Сводники

Это был самый обычный выходной день в университетском общежитии. Причём такой, каких за год набирается добрая сотня. По коридорам то и дело разносились торопливые шаги: кто‑то в спешке собирал вещи, решив уехать на выходные к родственникам, и хлопал дверями, перекрикиваясь с соседями на прощание. Другие, напротив, оставались в кампусе, и уже с утра листали в телефонах афишу городских мероприятий, выискивая очередной новомодный концерт. В описании таких событий обычно красовались громкие фразы про «незабываемую атмосферу» и «уникальный звук», а на деле всё сводилось к хаотичному набору свистящих, дребезжащих и пердящих звуковых эффектов, от которых закладывало уши. А где-то в глубине общежития, в одной из комнат на четвёртом этаже, Ландо Норрис с энтузиазмом продвигал свою очередную «гениальную» идею. Лёгкий цитрусовый шлейф его феромона, тёплый, яркий, с отчётливыми нотами апельсина, постепенно заполнял пространство, смешиваясь с запахами алкоголя и ткани, создавая вокруг него почти осязаемую ауру возбуждённой энергии. Он двигался быстро, говорил ещё быстрее, размахивал руками, загораясь своей же задумкой всё сильнее с каждой секундой. Омега решил, что будет невероятно круто пригласить на вечер первокурсников — тех самых робких новичков, которые ещё с опаской оглядывались по сторонам, пытаясь освоиться в новой среде и не до конца понимая, во что ввязываются. Оскар, его сосед по комнате, на всё это реагировал с прямо противоположным настроем. Его феромон, густой и тягучий, с насыщенным ароматом тёмного шоколада, будто стелился ниже, приземляя обстановку и добавляя ей тяжести. Он сидел, откинувшись назад, скрестив руки на груди, и долго межевался, хмурил брови, бурчал что-то себе под нос, периодически бросая на Ландо тяжёлые, недовольные взгляды. В этих взглядах читалось всё: и скепсис, и усталость, и немой вопрос, зачем вообще всё это нужно. Норрис не сдавался. Он терпеливо ждал подходящего момента, и уже посреди недели выследил Оскара в одном из укромных закутков кампуса. Там, где редко ходили студенты и можно было поговорить без лишних ушей. Парень, ловко орудуя губами и языком, всё-таки смог убедить австралийца в том, что идея-то не совсем плохая. И вот сейчас эта компания, состоящая из местного тусовщика и педантичного зубрилы, с особой тщательностью подготавливала комнату к скорому приходу гостей. Каждый занимался своим делом, но оба понимали: от того, как будет выглядеть их скромное жилище, во многом зависит успех всей затеи. Ландо, полный энтузиазма, возился с освещением. Он развесил вдоль стены гирлянду с тёплым жёлтым светом, ту самую, что когда‑то стащил с новогодней вечеринки на первом курсе и чудом сохранил до сих пор. Оскар, в свою очередь, методично наводил порядок. Он расставил на полке несколько декоративных фигурок, которые раньше казались ему лишними, аккуратно сложил стопкой учебники и конспекты, а поверх положил пару модных журналов — для антуража. Даже провода от зарядки, вечно путавшиеся под ногами, были собраны в пучок и спрятаны за тумбочку. Особое внимание они уделили зоне отдыха. На полу был разложен самый мягкий плед, за который Ландо сражался с особой страстью, ведь лаконичное оскаровское: «Хуй тебе, а не плед» звучало как самый что ни на есть вызов. Ну, хуй он и взял в принципе, поэтому сейчас со спокойной душой раскидывал подушки на своём честно-заработанном «луте». — Как думаешь, мы дойдём до выпивки? — обращается британец к соседу, открывая мини-холодильник со стратегическим запасом пива, текилы, коньяка, джина и, внимание, бутылкой детского шампанского. Пиастри смотрит на него так, словно он сказал самую несусветную глупость, поэтому парень, расценив этот взгляд как утвердительный, достал сразу всё. — Какой же пиздец... — под нос себе бормочет Оскар, понимая, что ночь предстоит просто адская.

🍷 🔕 🍷

— Может, ну её, эту затею?.. — неуверенно произносит Антонелли, притормаживая в коридоре и почти утыкаясь плечом в стену напротив двери с номером 481. Вокруг него витает мягкий, чуть терпкий аромат маракуйи — тёплый, сладковатый, выдающий его омежью природу сильнее любых слов. Он на мгновение замирает, прислушиваясь к собственным сомнениям, и косится на Оливера с выражением, в котором смешались скепсис, усталость и явное желание развернуться и уйти. Тот отвечает ему долгим, почти демонстративно спокойным взглядом, без лишних эмоций, но при этом крепче сжимает пальцами ткань чужой толстовки у локтя — жест простой и понятный: не сбежишь. От него тянется яркий, сочный аромат ананаса, чуть резкий, с характерной сладкой кислинкой — типичный для альфы, уверенный и подавляющий. Кими дёргается, реагируя не только на прикосновение, но и на эту близость, на смешение запахов, но не вырывается, лишь тяжело вздыхает, перекатываясь с пятки на носок, словно пытаясь унять внутреннее напряжение. — Будет некрасиво с нашей стороны не прийти, — наконец говорит Олли ровным тоном, в котором сквозит упрямство. — Всё же они старались. И, судя по всему, довольно долго. — Ага, — тянет итальянец, закатывая глаза и отводя взгляд к потолку, где лениво мигает лампа. — Особенно Норрис. Полмесяца терроризировал нас так, что я