кошки предначертанных встреч

your love is scaring me

no one has ever cared for me

as much

as you do.

[♡]

Небо над Токио темнеет в ожидании вечера. Воздух над пролётами улиц пахнет по-разному: недокуренными сигаретами, цветущими вишневыми деревьями или машинными выхлопами. Отражающие свет баннеров окна высоток мешают смотреть в гладкое чернильное небо в поисках звёзд. Лишь в редкие часы можно разглядеть, как они мигают рассыпанным сахаром где-то вдали, сокрытые грядой промазанных светом сероватых облаков. Кенма рад, что его дом расположен в спальном районе, и здесь шум улиц отходит на второй план, продолжая звучать словно через толщу углекислого газа. Тёплый ветер уносит с тротуара пепел от сигарет и остатки разбитых слов: все эти слова — о любви, хоть любви в них столько же, сколько в апельсиновом соке спирта. Запах подкисленный и знакомый — когда сердце в который раз разбивается вдребезги, уже перестаешь считать осколки, даже если рёбра сочатся кровью. Кенма знал, какого это, лишь по рассказам с форумов или со слов третьих лиц. Поэтому Кенма отлично знает: если доверишь всего себя — такая любовь ранит сильнее всего. Его взгляд ловит магазинчик видеоигр за углом ближайшего дома, и только он с нарастающим предвкушением делает шаг в его сторону, как телефон дробью вибрирует в заднем кармане брюк. А потом Хината вопит в динамик, чтобы Кенма хватал бичпакеты с раменом и резвее скакал к его дому. Кенма угукает, а потом на том проводе добавляют: — Деньги скину. — Хорошо, — только и успевает ответить он, как звонок сбрасывается. Супермаркет ещё ближе, чем магазин с кассетами видеоигр, — Кенма страдальчески вздыхает и неторопливо плетётся выполнять работу курьера. Через несколько минут в его рюкзаке громыхают жестяные банки содовых, шелестят упаковки с сухой лапшой и луковыми кольцами и перетираются друг о друга пара пакетиков с мармеладными мишками. Кенма бредёт вперёд, уставившись в телефон без навигатора — он прекрасно знает, куда идти: дом Хинаты чуть левее от центральной улицы, в квартале отсюда, — а под ногами хлюпают лужи только что прошедшего весеннего дождя, и в них плавают разведённые капли бензина. Улицы, в это время по обыкновению почти безлюдные, тихие — только кошки сидят на кирпичных заборах, — пахнут нажористым лапшичным бульоном и стёртой резиной велосипедных шин. Он уже предвкушает, как будет слушать завывания друга по поводу грядущих матчей, как вдруг дорогу перебегает чёрная кошка. Кенма останавливается. Он чувствует в этом благоприятный знак. Чёрные кошки всегда ассоциировались у Козуме с ним. В детстве они с Куроо были не разлей вода, а сейчас пересекались лишь на обеденных перерывах, и то — не всегда. В детстве общаться было как будто проще — с возрастом пропасть между ними увеличилась, но Кенма не знал, что стало катализатором — разные увлечения, зависть или какой-то более комплексный набор чувств. Кенма старался об этом не думать. Всё равно это не так уж и важно, да и Куроо не выглядел особо грустным без его внимания, поэтому Козуме просто глотал эти воспоминания как таблетку от ночных кошмаров, запихивая её так глубоко, чтобы они больше никогда не всплыли на поверхность и не напомнили о прошлом, которое уже казалось просто выдумкой или сном. — Кенма? Он поднимает голову медленно, как будто знает, что в его голову целится пистолет. Но взгляд Куроо намного опаснее пистолетного выстрела. — Куроо, — выдавливает он. — Давно не виделись, я полагаю. Правда в том, что Кенма никогда не хотел избегать Куроо. Это случилось само собой — когда он осознал, что больше не может смотреть на Тецуро так же, как раньше — так, как на друга — и это оказалось точкой невозврата. — Знаешь, я увидел рядом с магазином видеоигр трёхцветного котёнка, и он привёл меня