Часть 1
18 апреля 2026 г., 16:29
В угол локтя
вписана окружность головы
Не надо
ничего
доказывать
Владимир Бурич
В какой-то момент Ян говорит ей, что подсматривает за ней исподтишка. В тот вечер они впервые за много месяцев целуются — сначала в мягком полумраке гостиной, затем в спальне, лежа в разложенном диване. Из окна поддувает, их ноги ледяные, и они пытаются согреть их друг о друга. Ян нависает над ней, берет ее за грудь, но немного растерянно, как будто не понимая, что должен делать дальше. Затем отпускает, отступая, и они засыпают в обнимку. Тогда ей снится сон, тот самый, в котором ее давят всмятку, а после она бежит в ледяной сибирской пустоте одна, и слышит будто в отделении песню с аудиокассеты — той самой, ленту которой пытался замотать Ян. Мы встретимся вновь Не знаю, где, Не знаю, когда, Но верю, что вновь Сведет нас судьба. Просыпается она тоже одна. Правда в том, что это она подглядывает за ним. Целенаправленно или задумавшись, ее взгляд всегда находит его фигуру. Это почти унизительно. У них ведь разная рутина и круг общения — Лэйн даже тренируется одна, а у Яна есть его армейские ребята. Наверное, он считает их друзьями. Он смеется с ними, легко, ненатянуто улыбается, и выглядит ужасно довольным, и кажется, что ему намного лучше среди людей, в компании. Когда-то Лэйн была его единственным другом. Ее поэтому так потянуло к нему — он был одинок, как и она. Он сам сказал: больше никто не ждет моего возвращения. Лэйн ответила: тогда я буду ждать. Поэтому она ждет его, ждет до сих пор. Это как будто долговая расписка, которую Лэйн продолжает оплачивать в одиночку, пока он в общем комнате, принадлежащий толпе, смеху и рутине, а никак не ей. Вернулся из Оксфорда к отряду, так он сказал. К ней вернулся тоже, но, наверное, сто раз об этом пожалел.
***
Анна говорит, что его не пускали в палату. Он пытался узнать, спрашивала ли она о нем, искала ли с ним встречи. Почему-то Лэйн не приходит в голову расспросить ее подробнее: как быстро он сдался? Когда просил — был ли напуган? Говорил ли он вымученно, как человек, который никак не может избавиться от старой, вредной, не приносящей ни облегчения, ни удовольствия, привычки?***
Поэтому она наблюдает. Анна могла бы рассказать, но слова, бывает, ничего не значат, либо значат слишком много — тогда в них легко запутаться. Для криптографа слова — это самый ненадежный шифр. В ее мире истина лежит в закономерностях, в повторяющихся алгоритмах, в тишине между символами, но никак не в прямой речи. Поэтому она наблюдает. Анализирует. Интерпретирует и конструирует. Она может положиться лишь на себя. Наблюдение — единственная доступная ей форма близости.***
Если он знал о седативных, то почему позволил себе обмануться? Это перевернутая логика: будто ей легче думать, что он слаб или глуп, чем признать, что он мог хотеть быть с ней, но не так сильно, чтобы остаться. Любовь живет три года, говорят они. Это называется статистикой. Бывает, что она живет шесть месяцев. Всякое бывает.***
Когда Ян остается один — он выглядит потерянным. Тогда она смотрит дольше положенного. Когда он доволен — это просто сухой факт, и не важно, что она чувствует по этому поводу: облегчение или боль. Обычно оба состояния накладываются, не мешая друг другу. Она отворачивается, потому что все понимает и ей не нужно разбираться с этим. Он доволен, ему хорошо без нее, это все, что нужно знать. Но потом он остается один, и она разгадывает его. Его лицо выглядит осунувшимся и напряженным. Он устал — от чего, от компании? Или, наоборот, он больше не выносит одиночества? Узнал, что там, на другой стороне, и не хочет возвращаться обратно? Может быть, думает Лэйн, у него ПТСР. Она допускает гипотезу: компания нужна ему, чтобы отвлечься от боли. Она фиксирует ее почти механически, как рабочую версию, с пометкой «проверить позже». Потом Лэйн понимает, что гипотеза бездоказательна — она просто пытается объяснить его через собственные паттерны, соединить их в какой-то одной точке. Тогда она обычно встречается с ним взглядом. В какой-то момент, уже он ищет ее, но когда находит — улыбается добродушно-жалостливо, как будто извиняясь, что ему не хочется смотреть дальше. И отворачивается. Уставший и какой-то болезненно уязвимый. Она продолжает смотреть, как будто от длительности наблюдения что-то прояснится. Обычно после этого он напрягается еще больше. Ей приходит в голову еще одна версия: ему не нравится, когда на него смотрят.