уже его голос во сне слышу. Очень старался, да. Оливер на это ничего не отвечает — только едва заметно поджимает губы, будто решает не продолжать эту тему, чтобы не дать другу лишний повод для отступления. Вместо этого он делает шаг вперёд и коротко, но уверенно стучит в дверь. Звук глухо расходится по коридору и тут же растворяется в тишине. Никакой реакции. Ни шагов, ни голосов, ни даже шороха. Они ждут. Секунда тянется за секундой, превращаясь сначала в минуту, затем во вторую. Антонелли уже начинает переминаться с ноги на ногу, нетерпеливо выдыхая и явно собираясь что-то сказать, когда проходит пятая минута — и в этот момент изнутри наконец доносится едва различимый щелчок. Ручка двери медленно опускается, с характерным скрипом, и створка приоткрывается. В проёме появляется старшекурсник — вид у него такой, что оба на мгновение теряются. Растрёпанные тёмные кудри торчат во все стороны, будто он только что провёл рукой по волосам не один раз, а минимум десять. Вокруг него витает тёплый, насыщенный аромат апельсина с лёгкой, сладкой горчинкой. Глаза ярко-зелёные, лихорадочно блестящие, с тем самым выражением, которое сразу говорит о возбуждении и полной вовлечённости в происходящее до их появления. Футболка на нём измята, перекручена, словно её наспех натянули обратно, даже не поправив. И завершает картину цепочка тёмных засосов, тянущаяся неровной линией от нижней части скулы к ключице. Слишком заметная, чтобы её игнорировать, и слишком аккуратная, чтобы быть случайной. В этом запахе, в этих следах, в общей растрёпанности угадывается чужое присутствие — густой, тягучий феромон тёмного шоколада, принадлежащий альфе, не позволяющий забыть, чем именно здесь занимались совсем недавно. — О, вы всё же пришли, — оживляется Ландо мгновенно, голос его звучит бодро и чуть хрипло, с явным британским акцентом. — Приветики! Он не даёт им ни секунды на реакцию: ловко хватает обоих за запястья, тянет внутрь комнаты с неожиданной силой и почти затаскивает за порог. Дверь за их спинами захлопывается резко, с глухим ударом, и тут же слышится щелчок — ключ поворачивается в замке. Капкан закрылся. Перед взглядами Кими и Оливера наконец открылся вид на комнату, и они на мгновение замерли на пороге, впитывая атмосферу. Помещение утопало в приглушённом свете гирлянд: тёплые жёлтые огоньки мягко мерцали вдоль стен, создавая уютное, почти камерное пространство, в котором легко было потерять ощущение времени. В воздухе чувствовалась характерная смесь феромонов, оседая глубже и добавляя обстановке плотности и скрытого напряжения. Из небольших колонок лилась расслабляющая музыка: негромкий электронный бит с плавными басовыми линиями ненавязчиво заполнял паузы между разговорами. Всё это действовало почти гипнотически — приглушённые тона, мягкий свет, смешанные запахи и ритмичные звуки мгновенно отвлекали от любых посторонних деталей, затягивая внутрь происходящего. Младшенькие сознательно решили не заострять внимание на фигуре ещё одного старшекурсника, который стоял у зеркала в углу комнаты. Тот с почти хирургической точностью застёгивал пуговицы на рубашке. На задом наперёд надетой рубашке, ага. Он хмурился, щурился, поправлял воротник, снова расстёгивал пару пуговиц и начинал всё заново, полностью поглощённый этим странным и, по-своему, важным процессом. Его сосредоточенность выглядела настолько выбивающейся из общей расслабленной, пропитанной чужими запахами атмосферы, что Кими едва сдержал смешок, а Олли незаметно толкнул его локтем, призывая не обращать внимания и не разрушать это хрупкое, странно выстроенное равновесие внутри комнаты. — Проходите, присаживайтесь! Чай, кофе, сок? — тут же оживился Норрис, мгновенно оказавшись рядом. Он суетился, жестикулировал, указывал на импровизированную зону отдыха на полу и буквально излучал гостеприимство. Его энергия била через край — он успел сделать три дела одновременно: подвинуть подушку, поправить плед и предложить напитки. За излишнюю суетливость он тут же получил заземляющий шлепок по заднице от Оскара, который, не отрываясь от своего занятия, бросил: «Успокойся, а то разгонишься и пробьёшь стену». Антонелли, не дожидаясь повторного приглашения, плюхается на мягкий плед, тут же обкладывается подушками со всех сторон и устраивается поудобнее. В какой‑то момент он вздрагивает, случайно соприкоснувшись коленом с Берманом, который сел сбоку. Тот лишь коротко усмехнулся, но ничего не сказал. — Эм‑м… С-сок, — запинается Кими, слегка краснея и стараясь не смотреть на окружающих. Он чувствует себя немного не в своей тарелке, но старается держаться непринуждённо. — Понятно, пиво, — с улыбкой парирует кудрявый и тут же ныряет к холодильнику. С характерным щелчком он достаёт пару банок, с которых стекают капли конденсата, было видно, что напитки успели хорошо охладиться. Не теряя ни секунды, он ловко бросает банки на плед рядом с Антонелли. Тот удивлённо вскидывает брови и замирает, глядя на неожиданное угощение. Лицо итальянца вытягивается от изумления, а Ландо лишь широко улыбается в ответ, явно довольный своей маленькой шуткой. «Ну просто чудо, а не младшенькие», — мысленно отмечает он, с теплотой глядя на