Мама, мама-Родина

Шейн никогда не спрашивал его о том, как дела в России. Или о том, что происходит в России. Ни новостей, ни постов в социальных сетях. Если честно, Илья ему за это даже благодарен. Осознанно или нет, Шейн позволяет Розанову на секунду забыть, что вся эта огромная, сильная и немного даже страшная страна находится за его плечами. С детства его преследует одно из самых ярких воспоминаний: Они еще совсем маленькие — мальчишки не старше четырнадцати лет, съехались с разных сторон огромной ледовой арены в кучу, чтобы ударить друг друга по плечу. Какой бы сильной ни ощущалась тогда радость от первой взрослой «настоящей» победы, как сильно бы она ни гнала их нарезать круги по льду, все равно они оказались у борта, с которого уже свешивались люди с флагами и криками. Тяжелая горячая рука отца взъерошила русые волосы: — Ты молодец, Илюша. Смотри, правду же говорят, где родился, — он смеется, — там и пригодился, Илюшка. Иди-иди, сейчас гимн будет. Илья тогда, к своему стыду, впервые задался вопросом, где заканчивается он сам: шайбы вроде сегодня забили он, Валера и Ромка Юников, новичок, но все вокруг продолжали скандировать: «Россия, вперед!» так, будто они и есть Россия. А он, сам Розанов? Где заканчивается то, что делает Илья? То, за что несет ответственность мальчик в красной форме с расшитыми золотыми буквами? Победа — Россия. Проигрыш — Россия. Ему противно, от этой мысли физически чувствуется удушье: как только не стыдно о Родине так думать, позор. Маленький Илья громче всех кричал слова гимна и пообещал себе никогда больше о таком не думать — отцу бы не понравилось, даже всегда улыбающаяся бабушка, узнай она о нем такое, наверное, замахнулась бы кухонным полотенцем, причитая о том, что он дурак. Мама бы не отреагировала никак, потому что мама умерла.

***

К шестнадцати годам Розанов в собственном представлении слился воедино со страной: они вместе взлетали, вместе падали, отбивали конечности, забинтовывали сломанные пальцы. Илья Розанов и стал Россией: большой, злой, бьющий больно — изо всех сил. Это несложно, потому что никогда не вызывало в нем внутреннего конфликта: быть им, занимать его место, быть первым на драфте в НХЛ — значит быть таким. Он молодой, сильный, успешный, его спортивная карьера только начинается. Илья играет в хоккей так агрессивно, что даже шокированный отец шепчет ему в трубку после матча: «Бога не боишься, Илюша». Но это тоже нестрашно, потому что через пару лет отец начнет путать их с Алексеем по именам, ему уже будет не до того, чтоб отчитывать Илью за жестокую игру. Розанов чувствует себя прекрасно: ему нравится отождествлять себя с тем, что обычно изображают как силу, стойкость, гордость; ему нравится, что на плече виден красно-бело-синий полосатый флаг; ему нравится, как мягко и, когда нужно, строго звучит русский язык. У него нет никаких проблем с определением самого себя. Пока он не встречает Шейна-канадского-отличника-Холландера.

***

Шейн не прижился бы в России, даже если бы он был Женей или кем угодно еще — он просто не такой. Илье кажется, что Холландера задавили бы здесь еще в школе, чтоб не мучился: такой он добрый, мягкий, чувственный. В такие моменты он благодарен, что вырос в дисфункциональной семье — отсутствие привилегий стало его гребаной суперсилой: рано пришлось стать самостоятельным, начать зарабатывать, учить язык, уехать в другую страну. Илья не помнит ни одного дня, когда ленился бы идти на тренировку или повторять новые слова на английском — у него был выбор: рваться в НХЛ или оставаться дома, так что учился он за троих. Он вырос без фильтров: всю свою осознанную жизнь после той переломной игры в Москве он видел мир таким, какой он есть. Без иллюзий, без ожиданий, что кто-нибудь придет и вытащит его. Вся Россия была рядом с Ильей: дышала с ним одним воздухом, попробовала водку после победы в Санкт-Петербурге, елозила большой рукой под юбками смеющихся девчонок.