***
Это ее первая рабочая теория. Он гордый. Она не замечала этого раньше, но тогда она и мыслила не очень здраво. Когда он приходит за своим вороном, она, наконец, обращается на это внимание — на то, как он держится с ней, как контролирует свой тон, свои ответы. Она обидела его своей незаинтересованностью, и он наказал ее за это. Всего лишь предположение, и оно требует доказательств. Однажды она приходит к Анне за капельницей, но она уже принимает пациента. Лэйн слышит голос Яна за дверью, поэтому остается ждать в коридоре. Из медлбока тянет спиртом и чем-то сладким, аптечным. Это такой знакомый, привычный запах, что она чуть не называет его родным. — Знаешь, это тебе не шутки, — слышит она сварливый голос Анны. — Это натуральный вывих. Сустав нестабилен. Не снизишь нагрузку — все воспалится. Можешь нервы повредить. — Да, моим нервам, конечно, не позавидуешь. Такой стресс для них. Не представляю, как они это выдержат. Наверное, чувствительность снизится, да? — Это не шутки. — Все будет нормально. Спасибо за заботу. Я постараюсь быть аккуратнее. — Давай я зафиксирую руку… — Не надо, все в порядке. На мне все заживает, как на собаке. Ты ведь знаешь. — Ты такой уморительный. Я сейчас от смеха задохнусь. Тебе нужно было стать Арлекином. — Согласен. Как уж получилось… На выходе он сталкивается с Лэйн. — О, привет, — говорит он. Встреча как будто застала его врасплох — он немного мнется. — Привет, — говорит Лэйн. — Все в порядке? — Да, только голова разболелась. А ты как? — Отлично. Цвету и пахну. Здоров, как бык. — А, понятно. Это хорошо. — Ну, ладно. Я пойду. Если что — обращайся. С чем угодно. Ну или… ты поняла, да? — Да, поняла. Ты тоже. Его почему-то веселят ее слова, и он смеется, прежде чем уйти. На следующий день она видит, как он тащит огромный ящик в теплицы. Другой парень пытается подхватить его с другой стороны. — Все в порядке, — говорит Ян. — Уйди, не мешайся. Ящик тяжелый, это видно по тому, как он перехватывает его, как напрягается плечо. Он слегка морщится и сразу же выравнивает лицо. Они встречаются с Лэйн взглядами. Он улыбается и отворачивается. Все стандартно. Она называет это гордостью.***
Его улыбки затухают слишком быстро. Вот он смеется, и кто-то отвлекается — тогда Ян перестает смеяться, ему больше не смешно. Если вообще было. Возможно, это просто усталость. Парни слушают его, как заместителя Дмитрия — или он просто им нравится. Он хорош в командой работе. В контакте ему быть просто, намного проще, чем ей. Но это функциональное общение. И все равно это выглядит таким естественным. Однажды она видит, как он курит с сослуживцем. Тот говорит увлеченно, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, и Ян переспрашивает некоторые детали, как будто он внимателен и ему действительно интересно. По крайней мере, она никогда не видела, чтобы он сам говорил так же. Он вообще редко проявляет инициативу в разговоре. Только отвечает. Он хороший собеседник. Для нее это не новость — Лэйн поняла все намного раньше. Ее теория, что ему лучше с другими стройная, но требует некоторых подтверждений. Ищи, ищи, дуреха, говорит она себе. Убедись, что ему плохо, и порадуйся этому. Самой от себя не противно?***
