Чувство льда – вбоквел

1978 год Любовь Григорьевна Филановская только что приехала с родительского собрания и теперь стояла у бортика катка одной из известных московских школ фигурного катания. Она смотрела на темноволосых высоких девятилетних племянников, близнецов Сашу и Андрюшу, как под копирку стройных, с точеными личиками, глубоко-синими глазами. Белые стены зала были увешаны портретами знаменитых фигуристов. Кажется, это голос Саши, угадала она только потому, что звучал он звонко и уверенно. – Люба! Помогии?       Она решила, что ослышалась. Не то чтобы Саша никогда не просил помощи, но…Но он никогда и не крутился так неумолимо быстро, резко во вращении, когда рядом не было тренера. Не расплывался, как тающее мороженое, на катке. Никогда не хныкал – мальчики уже усвоили, это нельзя было делать при обаятельной с виду, а в душе строгой бабушке. – Андрей, быстро к бортику! Видишь, Саша ушибся? Сам будь аккуратнее. Саша, где болит еще?..– засуетилась она, осторожно поднимая мальчика за локоть, ища повреждения в коньке, оглядываясь и на лед. Он кое-как выпрямился, расправил плечи, закусил губу, будто все прошло, и Люба уже приготовилась читать ему мораль... Но вдруг что-то хрустнуло, как лёд под терзавшим его недавно коньком Саши. Она зафиксировала ногу мальчика, мысленно готовясь ехать в травмпункт. Из раздумий о потерянном времени и предстоящих тратах вывел голос Саши. – Ты такая сильная, Люба... Серьёзная! А ты умеешь кататься? Тебе бы пошло!       Она отметила, как регистрировала автоматически все изменения в воспитанниках, как загорелись глазки маленького раненого. – Н-нет, – хрипло от неожиданности коротко сказала она. – Времени же не было и не... – Да…если попробуешь, будет интересно, – протянул рассудительно-смешно маленький Андрюша, подъехав к их бортику. – Ты же очень сильная. Всем управляешь. Контроли….– запнулся он, разжевывая, дробя зубами неудобное слово, –контрлируешь все движения… – Я вот тебе покажу...– начал Саша, выпрямляясь и тут же охая и хватаясь за ногу... – Андрюш, покажи ты? Что-нибудь простое.       И они со вторым братом зачарованно смотрели. Как Андрей едет по льду задом, не оборачиваясь – это Люба не сделала бы и под дулом пистолета...Как переносит вес на опорную ногу и как-то совершенно отчаянно кружится в прыжке. Потом восторженно тараторит, как тренер Вера Борисовна рассказывала про прыжок сальхов и что называется он в честь десятикратного чемпиона мира и как раньше девчонкам не разрешали его исполнять...       Люба не заметила, как пальцы коснулись густых ресничек Саши, вытерли слёзки, которые все же подступили к глазам.