к тебе. Кенма чувствует себя пригвождённым этим острым взглядом, и слегка хмурится; беспокойство вспыхивает ещё ярче в его сознании. Он встряхивает отросшими высветленными волосами и приминает их руками назад. Куроо делает шаг к нему, и ветер приносит Козуме его былой запал. — Я думал, чёрные коты — твои предвестники. Тецуро глухо усмехается. — Похоже, так и есть. — Что ты здесь делаешь? — Вообще-то, я здесь живу. Мы часто ходили этой дорогой к волейбольной площадке, ты помнишь? Кенма вздрагивает едва заметно. «Ты помнишь?» Чёрт, как же плохо это звучит. Конечно, он помнит. — Ты помнишь, что мы были друзьями? На этой неосторожной фразе глаза Куроо темнеют, как намокшая древесина. Наконец-то Кенма сумел получить от него хоть какую-то эмоцию кроме фасадной шаблонной улыбки, которой он одаривал всех, независимо от круга общения. — Кенма, что с тобой? Ты избегаешь меня без особой на то причины, без объяснений, без слов. В чём дело? Что тебя беспокоит? Он делает шаг навстречу. Кенма не двигается. Он делает ещё один. — Потому что у тебя появились новые друзья. Твой волейбольный клуб. Твои одногруппники. Куроо так близко, что Козуме хочется забыться в его запахе — таком терпком и въедливом, зудящим подкожной змеёй из взбудораженных нервов. Но Кенма всё равно не поднимает взгляд, потому что последнее, что он хочет — это потерять самообладание в момент, когда он наконец-то решил высказать то, что копил в себе три года. — Кенма, я никогда не говорил, что мне больше не нужен такой друг, как ты. Голос Куроо становится мягче, словно он говорит с котёнком, который испугался и убежал прятаться под машину, и теперь Тецуро пытается его оттуда достать. Ещё чуть-чуть — и он протянет руку. Но Кенма знает, что пока он не даст согласие, Куроо не вторгнется в его личное пространство. Куроо был таким всегда — и Кенма знал это лучше, чем кто-либо. — Кенма? — ветер сдувает запах с его плеч, и нос Козуме улавливает отдушку сандала — и ему почему-то хочется плакать. Кенма бы соврал, если сказал, что не хочет его рядом с собой. Как будто бы так всегда и было. Куроо был создан для него — он знал это всегда, знал, а потом решил, что, возможно, ошибался. Потому что, конечно, Куроо был хорош: угольно-чёрные волосы, тёмные, гипнотизирующие глаза, широкие плечи, сильные руки, бёдра... К Куроо натурально тянуло. Хотя... какая сейчас к чёрту разница? Всё равно Кенма считает, что таких, как он, никогда не выбирают такие, как Куроо. (Что, разумеется, ошибочно.) Однако Кенма больше не разрешал себе тех мыслей, которыми тешил себя всю подростковую лихорадку. Это должно было пройти, как пережиток прошлого, как болезнь вроде ветрянки или краснухи, которой болеешь лишь раз в жизни. Но эта болезнь не прошла. Она осталась с ним: осталась как шрам, который можно скрыть под одежой, как дыра от прокола, как гематома, от которой не избавишься простыми мазями и таблетками. Она осталась — остались и воспоминания, потому что от них Кенма не мог отказаться. Потому что они были частью его, частью того, что он так любил. Он думал, что всё, что было им предначертано — лишь иллюзия, спроекцированная на их детские взаимоотношения, которые значили для него слишком много. Он думал, что, оставив это позади, ему удастся выкинуть из головы и из сердца эту глупую влюблённость, рождённую из уважения и глубокой детской привязанности. Он думал, что оно улетучится само, пока он не видит и, закрыв глаза, делал вид, что ничего никогда не было. Притворялся, чтобы сам смог поверить. Всё безуспешно, когда пытаешься убежать от того, что неизбежно. Просто есть вещи, которые натурально остаются в твоей жизни: привычка делать зарядку по утрам, предпочтения в еде, привитые с детства, приевшаяся любовь к определённому цвету, игрушки, которые