На самом деле, между ними не всегда все так натянуто. Он заботится о ней, о ее безопасности. Допустим, по привычке. Допустим, он слишком добр. Это ведь не теория, это факт — он хороший человек. Не нужно его подтверждать или доказывать. Но есть еще кое-что. Например, он целует ее плечо, там, в купальнях. От этого его живот напрягается, она чувствует его рукой. Или когда они в очередной раз сталкиваются взглядами — его немного затуманен, рассеян и напряжен больше прежнего, и он даже не находит сил на улыбку. Отворачивается с таким видом, будто ему стыдно. Это еще одна ее теория. Он все еще хочет Лэйн. Его тянет к ней физически. Среди его сослуживцем есть девушки — одна старше Яна, другие три примерно его возраста. Соня, Райли и Даша. Даша подстрижена под мальчика и курит больше Яна, но пофлиртовать с ним не отказывается. Он вообще-то всем нравится. Есть две женщины на кухне, которые часто пытаются впихнуть ему дополнительный паек — Яна это ужасно смущает, он отказывается и проверяет, не слышал ли кто. Как бы он не стеснялся своего шрама — непривлекательным он его не делает. Даже смешно об этом думать. Есть еще один парень, который, кажется, вступил с Дашей в соревнование — кто засмущает Яна первым. Честно говоря, Лэйн бы поставила на парня, но, возможно, понимание ситуации у нее несколько ограничено — видит она их всех не так уж часто. Есть еще Мари, которая говорит с французским акцентом, и пол базы от нее без ума. Лэйн тоже не может не заметить, какая она хорошенькая. Какая радушная и теплая. Она электрик и очень хороша в своем деле. На месте Яна, Лэйн бы точно подкатила к ней. Или просто ответила на подкаты, потому что Мари тоже любит подкатывать к людям. В шутку или нет. Она чудесная и очень смешная. Кажется, что с ней просто. Вокруг столько жизни, столько вариантов, столько тепла, Ян мог бы быть счастлив с кем угодно из них, но вместо этого он кладет ей руку на спину, когда они вместе проходят в помещение и тут же одергивает руку. Она встречает его напряженный, несмеющийся взгляд, и на мгновение он опускается ниже, на ее шею. — Прости. Чуть не толкнул тебя. — Ничего, я сама влезла. Он часто моргает, а потом, когда они расходятся, она видит, как он дышит и не реагирует на вопрос своего приятеля, как будто он испугался или куда-то долго, долго бежал. Однажды Мари пытается дать ему затянуться сигаретой со своей руки. Ян мило улыбается ей и говорит: — Спасибо, но у меня болит горло. Не дай Бог заражу, а у тебя самые золотые руки в городе или вообще на свете. Нам без тебя придется туго. — Я видела, как ты курил сегодня утром! Ни в коем случае больше не кури, дай горлу отдохнуть. И вообще, чем это ты болеешь, если боишься, что у меня руки отвалятся — сифилисом? — Не думаю, что сифилис так работает, но я вообще мало, что о нем знаю… Она такая маленькая, что ему приходится нагибаться к ней, чтобы было лучше слышно. — Но ведь это серьезно, мы не должны пропустить вспышку в городе, нас и так мало. Еще кучкуемся все. — Насчет меня можешь не переживать. Со мной вы в безопасности. — Так вот какой ты целомудренный! А потом, на праздничном ужине он целует Лэйн. Песня длится две минуты, и все это время они не могут оторваться друг от друга. Его язык толкается в ее рот почти с нуждой, с болезненной, обреченной необходимостью быть в ней хоть как-то. Передай от меня им «привет», Всем тем, кого знаю сто лет. Скажи, что я скоро вернусь – Они будут рады узнать, Что когда я шла вдаль Моя песня продолжала звучать. Потом лежит с ней в кровати, его губы мажут по ее шее, дыхание рванное, загнанное, а когда он приподнимается и нависает над ней, его глаза крепко зажмурены. «Черт», говорит он сдавленно. Его рука все еще лежит на ее груди, пальцы холодные, но ладонь быстро нагревается, и тогда ткань становится влажной. — Не могу поверить, что ты… — он не договаривает и тяжело вздыхает. — Что? — Не знаю. Что ты снова, что мы вот так… Ладно, неважно. Прости. — За что? — Не знаю, — смеется он. — Просто. Ей нужно, чтобы он извинился за другое. За что-то более конкретное.