растерянного Кими. — Оск, кончай марафет наводить, мы уже готовы! — громко зовёт Норрис, оборачиваясь к Оскару. Тот, наконец, заканчивает возиться с рубашкой, каким‑то чудом ему всё‑таки удаётся её переодеть правильно, и нервно дёргает плечом. Но, несмотря на показное недовольство, послушно опускается на плед возле соседа. Тот тут же протягивает ему бокал с джином, и австралиец, чуть помедлив, принимает его, кивая в знак благодарности. — Ну-с, давайте знакомиться! — британец с нарочито громким стуком ставит свой бокал с янтарной жидкостью на стол, словно привлекая к себе максимум внимания, и тут же, не давая никому вставить и слова, принимается с живостью рассказывать о себе. Он жестикулирует широко, энергично, чуть подаётся вперёд, глаза блестят от выпитого и общего настроения. — Я вот учусь на третьем курсе факультета экономики и бизнеса. Да-да, понимаю, по мне не скажешь, что я будущий владелец какой-нибудь солидной компании, — он театрально разводит руками, усмехаясь собственной репутации, — но зато я грамотно финансирую каждую вечеринку в нашем универе, вот! — Боже, не позорься, а, — почти шёпотом, но так, чтобы все услышали, отзывается Оскар, лениво качая головой. Он выглядит куда спокойнее: движения точные, взгляд собранный, даже лёгкая усталость в нём читается. Сделав аккуратный глоток, он опускает бокал на согнутую в колене ногу, удерживая его с привычной уверенностью. — Я сосед этого горе-финансиста. Тоже на третьем курсе, только на инженерном факультете. И, пожалуйста, не спрашивайте, как я его терплю. Сам до сих пор не понимаю. На это представление Норрис лишь весело фыркает, явно не воспринимая выпад всерьёз. Он без лишней скромности устраивается ближе, почти наваливаясь на крепкое плечо австралийца, и выглядит так, словно полностью доволен происходящим. В его взгляде мелькает что-то хитрое, обещающее продолжение разговора, но уже в более узком кругу. Не сейчас. Не при младших. Кими, до этого тихо наблюдавший за происходящим, решается заговорить первым из своей стороны. Он неловко перебирает пальцами холодную банку пива, на которой уже выступили капли конденсата, но так и не открывает её, словно сам не уверен, стоит ли вообще начинать. — Я с факультета искусств, — произносит он негромко, чуть сдержанно, бросая короткий взгляд на остальных. Рядом с ним Берман выглядит полной противоположностью: более расслабленный, раскрепощённый, он без колебаний вскрывает свой напиток с характерным щелчком и делает несколько жадных глотков подряд, будто догоняя общее настроение вечера. — Ну а я с физкультурного, — подхватывает Оливер, и в его голосе уже слышится игра. Он расправляет плечи, нарочито напрягает мышцы груди, демонстрируя себя с такой самоуверенностью, что это выглядит почти комично, но при этом работает именно так, как он и рассчитывал. — Хотя… по мне и так видно. Антонелли рядом с ним мгновенно краснеет, будто пойманный на чём-то неловком, отводит взгляд и делает вид, что его внезапно заинтересовал пол или что угодно, лишь бы не смотреть на происходящее. Реакция же со стороны оказывается куда более откровенной. — Ты, сука, чертовски прав, — с придыханием отвечает Ландо, непроизвольно подаваясь вперёд, словно притянутый этим жестом. Его взгляд задерживается чуть дольше, чем следовало бы, скользит по линии плеч, по напряжённым мышцам. В этом есть что-то слишком откровенное, почти липкое внимание, от которого становится ясно: он не просто шутит. На такое тело действительно хочется смотреть и пускать слюни. В его омежьем феромоне, тёплом, цитрусовом, с лёгкой сладостью, это волнение ощущается особенно ярко, выдавая реакцию быстрее любых слов. Только из размышлений вырывает резкий, но не сильный тычок под рёбрами — Пиастри, не глядя, даёт понять, что перегибать с фантазиями не стоит. Феромон австралийца ощущается рядом сразу, как невидимая граница, возвращающая в реальность. Норрис едва заметно морщится и откидывается обратно на его плечо, а в воздухе на мгновение повисает напряжение. Оу... кто-то ревнова-а-ал. — И раз уж мы все теперь знаем места, где нам предстоит страдать ближайшие несколько лет, то предлагаю игру, — кудрявый оживляется, тянется куда-то в сторону с таким демонстративным изгибом в пояснице, что это выглядит почти специально. Короткие шорты тут же обтягивают его задницу ещё сильнее, подчёркивая линии тела и невольно притягивая взгляды. Он явно не торопится возвращаться в исходное положение, позволяя паузе затянуться ровно настолько, чтобы это заметили. — Нет, — синхронно отзываются Оскар с Кими, почти в один голос, и тут же переглядываются, словно сами удивившись этому совпадению. В их взглядах читается одинаковая настороженность, приправленная лёгким раздражением, как у людей, которые уже заранее знают, к чему всё идёт. — Да, — в противовес им глухо, с ноткой предвкушения, отвечает Берман одновременно с Норрисом, подаваясь вперёд. В его движениях появляется спокойная, уверенная альфья собранность: он устраивается удобнее, и феромон с яркими ананасовыми нотами, сочный, чуть терпкий, ненавязчиво заполняет пространство рядом, обозначая присутствие без лишней демонстративности. Руку он как бы невзначай кладёт на колено