жалко выкинуть... Не то, чтобы от них хотелось избавиться, нет, — просто это не то же самое, что остричь волосы, которые всё равно рано или поздно отрастут. Просто в этом смысла едва ли больше, чем сжигать свои детские фотографии. Просто есть вещи, которые въедаются под кожу, которые буквально пробираются под каркас рёберной клетки и становятся одной крошечной ячейкой в паззле, собирающемся в сердце, — есть такие и люди. Тецуро стоит на расстоянии протянутой руки, всё ещё буравя Кенму взглядом, который тот изо всех сил старается игнорировать: когда Куроо смотрит на него так, у Кенмы едет крыша. А если он встретится с ним в этот момент взглядом, её окончательно сорвёт. Потому что в корично-карих глазах Куроо можно утонуть; и пусть там разлился тёплый горячий шоколад — если взглянуть поглубже, можно увидеть демонов, стоящих на рогах. А Кенма не прочь заглянуть в его глаза и взаправду увидеть там демонов, с интересом и узнаванием смотрящих на него в ответ. Потому что Куроо хочется сделать своим, присвоить, привязать к себе крепко-накрепко корабельными канатами — так, чтобы точно не сбежал. А ещё Куроо просто хочется — да так, что аж коленки дрожат. Почему он вообще об этом думает именно сейчас? Заблудившись в собственных мыслях, Кенма и не замечает, как Куроо оказывается убийственно близко. Козуме чувствует запах его парфюма и почти выветрившегося шампуня, а когда поднимает глаза — с трудом сохраняет стоячее положение, через долю секунды вновь напрягая мышцы в подкосившихся ногах. Куроо злится — слегка. Это не видно по его глазам, но ощутимо по общей энергетике, которая от него исходит. Будоражит. И его взгляд... Кенма жалеет, что оторвался от прожигания дыры в асфальте. Он глотает вязкую слюну, пытаясь затушить пожар внутри себя. — Идём. Я покажу тебе кое-что. Он разворачивается полубоком, ожидая, когда Кенма отомрёт и последует за ним. Закат на горизонте окрашивается в розовато-жёлтый цвет самого прекрасного сна. Кенма смотрит на чёрную кошку, что сидит на заборе через дорогу. Она укоризненно смотрит на него в ответ, приподняв треугольные ушки. Кенма делает шаг вперёд. ■■■ Они поднимаются на крышу дома по откушенным бетонным ступенькам: отсюда открывается вид на бока высоток никогда не дремлющего мегаполиса, залитого светом автомобильных фар и голографических и дисплейных рекламных вывесок. Ржавая железная дверь со скрежетом захлопывается за их спинами, и тогда дышать становится как будто бы труднее. Молчаливое следование за широкой спиной Куроо вышибло из него страх перед вероятным разговором, который не получится избежать, стоя лицом к лицу, хотя впереди самое страшное — поднять глаза. Над Токио разлита неоновая, окуренная пеленой горящих баннеров ночь, не дающая никакого намёка на то, который час. Куроо как-то сказал, что иногда ночь разукрашена куда больше, чем день. Кенма тогда не понял, но сейчас это правда имело смысл. Здесь пусто — только они да пара картонных коробок, из которых торчат старые покрывала, гирлянды и шваберные палки. — Кенма, в чём дело? — Не в чём, — он складывает руки на груди, отворачивая голову к магистрали. — Это я у тебя хочу спросить. Я вообще-то шёл к Хинате, а ты меня снова подбил на какую-то сомнительную прогулку. Несправедливо обвинённый Куроо хмурит брови, но проходит буквально мгновение, и в его глазах загораются искорки — хотя, может, это просто отблески автомобильных фар. — И все же ты пошёл за мной. Кенма не поворачивается, но заметно напрягается и старается наклонить голову ещё больше вниз, чтобы отросшие волосы скрыли его лицо. Потому что Куроо отлично умеет читать по глазам. Потому что Куроо знает его очень хорошо. — Знаешь, Куроо, есть вещи, которые неизбежны. Если бы я не пошёл с тобой сейчас, возможно, ты бы