***

      На следующее утро Люба привычно вздохнула, одной рукой помешивая кашу для Саши и другой – доставая творог для Андрюши. Все еще успешно молодящаяся бабушка Тамара, Любина мать, конечно, помчалась на репетицию, отметила Люба по тишине в комнате – обычно ее заполняло звонкое пение мамы-примы драматического театра до ее ухода. Шлейф духов "Клима", доносившийся из коридора, уже почти испарился.       После рождения Саши и Андрея мама, великая актриса Тамара Филановская, сказала, что Люба, строгая учительница, любящая порядок, будет воспитывать малышей-близнецов своей сестры – Люба и воспитывала. Мама велела дать им другое отчество – Люба и дала. И давала, и давала, и давала все, родителям, племянникам, не получая взамен ничего…Соседи говорили, что Люба выстроила вокруг себя стены из холодной ярости, а сама она…ничего не чувствовала. Пустоту разве что. Андрюша подошел незаметно и она вздрогнула.       – Люба…       – Что… – притормозила она. Спина напряглась. Не то чтобы она все еще пугала их голоса, но…просто раньше…плевать она хотела на то, когда звучит чей. А сейчас почему-то не плевать было, когда закружилась голова, оперлась обо что-то из дорогого немецкого кухонного гарнитура, его мама привозила с гастролей...       – Это... мы пошутили, – сказал Саша. – мы будем оба и картошку, и кисель. Как раньше.       Андрюша теребил свой ёжик на голове, быстро включаясь в импровизацию Саши. А Саша, как всегда весело и чётко приглаживал начинающие виться нестриженые волосы.       Люба непонимающе уставилась на них. Эта шутка мальчиков-близнецов длилась три года. Целых три года они ее изводили. Хотели быть непохожими друг на друга. Быть уникальными, своими собственными мальчиками, как дядя Федор в недавно вышедшем мультфильме. Она сказала, что у них нет ничего своего, только имя и внешность, и они отчаянно пытались это менять. Это после того, как она сказала? Глупости...Заставляли ее давать им разную одежду, еду. Оба любили творожную массу с изюмом, молочную пшенную кашу, жареную картошку и овсяный кисель, но из вредности ели разное: Саша творожок и картошку, а Андрей кашу и кисель…       Ее взгляд упал на коньки, оставленные вчера рядом с дверью. Они же спешно вчера возвратились с катка, и после осмотра врача Люба торопливо, нервничая, помогала потускневшему Сашке снимать верхнюю одежду, второй сапожок. Там же на низкой тумбочке стояло и фото Нади, красавицы-сестры, с чёрной шёлковой ленточкой, которое она вчера протирала от пыли и забыла поставить обратно.       И вот комок подкатил к горлу быстрее, чем дипломированный педагог и кандидат наук успела бы объяснить себе, почему так происходит.        Надюшка, глупая влюблённая девочка, ты не видела, как мальчики...твои...катаются...так красиво.       Глупые дети.       Милые.       Родные.       – Анд...рюша, – позвала Люба тихо. Мальчик смешно наклонил голову. – Налей побольше воды в кастрюлю, пожалуйста. Это мало на всех.       Губы у Андрея шевельнулись, как у кушающей рыбки, но он ничего не сказал. На улице выглянуло солнце. Саша весело болтал одной ногой, больная нога смотрела на здоровую и повторяла движения, которые они вчера на катке не доделали, шваркала по воздуху, описывала маленькие дуги.       Люба потянулась за коробкой в шкаф, и ее еле удержал... Андрюша. Поставила крупы на стол. Потом, оставив мальчиков в кухне, она быстро вышла в комнату матери, где стоял новенький телефон. Попросила мать к телефону, услышав голос знакомой старой гримерши маминого театра и смутно улыбнувшись от этого. Выдохнула и собралась.       – Мама, послушай. Я просто расстанусь с…– она не назвала имени отца мальчиков – Сергей Юрцевич, человека, с которым уже давно встречалась за материнской спиной, надеялась сбежать с ним, как в глупых западных фильмах. Мать и так его знала. – Но мальчикам я скажу, кто их отец. Не ломай ему жизнь. И…– помедлила она. – и им тоже. У него жена собирается выехать с ребенком по случаю воссоединения семьи. Дайте ему уехать вместе с ними. Я сделаю, как скажешь, чтоб он не увидел Сашу с Андреем.       Она вышла в кухню и неестественно бодрым голосом закричала:        – А теперь давайте делать и картошку, и кашу, и кисель на всех! И творожок тоже все хотят, достаём, достаём!       Андрюша приветствовал идею громким падением со стула. Саша захихикал и подал брату руку. Оба бросились из-за обеденного стола туда, где Люба уже готовила сковородки, блюдечко, лопатки...       Через полчаса Андрюша умильно почти прижимался носом к ручке сковородки с картошкой в таких же шортиках и носках, как его брат-близнец, а Саша по-дружески обнимался с кастрюлей каши. – Ешьте,- буркнула Люба. Тёплый ветер раздувал тонкие ажурные занавески. Она поставила перед близнецами две кружки с изображением букв "С" и "А" и сказала тихо: – Каждому – своя. Это твоя, а это твоя. – Люба, а знаешь, что Вера Борисовна еще сказала, а?? Ну знаешь?? – ну чтоо еще она сказала...        Любе никто не мог такого сказать, но в тот момент она постепенно обретала чувство льда. Ощущение равновесия на малой опоре конька под названием жизнь.