Улыбки Сфинксов

      Рогозина сбросила звонок ровно в тот момент, когда на том конце согласились приютить кота, по кличке Феликс. Экран погас, и она тут же метнула в Круглова недовольный, прицельный взгляд — из тех, что без слов давали понять: разговор ещё не окончен.       — Это что сейчас было? — холодно уточнила начальница. — Из Галочкиных рук? Крокодил?       Она произнесла это с таким нажимом, будто имя собственное было отдельной статьёй обвинения.       Николай, до этого державшийся в стороне, шагнул ближе.       — Я вообще-то помню, как этот мужик к тебе клеился, — поспешно начал он. — Почему к тебе вечно кто-то клинья подбивает?       Галина медленно повернулась к нему. Коричневая помада подчёркивала линию губ, делая выражение лица почти вызывающим.       — То есть, по-твоему, — она чуть прищурилась, — Ко мне не могут испытывать симпатию?       Бровь изогнулась, чётко и выразительно — полковничья, отработанная годами.       — Галя, я не это хотел сказать… — Круглов тут же сдал назад. — Я к тому, что ты… ты же…       Запнулся, не сумев подобрать ни одного безопасного слова.       Рогозина хмыкнула и отвернулась — демонстративно, с тем особым презрением, которое всегда предназначалось только ему.       — Котик? — неожиданно мягко позвала начальница, и в этом обращении прозвучала такая интонация, какую Круглов от неё слышал редко. — Котик, где ты?       Слегка пригнулась, скользя взглядом под столом, вдоль стены, по теням и углам — и почти сразу нашла его.       У двери, растянувшись с королевским спокойствием, сидел огромный рыжий кот породы мейн-кун. Он вальяжно размахивал длинным пушистым хвостом, будто маятником, и смотрел на происходящее с ленивым превосходством существа, абсолютно уверенного: ищут именно его, и никуда он не денется.       — Вот ты где, Котик, — улыбнулась Галя и подошла ближе.       Николай следил за ней пристально, и выражение его лица медленно менялось — от раздражения к растерянности, от растерянности к чему-то почти беззащитному.       Рогозина наклонилась, подняла огромного кота и прижала к груди. Движение получилось неожиданно нежным — не командным, не служебным. Она погладила его, медленно, уверенно, и Кот тут же замурлыкал, доверчиво уткнувшись мордой в её плечо.       Галя скосила взгляд на майора и заметила, как он застыл, словно не знал, куда деть руки и глаза.       — Круглов, — негромко позвала она, — Они подбивают ко мне клинья по той же причине, что и ты.       — Не сравнивай! — слишком резко вырвалось у него. — Я другое… в смысле — другой. И ты это знаешь.       Осёкся, выдохнул и смягчился, будто сам испугался своей резкости.       Галина едва заметно улыбнулась. Эта улыбка была не для него — для себя. Она знала этот его тон, эту ревность, смешную и трогательную в своей беспомощности.       — Меня аж передёргивает, — признался Николай, — когда я вижу, как к тебе мужиков тянет, как магнитом.       — Кто виноват, что я такая притягательная? — без особого веселья буркнула в ответ, утыкаясь носом в тёплую, мягкую шерсть. — И вообще… я буду жить с Котиком. Да. Вот так. Согласен?       Кот, словно подтверждая её слова, довольно замурлыкал громче.       Николай не выдержал. Он шагнул ближе и одним движением сократил между ними расстояние. Его руки мягко легли на её талию, осторожно, но уверенно. Он наклонился к её уху, и в его голосе появилось то самое низкое, почти мурлыкающее звучание.       — Не надо с Котом… — тихо запротестовал майор. — Я же лучше. — замялся, бросив косой взгляд на животное. — Я не позволю этому… коту вытеснить меня.       — Круглов! — возмущённо воскликнула Галя. — Ревновать к Коту — это слишком уже даже для тебя!       И шлёпнула его по рукам — без злости, почти играючи.       — Китель помнёшь, — шикнула она.       — А он… — Николай Петрович снова скосил глаза на Кота, — Шерсть оставит.       В его взгляде сверкнула самая настоящая, абсолютно несерьёзная, но оттого ещё более живая ревность.       Галина фыркнула, но мучащее создание не отпустила. Котик уже устроился у неё на руках с таким видом, будто давно считал это место своим законным.       — Шерсть, между прочим, легко стряхнуть, — заметила она невозмутимо. — А вот твою ревность — не всегда.       