Антонелли. Тот реагирует мгновенно — омежья чувствительность выдаёт его раньше мыслей: тело вздрагивает всем корпусом, словно от короткого разряда, а тонкий, сладковатый феромон становится заметно ярче, выдавая смущение и растерянность. Он поспешно сводит ноги вместе, напрягается, стараясь не привлекать к себе внимания и не выдавать реакцию сильнее, чем уже произошло. Ландо не упускает эту сцену. Его взгляд цепляется за них, сужается, становится внимательнее, почти хищным. Он прищуривается, уголок губ едва заметно дёргается вверх, и в следующую секунду из его пальцев «случайно» выскальзывает пустая стеклянная бутылка. Она глухо ударяется о пол, а сам он выгибается сильнее, тянется за ней с излишней театральностью. — Бли-ин, я такой неуклюжий, — тянет он с притворной жалобой, но игра получается слишком очевидной. Ткань шорт задирается чуть выше, открывая полоску бронзовой кожи ягодиц. — Перестань, неугомонная ты сука, — Пиастри не выдерживает, наклоняется к нему и почти сразу перекрывает эту демонстрацию, помогая положить бутылку на середину пледа. Его движения быстрые, уверенные, и в них чувствуется привычка контролировать ситуацию. На мгновение его рука сжимает чужую ягодицу, прежде чем он отстраняется, возвращая себе прежнюю невозмутимость. Ландо же, как ни в чём не бывало, моментально оживляется, подхватывая инициативу, словно вся эта сцена была лишь разогревом. Он обводит всех взглядом, задерживаясь на младших, которые заметно притихли. — Так вот! — бодро продолжает он, хлопнув ладонью по колену. — Сыграем в старую добрую бутылочку. Но… — он делает паузу, косится в их сторону с лёгкой усмешкой, — сразу уточняю правила: помимо простецких просьб будут задания и вопросы взрослого контента. — Замётано, — тут же отзывается Олли, перехватывая инициативу с лёгкой ухмылкой. Он быстро собирает плед, разглаживает его так, чтобы освободить небольшой участок пола в центре, где бутылка сможет нормально крутиться, и, не затягивая, запускает её. Стекло с тихим шорохом скользит по поверхности, описывает круг — сначала неровный, затем всё увереннее — и, замедлившись, указывает прямо на Норриса. — Ох, так сразу? — тот оживляется, подаётся вперёд, локтем упираясь в колено, и смотрит на Оливера с откровенным интересом. — Ну, младшенький, я жду. — Ты гей? Вопрос падает в пространство резко, без подготовки, и на секунду кажется, что даже музыка где-то на фоне становится тише. Кудрявый лишь улыбается шире, в этой улыбке читается явное удовольствие от происходящего. Он без спешки тянется к бокалу Пиастри, отпивает из него джин, задерживает губы на стекле чуть дольше, демонстративно облизывая край, и только потом спокойно отвечает: — Нет, я бисексуален. Но последние три года принадлежу только одному человеку. Оливер удовлетворённо хмыкает, делает глоток из своей банки и откидывается назад, наблюдая за тем, как Ландо подхватывает ход игры. Тот ловко раскручивает бутылочку — быстро, уверенно, с явной практикой. Она описывает ровный круг и в итоге останавливается, указывая на Антонелли. Тот мгновенно напрягается, словно надеется исчезнуть, слиться с обстановкой, стать частью мебели. — Ай-яй, Кими, не бойся. Я не кусаюсь, — протягивает кудрявый с наигранной мягкостью, в голосе слышится привычная омежья лёгкость, почти игривость, подкреплённая тёплым цитрусовым феромоном, который выдаёт его возбуждение от ситуации. И тут же, будто в насмешку над собственными словами, он наклоняется и прикусывает бицепс Оскара. Альфа реагирует на это лишь шумным, сдержанным выдохом. Его феромон, густой, тёмный шоколад с терпкой глубиной, на мгновение становится ощутимее, плотнее, но он не даёт себе развернуться сильнее, удерживая контроль так же спокойно, как и раньше. Он даже не пытается отреагировать более резко, словно подобные выходки давно стали частью привычного фона. Буддийские монахи, кажется, нервно курили в сторонке от такой выдержки. — Ты девственник? — Ч-ч-ч-что… — итальянца словно замыкает. Он резко выпрямляется, уши заливает тёплый розовый оттенок, взгляд мечется, не находя опоры. Тонкий, чуть сладковатый феромон с нотами спелой маракуйи становится ярче, выдавая смущение быстрее любых слов. — In realtà è indecente chiedere! — вырывается у него по-итальянски быстрее, чем он успевает подумать. — Кими, — мягче, но всё так же настойчиво повторяет Ландо, склонив голову набок. — Тогда просто чмокни Оливера в щёку. — Sì… я девственник, — почти сразу сдаётся тот, едва слышно, опуская голову, словно надеется спрятаться за собственными словами. — Так бы сразу, — удовлетворённо кивает Норрис. Антонелли, не дожидаясь продолжения, поспешно тянется к бутылке. Руки дрожат — это видно слишком явно, и из-за этого запуск получается неловким: стекло отскакивает, сбивается с траектории, описывает странный полукруг и в итоге утыкается горлышком прямо в стопу Пиастри. Тот лениво переводит взгляд вниз, затем обратно на Кими, складывая руки на груди с выражением спокойного интереса. — И-извини, но… — парнишка нервно облизывает нижнюю губу, сглатывает, собираясь с силами. — Не мог бы ты… снять свою рубашку?.. На мгновение в комнате становится тихо. Музыка где-то на фоне продолжает