My angel.

— Исповедую Тебе Господу Богу моему…

— И будешь ты прощен. Бог простит тебя

***

      В исповедальне было жарко. В удушливом чреве сколоченомм из дерева и звуком чужого греха, воздух был вязкий. Он, теплый и влажный, словно липкая смола с каждым новым вдохом наполнял пустые легкие ярким запахом ладана. Ладаном пахли стены. Им пах даже сам крест, вколоченный в стену. Поднеси лицо, прижмись губами и глубоко вдохни — это называют запахом святости. Ты чувствуешь насколько ты близок к Богу?       В исповедальне было тесно. Две фигуры были втиснуты в узкое пространство так плотно, что даже само дыхание должно было стать единым. Вдох. Выдох. Вы дышите друг другом и дыханием едины. Вот только нужен ли ангелам кислород? Джабберу нужен до боли в груди. Он хрипел, пуская слюну вожделения, которое граничило с агонией. Вдыхает, языком собирая скопившуюся в уголке рта слюну, прежде чем звучно сглотнуть. — Покайся, сын мой и покуда твое раскаине чисто, Бог будет милостен       Голос Джббера — мурчащий рокот сытого кота. Сыт, но все еще опасен. Этот голос не просто звучал — он вибрировал где-то в самом основании черепа. Он мягким, бархатным когтем впиввался в позвоночник. Возможно за голос его и любили. Ведь когда он шептал, воздух вокруг становился плотным теплым одеялом, окутывая почти отеческой заботой. Закрой глаза — и ты в нежных руках, а над ухом медом льется милая сказка, скажанная устами дорогого отца.       И хорошо, что прихожане могли только слышать его. Одного взгляда на искаженное лицо хватит каждому, чтобы лишить звания святости любимого священника. Жажда вибрировала в дрожащих зрачках, горящих ныне не изведанным огнем. Пот крупными бусинами проступал на оголенной коже, медленно прокладывая свои дорожки от висков к выступающей жиле на шее. А каждое движение в этой тесной комнате приводило к неизбежному соприкосновению с грехом.

Похоть стала его причастием.

      Когда его узловатые пальцы с силой сжимали двуцветные волосы, буквально втискивая чужую голову между своих ног. Кожа к коже. Пока нос ангела не вжался в копну густых лобковых волос, а горло не растянулось до своего предела. Джаббер не просто касался — он впивался в божественную ткань, почти физически ощущая, как сквозь ослепительные перья и невыносимую чистоту, просачивалась банальная человеческая жадность. Это больше не акт осквернения. Это высшая форма обладания — единение.       Ангел назвался Занкой. За-анка. Как милая язвочка на небе, которую хотелось снова и снова касаться тонким кончиком языка. Просто убеждаясь: она все еще здесь. Со мной. Зан-зан. Чей характер не по ангельски был скверен, а взгляд высокомерен и властен. Разве это не те же, людские, грехи о прощения которых из раза в раз молят прихожане? Но эти глаза. Одного взгляда, Занка смотрит как на кусок гнилостного мусора, хватало Джабберу чтобы плоть его обрела твердость. На него там смотрел только он. Живой ангел.       Чьи крылья были плотно перевязаны тонким жгутом. Джаббер сам вязал эти узлы, приминал перья, пока под бледной кожей ходили неугомонные лопатки. Наверное неудобно бедному, стоило открыть тому хотя бы рот, но кто виноват, что Святость с отвратительным характером слишком болтлив. Сейчас же — он необычайно тих. А от стен отражается лишь влажный звук, когда Джаббер за волосы стягивает голову Занки со своего члена.       Медленно. С оттяжкой. Второй рукой накрывая измученное горло, надавливая на удивление мягко: только чтобы почувствовать как-то вновь сжимается вокруг пустоты.

«Батюшки, как же я в нем глубоко»

      Он толкается снова. Даже не позволив красным губам выпустить изо рта крупную головку, заставляя Занку подавится. Упс-и, кажется это было слишком громко. — Святой отец, с Вами все в порядке?       От паники в светлых глазах у Джаббера сводило все к чертовой матери. Лиловая вспышка в глазах почти ощутимо жгла бледную кожу, а с губ неконтролируемо сорвался рокочущий смех. Занка, знал бы ты как твое горло сжалось прямо сейчас. Это не горло, а жадная дыра, высасывающая оргазм за оргазмом. И даже после нескольких — член все еще до боли твердый. — Не бери в голову, сын мой. Продолжай свою исповедь       Тогда Занка сглатывает. Не желая причинить большее удовольствие тому, кто сейчас возвышается над ним. Делает это только потому что слюны во рту непозволительно много. Она смешивалась с кислым вкусом, стекая белыми разводами с уголков губ и по шее. Ангел не знал сколько они тут: сбился на седьмой исповеди и втором оргазме. Не своем — чужом. Когда исчерченная венами плоть дергается на языке, а рот заливает вязкой, липкой жидкостью, которую не получается сглотнуть. Она обволакивала горлко как деготь, а Джаббер не давал откашлиться, проталкивая свое семя глубже в тело святого существа.       Занка не слышал того, что говорят за стеной. А стыд, вспыхнувший ранее, как сухая солома, полностью отступил, только слабой вспышкой пульсируя в пустоте черепной коробке. Больше не было сил на размышление — осталось только тело, в котором теплилились остатки святости. Конечности, руки, запястья, которые ранее с остервенением желали разорвать тугие веревки, сейчас почти безвольно лежали на пыльном полу. Он даже не кусался, почти не чувствуя свою затекшую челюсть, с каким-то странным смирением принимая роль мягкого, влажного, теплого рукава для чужого члена.       Новый толчок — крылья лишь слабо дергаются, пока ангел старается вдохнуть снова. Но в носу по прежнему только мускусный запах пота. Неприятный. Как и вкус на кончике языка. А в голове мутное марево. Словно он и не помнил кем был до, кем являлся во время. Его мозг, некогда обитель воли самого Господа, теперь стал мягким желе.       Джаббер входит до упора, вжимая чужой нос в собственный лобок до боли. Кажется, именно это называется высшим наслаждением. Когда послушное горло мягко обволакивает влажную головку. Когда вся длина собственного члена превосходно скользит в чужом рту, с каждым новым толчком взбивая слюну и оставшуюся сперму в плотную пену.       Это больше не ленивое нахождение внутри. Это новый, самый страшный наркотик. Это голод, что звенящей вибрацией отдается в немеющих кончиках пальцев. Еще, еще. Снова и снова, пока жажда внутри не будет утолена. Пока плотный узел внизу живота не опустится, а перед глазами не возникнет яркая вспышка, стирающая весь мир вокруг. Оставляя лишь обьект его болезненной фиксации. В его безумном мозгу пульсировала одна мысль: втереть свою человеческую грязь, свой пот и свой тлен в эту ослепительную, стерильную белизну. Каждый из разов Джаббер кончает, как в первый. — Бог милостен к тебе. Запомни свое раскаиние и не позволяй грехам снова коснуться тебя

***

      Скрип петель закрывшейся двери стал красным флагом. Занке снова можно дышать. И этот глоток воздуха он втягивает с каким-то совершенно жалким всхлипом, ощущая как к горлу подкатывает гнилостный ком рвоты. Ангел ничего не ел, но вопреки всему желудок был кошмарно полон. Хотелось проблеваться прямо тут, прямо к ногам этого священника. Но сил не было даже поднять голову, что тяжело лежала на смуглом бедре. Занка поднимает взгляд.

Смотря на эту мерзкую улыбку, что тронула лицо Джаббера, он понимал — с ним еще не закончили.

— Уебок.