Николай усмехнулся краешком губ, но в глазах всё ещё стояло то упрямое, тёплое упрямство, которое появлялось только рядом с ней.       — Я не ревную, — упрямо заявил он. — Я… охраняю.       — От Кота? — начальница повернула голову, и их взгляды встретились слишком близко.       — От всего, что на тебя слишком нагло смотрит.       Галина на мгновение замерла — будто слова задели что-то тонкое, не предназначенное для вслух. Её плечи едва заметно напряглись.       Николай Петрович это почувствовал. Его тон тут же стал мягче, осторожнее — и, наклонившись, легко коснулся губами её щеки. Поцелуй вышел коротким, тёплым, больше похожим на извинение, чем на дерзость.       Кот отреагировал мгновенно.       Выразив недовольное мяу, резко дёрнулся, вцепился зубами в руку Николая и тут же припечатал её лапой — без сантиментов, по-деловому, как истинный охранник вверенной территории.       — Ах ты… — Круглов осёкся, отдёргивая руку. — Бессовестный! Тебя отогрели, приютили… а ты?! Не стыдно?       Кот лишь демонстративно зевнул, широко обнажая клыки, и медленно моргнул — с тем самым выражением ленивого превосходства, которое ясно давало понять: ни капли.       Галина не выдержала — рассмеялась легко, искренне, по-настоящему. Так, как смеялась редко и только в моменты, когда напряжение наконец отпускало. Она тут же благодарно почесала кота за ухом.       — Котик, ты мой защитник, — с улыбкой произнесла она, вновь уткнувшись носом в рыжую шерсть.       Тот довольно заурчал, словно принял похвалу как должное и не сомневался в своей правоте.       — Ну, спасибо, Галя, — обиженно буркнул Николай, потряхивая покусанной рукой и бросая на кота укоризненный взгляд. Затем он отвернулся, театрально расправив плечи. — Великолепно. Значит, этого бесстыдника и нахваливаешь, и за ушком чешешь. А меня, выходит, сразу в ревности упрекать.       — Не ворчи, товарищ майор.       Рогозина хмыкнула и демонстративно обиделась — ровно настолько, чтобы он это заметил. С явным нежеланием, но всё же бережно, она переложила кота в переноску, застегнула молнию, придирчиво проверила замок и, не оглядываясь, направилась к выходу.       — Галь? — тут же встрепенулся Николай. — Ну, Галь, прости! Ужин с меня!       Он изменился в лице мгновенно — из оскорблённого майора в виноватого мужчину, искренне пытающегося загладить вину.       Галина Николаевна остановилась и медленно обернулась, выгибая бровь.       Николай тут же метнулся к ней, пытаясь перехватить переноску, но она упёрлась — жёстко, по-полковничьи.       — И посуду мою тоже я, — поспешно добавил он.       Галя театрально вздохнула.       — Лазанья? — не отступал майор. — Ты же её любишь. И… — он сделал паузу, — вино. Красное. Сухое.       Она моргнула. Ровно один раз. Слишком точно майор знал её вкусы — и это подкупало куда сильнее любых извинений.       Внутри что-то растаяло, но виду она, разумеется, не подала. Только продолжала прожигать его взглядом.       — Хочешь, Кота оставим? — вдруг выдал Круглов и сам удивился своей мысли. — Я… я найду с ним общий язык. Честно.       Полковник выдохнула — уже иначе. Мягче. И победно улыбнулась.       — Подлиза, — беззлобно буркнула Рогозина, все же отдала переноску с животным, выходя из кабинета.       Сделав всего пару шагов, женщина вдруг замедлилась. Почти остановилась. И, не выдержав, обернулась — с тем самым выражением лица, которое Николай знал слишком хорошо: сейчас будет удар, и он будет точным.       — А если я попрошу… — протянула она, выдержав паузу, — Мы оставим Котика?       Шпилька вошла идеально — аккуратно, эпично и ровно туда, где он и без того был уязвим.       Из переноски тут же донеслось довольное, уверенное мур.       Круглов замер.       Не из-за Кота.       Из-за слова.       Мы.       Галина сказала его легко, почти между делом — как нечто само собой разумеющееся. Будто уже решила, будто они давно живут вместе и обсуждают не принципиальные вопросы, а мелкие бытовые детали. Будто его мнение важно. Будто он — часть этого пространства, этой жизни, этого «мы».       Выдохнул медленно и осторожно подхватил её под руку, словно боялся спугнуть момент.       — Мне будет тяжело, — нарочито печально протянул Круглов, — Делить с ним тебя…       Галя хмыкнула и ткнула его в бок — без злости, по-домашнему.       — Ты неисправим, Коля.       Но руку его не убрала.