играть, но она уже не перекрывает напряжение, которое повисает между ними. Сбоку раздаётся короткий смешок Норриса, в котором читается почти явное «он этого не сделает». Но Пиастри, вспомнив недавнюю сцену с поиском бутылочки и все эти маленькие провокации, решает не оставаться в стороне. Он лишь хмыкает и спокойно тянется к пуговицам. Одна за другой они расстёгиваются под его пальцами: неторопливо, без лишней демонстративности, но с достаточной уверенностью, чтобы каждый успел рассмотреть. Ткань расходится, открывая светлую кожу с россыпью тёмных родинок, плавные линии мышц груди и пресса, на которых заметны следы — фиолетово-красные пятна засосов, оставленные совсем недавно. Рубашку он аккуратно складывает рядом с собой, словно это обычное действие, и тут же, не давая никому времени прийти в себя или прокомментировать увиденное, снова запускает бутылку. — Блядь, Пиастри… — хрипло выдыхает кудрявый, с заметным шумом допивая остатки коньяка из своего бокала. Пиастри на это никак не реагирует. Бутылка, раскрученная им с неожиданной скоростью, делает резкий круг и останавливается напротив Оливера, будто возвращая ход игры туда, где напряжение только начинает нарастать. — Поцелуй уже этого оленёнка, — хрипло бросает Оскар, не открывая глаз, когда на его бёдра опускается макушка британца. Тепло чужого дыхания скользит по коже живота, контрастируя с прохладным воздухом комнаты, и мышцы непроизвольно напрягаются от этого ощущения. Он лениво ведёт пальцами по чужим волосам, больше по привычке, чем осознанно, наблюдая за происходящим из-под полуприкрытых век. — Чт—… — Кими едва успевает начать, но слова обрываются на полуслове. Его дёргают в сторону резко, уверенно, без возможности сопротивляться. Крепкие, жилистые руки притягивают его ближе, вжимая в грудь Оливера, и тот, не давая ни секунды на раздумья, наконец касается его губ. В этом движении нет осторожности — только накопившееся желание и азарт игры, которая зашла слишком далеко. Он усаживает итальянца к себе на бёдра, удерживая за талию, и наклоняется ближе, жадно выдыхая в приоткрытые от удивления губы. Кими на мгновение замирает, теряется, не зная, как реагировать, но Олли не оставляет ему пространства для отступления. Его поцелуй становится настойчивее, глубже, он перехватывает инициативу полностью, проводя языком по чужим губам, заставляя их раскрыться сильнее. — Оск, я тоже хочу… — где-то на фоне тянет Норрис, капризно, с протяжной интонацией, зарываясь лицом в чужой пах и едва ощутимо касаясь бугорка губами через ткань. В этом жесте больше игры и провокации, чем чего-то серьёзного, но реакция следует мгновенно: альфа шумно втягивает воздух, на секунду позволяя эту вольность, а затем без лишних церемоний грубо тянет строптивца за кудри вверх, заставляя выпрямиться. — Нельзя. Ты сам затеял эту игру, поэтому будь добр, жди соответствующего задания, — голос звучит ровно, но в нём сквозит предупреждение. — Извините, что-то мы увлеклись, — почти сразу, но уже заметно охрипшим голосом проговаривает Берман, разжимая свою тяжёлую хватку и позволяя ослабевшему телу Кими выскользнуть. Тот кое-как возвращается на своё место, двигаясь чуть неуверенно, словно пол под ним стал менее устойчивым. Дрожь, пробежавшая по его телу, не исчезает, а наоборот усиливается от каждого томного, затягивающего взгляда темноглазого альфы. Берман тем временем снова запускает бутылочку. Она крутится неровно, дёргано, словно под стать общей атмосфере, и в итоге замирает, указывая на многострадального итальянца, который уже почти сбивается с дыхания от нарастающего темпа игры. — Охо-хо, сладкий, — воркует Олли, склоняясь ближе, почти касаясь губами чужого алого ушка. Его голос становится ниже, мягче, — ты когда-нибудь целовался с омегами? Кими может лишь отрицательно мотнуть головой, сжимаясь сильнее и сводя ноги, пытаясь хоть как-то скрыть собственное желание. Альфа на это только облизывается, взгляд его становится темнее, внимательнее. — Тогда поцелуй Норриса. С языком, — добавляет он тихо, почти шёпотом, но так, чтобы услышали все. Антонелли смотрит на него с немым шоком, в глазах смешиваются растерянность и нарастающее возбуждение. Отказаться он не решается — страх перед возможным каверзным вопросом оказывается сильнее. Сжав волю в кулак, он медленно, почти осторожно начинает ползти в сторону старшей омеги. Ландо в это время с грацией дикой кошки лениво раскинулся на коленях своего альфы, выглядя расслабленным и абсолютно уверенным в происходящем. Он приподнимает тёмную бровь, вопросительно глядя на приближающегося первокурсника, но уже через секунду его лицо расплывается в хитрой, предвкушающей ухмылке. Он набирает в рот немного джина из бокала Пиастри и подаётся вперёд навстречу. — П-прости… — едва слышно шепчет Кими, прежде чем, собравшись с духом, обхватывает чужую голову и неловко, но решительно касается губ старшего. Ландо тихо мычит в ответ, сразу подстраиваясь под поцелуй, легко размыкает губы и двигается навстречу, передавая вкус алкоголя. Горечь и резкость мгновенно ощущаются, и лицо итальянца непроизвольно морщится. Он уже собирается отстраниться, но Норрис не даёт — наваливается всем телом, обвивая