей стороне, но я не слепой. Вы созданы друг для друга, как бы больно это ни было признавать. Твоя душа всё равно там, с ним. Сын Ги грустно улыбнулся и убрал руку. — Прости его. И, что более важно, прости самого себя. Начни жить по-настоящему. Я всегда буду рядом как друг, буду уважать любой твой выбор, но сейчас... сейчас иди туда, где твое сердце. С этими словами Сын Ги ушел, оставив Чимина наедине с этой оглушительной правдой. Чимин долго стоял у окна, а потом, словно повинуясь неведомому импульсу, накинул пальто и выбежал из дома.

***

Полночь. Новый дом Чонгука на окраине стоял в тени деревьев. В кабинете горел тусклый свет. Чонгук сидел в кресле, сжимая в дрожащих руках старую фотографию Чимина — ту самую, где он еще в самом начале, испуганный, но прекрасный. Крупные слезы падали на снимок. — Прости меня... Чимин-и, умоляю, прости, — шептал Чонгук, задыхаясь от собственной боли. — Если бы я мог всё вернуть... если бы я только мог стать тем человеком, которого ты заслуживаешь... Дверь кабинета тихо скрипнула. Чонгук не поднял головы, думая, что это прислуга. — Уходите. Я просил не беспокоить. — Чонгук... Альфа замер. Этот голос преследовал его в снах. Он медленно поднял глаза, боясь, что это очередная галлюцинация от вина и горя. Чимин стоял в дверях — растрепанный, с покрасневшими глазами, тяжело дыша. Чонгук резко встал, выронив фото. — Чимин? Ты... ты настоящий? Вместо ответа Чимин сорвался с места и на бегу врезался в грудь Чонгука, обхватывая его руками так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. — Ты правда... ты правда всё это построил для нас? — всхлипывал Чимин, утыкаясь носом в изгиб шеи альфы, вдыхая его родной, терпкий запах, от которого кружилась голова. — Я так устал ненавидеть... я так устал прятаться от самого себя! Чонгук судорожно обнял его в ответ, прижимая к себе так сильно, что у обоих перехватило дыхание. Он зарылся лицом в волосы омеги, содрогаясь от рыданий. — Я люблю тебя, Чимин... Боже, я так сильно тебя люблю, — шептал Чонгук, покрывая поцелуями лицо и лоб Чимина. — Я клянусь, я всю жизнь буду искупать свою вину. Я никогда больше не назову тебя вещью... ты моя жизнь, ты моё всё. Чимин поднял заплаканное лицо, всматриваясь в черты Чонгука, которые теперь казались ему самыми родными на свете. — Давай начнем с самого начала, — прошептал он. — Без контрактов. Без боли. Только ты, я и наш сын. Чонгук прижался своим лбом к его, чувствуя, как их общее дыхание выравнивается. В эту полночь на берегу моря старый мир окончательно рухнул, похоронив под своими обломками ложь и страдания. Впереди был долгий путь исцеления, но теперь они шли по нему вместе, связанные не бумагами, а истинной силой, которую не смогли сломать ни время, ни чужие интриги. — С самого начала, мой маленький омега, — выдохнул Чонгук, впервые за год чувствуя, что он наконец-то дома. — С самого начала. Чонгук подхватил Чимина на руки, словно величайшее сокровище в мире. Он кружил его по кабинету, и в этом движении было столько облегчения и безумного счастья, что у обоих кружилась голова. Он осыпал лицо омеги быстрыми, горячими поцелуями, не в силах поверить, что этот момент наконец настал. — Мой... мой Чимин-и, — шептал он, неся его в сторону спальни. Когда они оказались на широкой постели, залитой мягким лунным светом, Чонгук вел себя так, будто Чимин был сделан из самого хрупкого фарфора. В его движениях не осталось и следа от той грубой ярости, что была раньше. Каждое прикосновение, каждый вдох были пропитаны нежностью и благоговением. Он раздевал Чимина медленно, целуя каждый сантиметр его кожи, словно залечивая старые невидимые шрамы. Когда они наконец слились в единое целое, Чонгук двигался предельно осторожно, боясь причинить даже малейший дискомфорт. Он заглядывал Чимину в глаза, ища в них не боль, а ту самую искру любви, которую он так долго пытался уничтожить. Чимин выгибался навстречу, его пальцы впивались в крепкие плечи альфы, а тихие, прерывистые стоны наполняли комнату. Это не было похоже на их прошлую близость — сейчас это был разговор душ, долгожданное воссоединение. — Прости меня... за всё... — шептал Чонгук в самые губы Чимина с каждым толчком. — За каждое грубое слово... за каждую слезу... Я люблю тебя больше жизни. Он двигался плавно, чувствуя, как Чимин плавится в его руках, как его тело наконец-то расслабляется и принимает его полностью. Когда волна наслаждения накрыла их, Чонгук до последнего оставался внутри, отдавая себя без остатка, желая закрепить эту связь навсегда. Он кончал в него снова и снова, заполняя не только тело Чимина, но и ту пустоту, что жила в них обоих этот долгий год. Это был их личный обряд очищения. Позже, когда они лежали, сплетясь телами, и дыхание медленно выравнивалось, Чонгук укрыл Чимина одеялом и крепко прижал к себе. — Теперь всё будет по-другому, — пообещал он, целуя омегу в макушку. — Теперь ты — сердце этого дома. Чимин, уже засыпая от изнеможения и долгожданного спокойствия, лишь крепче обнял своего альфу. Кошмар закончился. Начиналась их настоящая история.