***

Как ни странно, Розанов сразу понимает, что Россия Холландера не примет. Ни за что. Он не самообманывается, не убеждает себя в том, что когда-нибудь со временем что-то сможет измениться: одна часть его, та, которая сопоставима с еще семнадцатью миллионами квадратных километров, ненавидит Шейна за то, какой он. За то, что он добрый. Терпеливый. Воспитанный. Способный открыто сказать, в чем он нуждается. Илья ненавидит его оттого, что до ужаса завидует: в мире Холландера все просто — ты отличный спортсмен, тобой восхищаются, крупные компании делают футболки с твоей фамилией, отчисляя тебе проценты, люди кричат твое имя, дети в школе говорят, что ты их герой, и хотят быть на тебя похожи. Пишут письма, в которых жалеют, что у тебя синяк, но ты все равно умница-умница, так хорошо выступал, возвращайся скорее к матчам. Дома, в России, — как-то глупо, что ему приходится теперь это уточнять, — такого сервиса нет: футболки с твоей фамилией продают все, кому не лень, но о финансовых отчислениях можно забыть — все-таки не нужно наживаться на своих же, как-то некрасиво. Да и к тому же, всегда так было, чего это он решил, что особенный. Нашелся тут, ага. Подростки хотят быть похожими на тебя, если ты сломал нос английскому форварду, — да, без проблем. Но если нос разбит у тебя — болельщики заводятся сильнее от мысли, что ты выйдешь на лед, когда кровь остановится. Насилие, порождающее насилие; боль, порождающая боль; по кругу, по кругу, по кругу. Так что он идет на лед и собирает плечи в напряжении: нельзя разочаровать трибуны. Отца. Родину. Себя. Илья не знает, где заканчивается одно и начинается другое, слава Богу, сейчас это не принципиально важно.