его, как цепкий коала, и углубляет поцелуй, не позволяя так просто выйти из этой игры. — Блять, как же это ахуенно смотрится, — хрипло выдыхает Оливер себе под нос, не отрывая взгляда от происходящего. Его ладонь опускается на собственную вздыбленную ширинку спортивных штанов, где уже отчётливо проступило тёмное пятно предэякулята, но его это, кажется, совершенно не волнует. Он лишь сильнее сжимает ткань, дыхание становится глубже, рванее. Комментарий не остаётся без реакции: Норрис тихо смеётся прямо в поцелуй, вибрация этого смеха передаётся через губы, и, не теряя темпа, он лениво тянется к бутылке, вновь раскручивая её. Стекло скользит по полу, описывает круг и снова останавливается на Бермане. Ландо приподнимает бровь, в его взгляде вспыхивает знакомая искра озорства. Он манит альфу пальцем, почти лениво, но с явным подтекстом, и ловко выворачивается из хватки Антонелли, перетягивая того на себя так, что теперь итальянец оказывается прижат к нему спиной. — Ну же, медвежонок, докажи, что этот оленёнок твой, — мурлычет он, и в голосе слышится откровенная провокация. Кудрявый, как всегда, играет на чужих нервах без малейшего стеснения. Он склоняется ниже и проводит языком по шее младшего, точно в том месте, где чувствительнее всего, где запах становится ярче. Реакция следует мгновенно. Это движение становится последней каплей для Оливера: он резко оказывается рядом, почти наваливается, вжимая Антонелли в себя всем телом, не оставляя ни сантиметра пространства между ними. Его руки действуют быстро и уверенно, без колебаний разбираясь с чужой толстовкой. Ткань скользит вверх, открывая взглядам стройное, подтянутое загорелое тело. Кожа под светом гирлянд кажется ещё теплее, живее, а тёмные бусины сосков сразу привлекают внимание. Оливер не тянет время зазря — склоняется и касается их губами, с нажимом, с явной жадностью, заставляя Кими сорваться на приглушённый всхлип, который тонет в общем шуме дыхания и музыки. — Боже, ну как малые дети, ей-богу, — смеётся Норрис, наблюдая за этим с явным удовольствием, но смех быстро сбивается, когда он ощущает за спиной движение. Оскар оказывается слишком близко. Его бедро упирается в спину, тепло тела чувствуется даже сквозь одежду. Ландо вскидывает голову, оборачивается, и его губы почти сразу находят чужую плоть, подставленную без лишних слов. Он замирает на мгновение, а затем улыбается, уже более медленно, с ленивой уверенностью. — О-о… ты уже соскучился по мне? — тянет омега, голос становится ниже, мягче, с привычной насмешливой ноткой, в которой сквозит откровенное удовольствие от происходящего. — Хватит тебе сводничать. Лучше займи рот более полезным делом, — голос австралийца звучит глухо, с ощутимой тяжестью, и он не даёт времени на ответ. Одним резким движением он подаётся вперёд, перехватывая инициативу полностью. Ландо реагирует мгновенно, принимая член без сопротивления, его губы податливо раскрываются, подстраиваясь, и он лишь тихо выдыхает сквозь нос. Движения Оскара сразу становятся неровными, сбитыми, в них нет выверенной плавности — только накопившееся напряжение. Его ладонь ложится на шею кудрявого, сжимая не сильно, но достаточно, чтобы обозначить контроль. Ландо может только тихо поскуливать, подстраиваясь под ритм, двигаясь навстречу, иногда сбиваясь, но не останавливаясь. Его пальцы сжимаются на чужих бёдрах, а взгляд в какой-то момент ускользает в сторону — к младшим, к происходящему там. И зря. Картина, которая открывается ему, выбивает из привычного ритма: дыхание на секунду сбивается, горло непроизвольно сжимается, что тут же вызывает у Пиастри приглушённое рычание, короткое, предупреждающее. Оливер, в рот его драли семеро чертей, Берман, был полностью поглощён в процесс вылизывания Кими, успев в какой-то момент вытащить того из штанов и трусов, промокших насквозь смазкой. — Пиздец… — хрипло выдыхает британец, когда Оскар, наконец, с приятным чавкающим звуком делает паузу, отстраняясь и позволяя ему на пару секунд перевести дыхание. Младшие же, казалось, только сильнее втягивались в происходящее, окончательно теряя осторожность. В какой-то момент Антонелли резко отстраняют от старшекурсника, чтобы тут же подмять под себя, переворачивая на живот. Всё происходит быстро, почти без пауз, и Кими не успевает даже толком сориентироваться, как оказывается прижатым к пледу. Олли, не выдерживая накопившегося напряжения, тяжело наваливается на омегу сзади, его дыхание сбивается, становится глубже. Он на секунду замирает, собираясь с мыслями и ощущениями, прежде чем приставить головку к влажному кольцу мышц. — Сейчас вылетит… птичка, — низко урчит альфа, в голосе слышится смесь возбуждения и нетерпения. Он медленно подаётся вперёд, погружаясь в разгорячённое, тугое нутро. — Ол-ли… — срывается сиплый стон с губ итальянца. Его пальцы судорожно сжимаются на пледе, ткань мнётся под ними, а сам он непроизвольно подаётся назад, стараясь сократить расстояние, цепляясь за это ощущение, теряясь в нём. — Я здесь, Бэмби, здесь, — отзывается Берман, голос становится ниже, почти рычащий. Он начинает двигаться плавно, выдерживая ритм, в котором есть что-то убаюкивающее и одновременно доводящее до