***

Прошел месяц, и каждый день Чонгук доказывал свою преданность делом. Однако его внутренняя одержимость никуда не делась — она просто сменила гнев на неистовую, почти удушающую заботу. Чонгук буквально не давал Чимину прохода, умоляя его собрать вещи и окончательно переехать в их новый дом. Это было «приятное насилие»: Чонгук окружал его вниманием, заваливал цветами, сам собирал его кисти в коробки и постоянно находил предлоги, чтобы Чимин остался на ночь, пока однажды просто не запер ворота, в шутку сказав, что не выпустит его, пока тот не пообещает остаться навсегда. В итоге, Чимин, хоть и ворчал для вида, сдался под этим напором. Наблюдая, как Чонгук лично расставляет его вещи в студии, Чимин скрестил руки на груди и негромко произнес: — Ты ведь только поэтому так настаивал, да? Из-за своей ревности. Тебе до сих пор кажется, что если я буду не под твоим присмотром, то Сын Ги или кто-то другой снова появится рядом. Чонгук замер с коробкой в руках. Он медленно подошел к Чимину, прижимая его к стене и заключая в кольцо своих рук. В его взгляде вспыхнули знакомые искры собственничества, но теперь в них не было злобы — только честное признание. — Да, — выдохнул Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина и жадно вдыхая его аромат. — Я схожу с ума, когда ты не в поле моего зрения. Мой альфа внутри до сих пор скулит от страха, что я могу тебя потерять. Зови это ревностью или безумием, но я хочу просыпаться и чувствовать твой запах в каждой комнате этого дома. Ты — мой, Чимин. И на этот раз я сделаю так, чтобы ты сам никогда не захотел уходить. Чимин почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он понимал, что Чонгук никогда не станет «тихим» и «спокойным» альфой — его натура всегда будет требовать полного обладания. Но теперь, чувствуя искреннее тепло его тела и слыша биение сердца, Чимин лишь мягко улыбнулся и запустил пальцы в волосы мужа. — Ты неисправим, Чон Чонгук, — прошептал Чимин, поддаваясь его ласке. — Но, кажется, я готов с этим мириться. Только попробуй еще раз запереть меня в ванной — и никакой переезд тебя не спасет. Чонгук хрипло рассмеялся и притянул его для долгого, властного поцелуя, закрепляя их новую жизнь в этом доме. Теперь они были семьей — странной, сломленной, но наконец-то собранной воедино.

***

Спустя два года их дом на берегу моря превратился в настоящий рай, наполненный смехом маленького Чонсана и запахом масляных красок. Прошлое окончательно превратилось в туманную дымку, а Чонгук стал тем мужчиной, о котором Чимин когда-то не смел и мечтать: надежным, любящим и до безумия преданным. Однажды утром Чонгук застал Чимина на веранде. Омега не рисовал, он просто сидел, прислушиваясь к себе, и на его лице блуждала та самая особенная, светлая улыбка, которую Чонгук научился узнавать из тысячи. — Чимин-и? Тебе нехорошо? — Чонгук тут же оказался рядом, заботливо набрасывая на плечи мужа плед. Его инстинкты альфы всегда были начеку. Чимин медленно взял руку Чонгука и приложил её к своему животу — пока еще совершенно плоскому, но уже хранящему в себе новую тайну. — Чонгук... кажется, Чонсану скоро не будет скучно, — прошептал Чимин, сияя глазами. — На этот раз всё по-настоящему. Без контрактов, без страха... только по любви. Чонгук замер. На мгновение время для него остановилось. Он смотрел на Чимина, и в его глазах отразился весь тот путь, который они прошли: от ненависти и боли до этого абсолютного счастья. Он упал на колени перед мужем, прижимаясь ухом к его животу и закрывая глаза от переполнявших его чувств. — Спасибо... — прохрипел Чонгук, и на его глазах выступили слезы радости. — Спасибо, что доверился мне снова. Я клянусь, этот малыш и ты будете знать только любовь. В этот момент на веранду выбежал маленький Чонсан и, увидев родителей, с разбегу прыгнул в их общие объятия. Чонгук обхватил свою семью руками, чувствуя, как его внутренний альфа наконец-то обрел абсолютный покой. Теперь это не был «сосуд» или «имущество». Это была его душа, его жизнь и его будущее, которое они построили на руинах прошлого. Они были истинными, и теперь их связь была скреплена не только судьбой, но и новой жизнью, рожденной в абсолютной любви.