***
Ее тянет к нему тоже. Она два раза ласкает себя с этими мыслями. Первый раз — еще до поцелуя, она вспоминает их близость в самолете. Она кладет себе руку между ног и вспоминает, как на этом месте лежала его рука. Как его влажный лобок терся о заднюю поверхность ее бедер и между ягодиц, как он расставил ее ноги в сторону, прежде чем войти. Она кончает, укусив себя за руку, а потом долго рассматривает свой прикус, отпечатавшийся на коже. Второй раз — после поцелуя. Она представляет, что они не остановились той ночью или — еще лучше — что приходит к ней сейчас. Теплый и тяжелый, он наваливается на нее всем телом, потираясь пахом, затем переворачивается, чтобы она оказалась сверху. Он сам приподнимает ее за бедра, насаживая на себя, а она в это время гладит, целует, кусает его впалые ребра. Он стонет снизу, шепчет ее имя с каждым толчком, а затем горячо изливается в нее. Когда она идет в туалет после этого, ветер с окон неприятно холодит ее намокшее белье. Потом она лежит в кровати, голова раскалывается, все тело ноет. Она игнорирует боль. «Уйди», говорит она ей с непроницаемым лицом, с сонными глазами. Он не приходит к ней это ночью, но приходит следующей, чтобы поцеловать ее затылок перед сном. Теперь они ложатся рядом, как на смену — проверить, дышит ли еще то, что между ними. Но она знает: он ее хочет. Есть вещи, которые не объяснить словами. Это знание она держит при себе, как нож в рукаве, даже если он не нападает, даже если ей никогда не хотелось напасть на него первой.***
Теперь она ищет не подтверждения его симпатий к кому-то другому или того, что он хочет ее саму. Но в этой перспективе, она, кажется, приходит к нескольким выводом. Во-первых, он все еще ни с кем не близок. Смеется ли, болтает ли с кем-то — он не принадлежит им по-настоящему, как и не принадлежит ей. Во-вторых, он тянется к ней, даже если у них нет секса. Значит, есть что-то еще, что заставляет к ней тянуться (привычка? зависимость?) В-третьих, он не уходит окончательно. Почему-то она цепляется за это: значит, он не может, никак не может. Есть еще одна теория, которую ей нужно проверить. Она боится ее трогать. Страшно подступаться к ней. Но рано или поздно, ей нужно будет убедиться в том, что Ян ее не любит. Это как сорвать пластырь с раны или даже — прыгнуть со скалы. Хотя казалось бы — что в этом сложного?***
Хорошо. Тогда наоборот. По логике Поппера, хорошая теория — та, которую можно опровергнуть. Так что ей нужно зайти с другой стороны — найти доказательства, что чувства остались, а затем убедиться в их несостоятельности. Лучше сформулировать точнее: остались ли у него чувства, с которыми ему хорошо. К которым он будет тянуться. Которые не разрушают, а питают, наполняют, исцеляют. Слишком пафосно? Да, но ничего плохого она в этом не видит. Ее чувства к Яну были когда-то именно такими. Они направляли ее, делали лучше, заставляли чувствовать себя живой. Она хочет, чтобы Ян любил ее так же.***
— Любишь розу, люби и шипы, — говорит Ян. Это немного злит Лэйн. — Так вот как ты это видишь? Ян пожимает плечами, отворачиваясь от нее. — А как мне еще это видеть? У меня нет никакого права на тебя, на решения, которые ты принимаешь. — У меня этого права тоже нет. Ян молчит какое-то время. Потом снова смотрит. Он выглядит измученным. — Про это я и говорю. — Некоторые просто срезают шипы. Это довольно распространенная практика. — Некоторые и розы не покупают. Ну, или не выращивают. Но это не мой случай. — Мне жаль. Жаль, что никто не предупредил тебя до покупки. Что все так получится. — Господи… — говорит Ян, качая головой. Лэйн смотрит на разодранную кожицу рядом с ногтем. Боль не сильная, но раздражающая — она кусает себя за палец, чтобы содрать торчащий кусок с концами. — Мы не так уж давно друг друга знаем, — говорит она слегка невнятно. — Не хочу звучать, как мученица. Но эти шесть месяцев пошли нам на пользу. Они должны были расставить все по местам — в каком-то смысле, так и произошло. Ян встает с подоконника. Это