предела. Его губы скользят по чужой спине, оставляя короткие, почти невесомые поцелуи, которые только усиливают общее напряжение. — Они так гармонично смотрятся… — мечтательно тянет Норрис, наблюдая за происходящим с явным удовольствием, не скрывая интереса. Его взгляд лениво скользит по фигурам младших, пока он сам не оказывается втянут в новое движение. Омегу резко пригибают вниз, вынуждая вздёрнуть кверху задницу, и он тихо выдыхает, чувствуя за спиной чужое присутствие, слишком близкое, ощутимое. — Признайся, ты пригласил их сюда только ради того, чтобы устроить демонстративную оргию, — хрипит ему на ухо альфа, разрывая тонкую ткань шорт и срываясь на тихие ругательства, когда его взору предстала пульсирующая дырочка, перетянутая тонкой тканью стринг. Ландо тихо смеётся, не спеша отвечать, наслаждаясь моментом, позволяя напряжению растянуться. — Ну-у… ты ответил за меня, альфа, — довольно мурлычет он, и тут же протяжно стонет, когда Пиастри, отведя в сторону бельё, одним точным толчком вторгается внутрь. Комната постепенно наполняется густой, почти осязаемой атмосферой чистого, животного удовольствия. Запахи апельсина, тёмного шоколада, маракуйи и ананаса переплетаются между собой, наслаиваются, создавая новый, насыщенный аромат, от которого кружится голова и сбивается дыхание. Он давит на чувства, усиливает каждую реакцию, делает всё происходящее ярче, резче, глубже. Омеги в какой-то момент тянутся друг к другу, инстинктивно, неосознанно, несмотря на то, что их удерживают за шеи, не давая полностью разорвать контакт с реальностью, вжимая в ткань пледа, заставляя оставаться в этом моменте до конца. — К-Кими… — почти жалобно мяукает кудрявый, голос срывается, становится мягче, ломается на выдохе, когда член Оскара касается стенок матки, заставляя закатить глаза, — поцелуй… скорее. Младший не задаёт лишних вопросов. Он лишь подаётся вперёд, опираясь на руки, и сразу находит чужие губы. Поцелуй выходит влажным, слюнявым, неаккуратным, переполненным дыханием и сбившимися ощущениями, но в этом и есть вся его искренность. Они не пытаются сдерживаться, не пытаются выглядеть иначе — просто тянутся друг к другу, отвечая на это притяжение. Их дыхание смешивается, движения становятся рваными, но в этом хаосе есть своя логика, своя гармония, от которой у обоих вырывается приглушённый стон. — Ты только посмотри на них, — низко, с тихим рокотом в голосе произносит австралиец, вплетая пальцы во влажные кудри своей омеги. Его взгляд тяжёлый, внимательный, он наблюдает, не скрывая интереса, как Ландо с явным удовольствием вылизывал рот Антонелли, будто проверяя его на прочность. — Ландо нужно было сразу обращаться с приглашением ко мне, — сквозь зубы шипит Берман, оттягивая пальцами кожу вокруг сфинктера и наблюдая за тем, как тот с чавкающим звуком поглощает в себя входящий член, — я бы согласился без всякого смущения. Пиастри лишь тихо хмыкает, в этом звуке больше понимания, чем реакции, и на мгновение отстраняется, давая воздуху чуть разрядиться. Но пауза длится недолго. Норрис сразу поворачивается, ловит этот момент, склоняет голову к плечу, его взгляд становится ленивым, затягивающим. Он медленно ведёт рукой вниз, к собственным ягодицам, оттягивая тонкую полоску стринг и раздвигая раскрасневшуюся дырочку пальцами, завлекая. — Блядь… согласен, ему… — голос Оскара срывается на рычание, становится ниже, грубее, он снова теряет этот короткий контроль, вдалбливаясь в жар излюбленного тела заново. Ландо откидывает голову назад, не сдерживая реакции, а Кими тут же тянется к нему снова с поцелуем, хныча. — …действительно нужно было сразу идти к тебе. Это становится новой точкой их странного, сбившегося маршрута вечера — моментом, после которого уже невозможно вернуться назад или сделать вид, что всё было игрой. Оливер и Оскар почти синхронно выскальзывают из омег, позволяя себе короткую передышку, но лишь для того, чтобы в следующую секунду с новым интересом наблюдать, как парни, разнеженные, раскрасневшиеся, тут же тянутся к ним обратно, не скрывая желания. В этом жесте нет ни капли стеснения — только открытая, честная потребность в продолжении. Альфы перехватывают их легко, уверенно: ладони скользят под колени, тела поднимаются над пледом, фиксируются в крепкой, почти не дающей шанса на отступление хватке. — Чтобы ты ни задумал, Пиастри… — с тихим недовольством тянет Норрис, склоняясь ближе к его уху, касаясь мочки влажным поцелуем и плавно насаживаясь на член. — …мне это чертовски нравится. Они стонут одновременно, словно на одном дыхании, и в этот момент между ними стирается всё лишнее — остаётся только ощущение слияния, плотного, почти оглушающего. Воздух в комнате становится тяжелее, гуще, наполняется сбившимися звуками и короткими выдохами. Почти сразу к ним присоединяются Олли и Кими, подхватывая этот ритм. Антонелли заметно вымотан: он устало запрокидывает голову, опираясь на плечо альфы, позволяя себе на мгновение закрыть глаза, но это не приносит облегчения, делая ощущения острее, концентрированнее, когда чужой член начинает двигаться внутри него. — Что, Берман, оленёнок не привык к такому темпу? — с насмешливым смешком тянет британец, в