***

— Что ты делаешь? Илья одним движением прячет крестик за ворот джерси. — Пошел ты. — Воу, я не собирался быть грубым из-за твоей религиозности, — парень выставил руки перед собой. — Причем, видимо, весьма поверхностной. — Я не понимаю, что ты говоришь. Это не связано с религией, как считает Марлоу. Клифф кажется неплохим парнем, но Илья еще не уверен, как относиться к нему, потому что думает о том, станет ли он предателем Родины, если у него появится друг из Соединенных Штатов. Через две недели он затевает этот разговор сам: — Это традиция. Не связано с верой, просто… привычка. Ритуал, но не такой, как можно подумать. Клифф кивает. Он спрашивает, хочет ли Илья пойти завтра с ними на пробежку. После того как они выигрывают четыре игры вместе, Розанов соглашается: кажется, Марлоу достаточно понравился его стране, чтобы с ним можно было проводить свободное время. Так, чтобы о нем не говорили, мол, переметнулся. Допустимо. Поэтому он знает, что Шейна никто не примет дома. И его самого, Розанова, закидают камнями с той же скоростью, с которой подкидывали после победы в финале в прошлом году. Потому что он не хочет пить пиво с Холландером после матча, не хочет обсуждать с ним моделей, не хочет заниматься совместными рекламными проектами. Илья хочет встать на колени перед ним и отсосать ему так, что бы этот идиот заплакал. Он хочет держать его за бедра, укусить в место перехода шеи в плечевой отдел и кончить, глядя в его блестящие глаза. Ох, Илья совершенно знает, что Шейна Холландера никогда не примут в России. Именно из-за того, что он такой… Шейн. Бело-сине-красная часть внутри него провоцирует канадца — он не знает, как привлечь его внимание иначе. Толкает. Говорит обидные слова в интервью. Ждет, что он отреагирует так, как Илья знает — нагрубит в ответ или впечатает его в борт на следующем матче. Розанов некстати вспоминает, как отец на одном из застолий говорил: — Хорошо, Илья, там, где нас нет. А у нас доля, — он поднял над столом стопку, — доля русская. Хах, — они со взрослыми чокаются. Илья кивает сам себе: доля. У американцев — мечта, канадцев — цель, нескольких азиатов, которых он встречал на соревнованиях, — предназначение. А у него, у пятнадцатилетнего Ильи Розанова, доля. Шейн не ведется на то, что Розанов определяет как флирт. Неприученный к такому, конечно, с ним нужно не так. Вся Россия, воспитываемая в Илье годами, противится — никакой обходительности, нежности, фу… с языка практически срывается то слово, которым оскорбить Холландера никак нельзя. Позор. Розанов слишком занят внутренним переживанием: впервые в жизни Россия хотела раздавить талантливого новичка-конкурента, пока сам Илья хотел взять его за руку. Он помнит, как читал какой-то роман про отца и двух сыновей: детали уже, разумеется, стерлись — ну, какой-то отец, какие-то, значит, эти его сыновья, это не так важно, важно другое: он запомнил, как герой сказал: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Илья прокручивает эти слова в голове по кругу. Ему хочется сначала взять канадца: сильно, грубо, жестко, а потом нежно, целуя его, держа собственные руки за ушами. А потом отдаться так же. Или в другом порядке. Этого достаточно, чтобы убить его дома? Чтобы его убил его же собственный дом? Шейн не понимает, почему в Сочи Илья делает вид, что они незнакомы. Шейн вообще ничего не понимает, но Розанов хотел бы, чтобы так все и осталось — неприученный к такому, он только распереживается просто так. Илья один справится с этим, ничего страшного, это же его страна, его Родина. Он впервые после смерти матери молится: тихо, про себя. Просит дать ему любить, как он хотел бы — можно тихо, незаметно, он даже канадцу может не говорить об этом, если это поможет — только бы быть прощенным за то, что это уже есть. Чувство к веснушчатому парню, который морщит нос, когда замерзает. Который закатывает глаза и сбивается с дыхания, когда кончает. Илья не самообманывается — любить Шейна Холландера нельзя. Но он уже попал, так что просит простить его за это: знает, что легче не станет, знает, что ничего не изменится, что будет так же тяжело и трудно, но… продолжает повторять про себя: «Пожалуйста». «Пожалуйста». В конце концов у них случается этот ужасный, отвратительный разговор, в котором ему приходится пытаться объяснить Шейну, почему все не так просто. Он держит в голове, что Холландер не поймет. Он не в состоянии понять, даже если будет пытаться изо всех сил. Он, в отличие от Ильи, рос в среде, где им говорили, что самое важное, что они могут сделать для своей Родины, — жить, учиться, становиться профессионалом, человеком и гражданином, и прочая херня. Илье говорили, что он ради своей страны всегда должен быть готов сложить голову, умереть, принести себя в жертву. Он даже не против: он и есть Россия, все в порядке, ничего страшного. Он боится, что Родина прожует и проглотит Холландера — канадского улыбающегося хоккеиста со страстью к какому-то сладкому элю и слабым бэкхэндом. — Я не смогу вернуться домой. Никогда. Ты понимаешь? Он смотрит на него в ответ щенячьими глазами: — Из-за твоей семьи? Илье хочется завыть. — Из-за России! Шейн не в состоянии понять — его нельзя за это осуждать. «Мог ли я ожидать от сего иных действий?» Во рту Розанова скапливается горькая вязкая слюна. «Мог ли я ожидать от сего иных действий?» Ему приходится принять: они с Родиной больше не одно целое, возможно, никогда и не были, кто теперь разберет. Много лет назад Илья Розанов согласился с этой идей, потому что так было проще, легче, свободнее: не нужно было брать ответственность за принятые решения, скорченные рожицы, чьи-то выбитые коленные чашечки. Его новый дом сидит перед ним, борется с желанием уснуть и из чистого упрямства не жалуется на ушиб после игры с Нью-Йорскими «Адмиралами». Илья выбирает себя. Достает лед из морозильной камеры, чтобы приложить к травме Шейна Холландера. По привычке просит шепотом прощения у матери, пока гладит канадского глупого хоккеиста по волосам, после того как разрешил ему положить голову на собственные колени. Блокирует номер Алексея. Пишет сообщение оставшемуся дома Ромке, тому, с кем не разговаривал много лет: «Отнеси за меня бате гвоздики. У него годовщина в ноябре. Пожалуйста, Ромк. Мне некого попросить». Закрывает глаза. Шейн кладет свои теплые мягкие пальцы на его мелко подрагивающие руки.