выглядит почти угрожающе, и Лэйн хочется засмеяться. Она все-таки сгрызает то, что мешается. Затем прижимается губами к ранке. — То есть за эти шесть месяцев ты что-то поняла и решила. Могу узнать, что? — Ты ведь тоже что-то решал все это время. Оно у тебя было. Не спросил, под какими я лекарствами и как это на меня влияет — чтобы решить что-то для себя. Поверил Авелю, слушался Донован. Так что придерживайся своей версии, ладно? — Лэйн, я не хочу ссориться. Только не перед завтрашним днем. — Я вообще не хочу с тобой ссориться, никогда. И предпочла бы, чтобы время у нас было не только до завтрашнего дня. Но как уже получилось. — Ты хочешь, чтобы я извинился за это? — спрашивает Ян. Она уже знает, что он гордый, поэтому качает головой. Нет, не хочет. Может быть, раньше. Но сейчас не хочет. — Не за что извиняться, — наверное, в этот момент она себе верит. Внезапно, он берет ее за руку. Смотрит на раскровившуюся ранку. Подносит ее палец ко рту и сосет. Она не отдергивает руку, потому что для всего, наверное, уже слишком поздно. Потом он кладет ее на кровать, прижимается к ней, засыпает. Она поглаживает его по волосам. Думает, что даже, если он ее любит, то этого недостаточно. Он не отвергает, но и не берет. Он отказывается от близости, прикрываясь отсутствием права. Его чувства к ней не переходят в действие — значит, их недостаточно. Она пыталась усложнить теорию, но на деле все оказалось намного проще. Он так и не сказал, что решил для себя — быть может, он ничего не решал и просто плыл по течению, наблюдая за собой. И за ней — по его словам. Может, он так ничего и не решил. Не пришел ни к какому выводу. Это тоже нормально. Она обнимает его. Он обнимает ее в ответ так крепко, что чуть не душит. Когда отпускает, его глаза блестят, и он странно, мечтательно улыбается. В полумраке комнаты его лицо кажется еще более нежным — беззащитным, открытым. — Прости. Ты мне снилась. И, видимо, даже во сне я не могу контролировать себя рядом с тобой. Он отстраняется, но Лэйн не хочет, чтобы он отстранялся. Она пытается прижаться к нему снова, ее нога задевает его ногу, бедро. В какой-то момент, она понимает, что он тверд. Потом он рассказывает про себя в интернате и говорит, что рад всему, что случилось. Что так или иначе, эта запутанная, тернистая дорога привела его к ней. Разговоры о розах и шипах ничему его не научили: он все еще думает, что вселенная сделала правильный выбор, соединив их друг с другом. Ян целует ее, но быстро останавливается. Телу довериться легче, но он опять выбирает не тело. Он все еще держится за что-то. Он берет ее руку и прижимает к своей груди. Под ладонью бьется сердце, быстро и неровно. — Чувствуешь? — спрашивает он тихо. — Это ты. Он сказал «любишь розу, люби и шипы», он сказал «как мне вымолить тебя у богов», он сказал «зачем мне оставаться в Оксфорде без тебя?». Этого достаточно. Если это теория — ее можно проверить. Она почти автоматически начинает: если любит — остается, если любит — не отстраняется, если любит — выбирает, но он не делает ничего из этого, разве нет, а значит это только одно. Значит… Она не заканчивает. Она могла бы довести это до конца. Собрать все, разложить, убрать лишнее, оставить вывод. Это заняло бы несколько секунд. Но ей не хочется. Для всего уже слишком поздно. Завтра она покинет его, кто знает насколько, может быть навсегда — это фиксированная точка, которая не зависит ни от одной из ее теорий. Он держит ее в своих объятия — сейчас, здесь, и это не требует доказательств. Ей не нужно проверять, что сходится или не сходится, и ей не хочется этого делать. Если он любит — этого все равно не хватит. Если не любит — то это уже ничего не меняет. Он ее обнимает, даже крепче, чем она может выдержать — и если это объятие не делает ей счастливее, то, может быть, с ним все становится чуть более выносимым. Она кладет голову ему на плечо, прижимаясь ближе, целует его в шею, в висок, куда дотянется. И впервые не пытается понять, почему он ее не отталкивает.