его голосе сквозит привычная язвительность, которая тут же сменяется резким вскриком, стоило только Оскару войти в него до оглушительного шлепка тела о тело. — Ну, не всем же быть ебучими кроликами, — рычит Оливер в ответ, но фраза звучит уже не так уверенно, как задумывалась. Он вздрагивает, перехватывая взгляд Пиастри — тот смотрит исподлобья, тяжело, с явным предупреждением. В этот момент его феромон ощущается особенно сильно: напряжение сгущается, становится почти осязаемым, давящим. Антонелли реагирует на это мгновенно: всхлипывает, сжимается сильнее вокруг члена, не столько от страха, сколько от этого резкого изменения в атмосфере. Всё происходящее обостряется, становится глубже, насыщеннее, и кажется, что комната окончательно теряет границы, оставляя их внутри этого странного, перегретого, почти нереального состояния, где уже невозможно отделить эмоции от инстинктов. — Какие же они сладкие… — тихо выдыхает Олли, притягивая Кими ближе и буквально вжимая его грудью в грудь Ландо, который, кажется, только рад такому сближению. Он сразу реагирует, обхватывает лицо младшего ладонями, не давая отстраниться, и тянет к себе для поцелуя — влажного, глубокого, с жадным движением языка, в котором чувствуется не только игра, но и откровенное удовольствие от происходящего. Ритм альф нарастает. Движения становятся резче, сильнее, и каждый толчок отзывается в телах заметной дрожью, вынуждая их невольно подаваться навстречу, сбиваться с дыхания и срываться на громкие, уже ничем не сдерживаемые стоны. Звуки разносятся по комнате, отражаются от стен, усиливаются эхом, но никого это больше не смущает, наоборот, только подогревает. — Б-блять… Оскар… я, кажется, скоро… — сдавленно выдыхает Берман спустя несколько минут, замедляясь, стараясь удержать контроль над ритмом, не сорваться слишком рано. Пиастри реагирует без лишних слов. Он аккуратно вынимает член из омеги и опускается спиной на плед. Ландо, с присущей ему грацией, опускается на него вновь, вжимаясь в грудь спиной. Австралиец перехватывает его, фиксирует омегу на месте зубами, вгрызаясь в загривок клыками и мыча от того, насколько тот плотно обхватил его стенками. Младшие же не отстают от них. Оливер действует уверенно, быстро ориентируясь в ситуации, а Кими, хоть и выглядит потерянным, всё равно следует за этим ритмом, подстраивается под него. Его прижимают к груди Норриса, фиксируют, чтобы войти сзади очередным грубым движением, и он лишь сильнее цепляется за плечо старшекурсника, теряясь в ощущениях. — О-Оск… я чувствую вас внутри.. — срывается с губ кудрявого, и голос его ломается. Омега укладывает руку на низ живота, под которым угадывалось очертание полового органа своего альфы и давило сверху чужое, создавая двойную стимуляцию. — Это же отлично. Получите в двойном размере, — отвечает тот низко, почти рыча, не снижая темпа, и в его голосе слышится удовлетворение происходящим. Оскар лижет его в шею, толкаясь в последний раз, чтобы кончить глубоко внутри. Горячее семя толчками наполняет бархатные стенки матки, излишками вытекая наружу белёсыми каплями. Всё его тело напрягается, дыхание срывается, и он на секунду замирает, прижимая партнёра к себе крепче, чем раньше, словно пытаясь удержаться в этом ощущении как можно дольше. Сверху Антонелли вскрикивает — звук выходит неожиданно громким, рваным. Он резко вскидывает голову, глаза распахиваются широко, теряя фокус, а пальцы судорожно впиваются в плед под собой. Всё происходящее накрывает его волной: тело дрожит, дыхание сбивается, и он на мгновение замирает, не в силах сразу справиться с этим резким, распирающим чувством наполненности, которое заполняет его изнутри и не отпускает ещё несколько долгих секунд. — Знаете, а заходите к нам завтра на чай, — первым нарушает тишину Норрис спустя минут десять, лениво вытягиваясь и изворачиваясь в крепкой хватке Оскара, чтобы удобнее устроиться у него на груди. Его голос звучит мягче обычного, с ленивыми, тягучими нотами, а сам он выглядит расслабленным и довольным. Он прижимается ближе, ловит губы альфы в медленный, влажный поцелуй, смакуя его без спешки, с явным наслаждением. — Мечтал об этом весь вечер, родной. В комнате становится тише: музыка всё ещё играет где-то на фоне, но теперь она скорее дополняет атмосферу, чем задаёт её. Остаточное тепло, смешанные запахи и усталость создают ощущение странного уюта, в котором никто уже не спешит двигаться или говорить громко. — Если Кими сможет адекватно подняться, — раздаётся рядом осипший голос Оливера. Он говорит негромко, почти лениво, не открывая глаз полностью, прижимая к себе тёплый, сонный, растрёпанный комок. Антонелли уже успел задремать, устроившись у него под боком. Во сне он едва заметно морщит нос, реагируя на своё имя, и ещё сильнее утыкается в шею альфы, тихо выдыхая и окончательно затихая. Старшекурсники лишь переглядываются, и в этих взглядах мелькает лёгкая, усталая усмешка. Никаких лишних слов не требуется. Они просто позволяют себе этот момент покоя, снова склоняясь друг к другу, растворяясь в неспешном, почти ленивом поцелуе, где уже нет прежней резкости — только остаточное тепло и тихое удовлетворение от проведённого вечера.