выслеживал меня всю неделю, или караулил у дома, или ещё что-то в этом роде. Куроо громко смеётся, едва ли дав ему закончить. На этот звук Кенма поворачивается как по команде и замирает; в глазах Куроо плещутся золотистые рыбки с блестящими влажными чешуйками, переливающимися в свете тысячи огней. Это так красиво, что воспоминания о летних вечера снова захлёстывают его с головой. Этому невозможно противиться. Куроо невозможно противиться. — Забавная отговорка, но она засчитана. Кенма дует губы. Не получилось. Ему снова хочется переключиться на звук автомобильных двигателей и сигнальных сирен, но это всё словно отходит на второй план, потому что Куроо здесь, он так близко, и — Кенма чувствует — он хочет сказать что-то важное. Что-то нужное. — Я так скучаю по тебе. Глухой деревянный стук разносится по крыше, замирая в напряжённом воздухе. Кенма не сразу понимает, что это его сердце ухнуло куда-то в низ живота. Это уже слишком. — Я ищу тебя в коридорах, в аудиториях, во дворе во время обеда, но ты всегда ускользаешь от меня как шелудивый котёнок. Почему ты избегаешь меня? Что я сделал не так, скажи мне, Кенма... Я думал, мы всегда будем вместе... Всегда рядом. Кенма смотрит на него неверяще; те же фразы крутятся у него на языке, строки бегают перед глазами. То, что занимало его мысли так долго, то, что он боялся сказать, то, о чём он стыдился думать, — всё это Куроо только что произнёс, словно прочитав его мысли. Возможно, они правда всегда были написаны в их общем сценарии? — Ты зависаешь со своими друзьями из волейбольного клуба. Зачем тебе... — Кенма! Он кидает на него такой остервенелый взгляд, что у Козуме впервые оседает в горле какое-то необъяснимое чувство страха. Это чувство окутывает его, липнет, как густая паста, которую от зубов не отодрать, и оно такое всеобъемлющее, словно ещё чуть-чуть, и в кокон свяжет. Над их головами на оголённых проводах с жужжанием вспыхивают белые искры тока. — Куроо... Куроо поднимает на него тёмный взгляд, истосковавшийся по тому, как Козуме произносит его имя. Такой тягучий этот взгляд, такой гипнотизирующий, что Кенма на секунду забывает, как дышать. — Прошу, просто позволь мне быть рядом. Я не буду назойливо крутить вокруг тебя, просто разреши мне быть рядом, разреши мне просто быть в твоей жизни. Хотя бы на расстоянии шага. Как раньше. Как и было всегда. Кенма... Пожалуйста... Позволь мне просто- — Поцелуй меня. Куроо замирает как гончая, напавшая на след. Ветер перебирает его чёрные густые волосы, ерошит макушку, отчего его причёска смешно напоминает треугольные кошачьи уши. — Я боялся, что ты никогда не попросишь. У Кенмы плывёт перед глазами. Вмиг распустившийся запах сандала и озона окутывают его, и даже промокшие коробки не могут перебить этого. Куроо настигает его в два шага, таких стремительных, что Кенма всерьёз задумывается, как долго Тецуро этого ждал. Он смотрит на Козуме несколько мучительно долгих секунд, словно ожидая отмашки — или наоборот сигнала остановиться — и накрывает его губы своими. Проходит всего пара мгновений, чтобы привыкнуть к теплу чужого рта и скользящему внутрь языку. Это странно и непривычно, это ощущение кипятит кровь, что искрами пульсирует в висках — Кенма давно не ощущал себя таким живым. Куроо хватает его за талию, сжимая так сильно, так неистово, словно боится, что он снова улизнёт от него. Но Кенма не улизнет, потому что он так же отчаянно цепляется за шею и шелковистые чёрные волосы, совершенно не догадываясь, как Куроо ведёт от этого. Кенма никогда бы не подумал, что поцелуй будет оседать где-то в желудке таким приятным послевкусием. Они оба громко, поверхностно дышат, жадно глотая кислород: Куроо — хрипло, Кенма — с придыханием. Глаза в глаза — и что-то снова тянет внизу живота, что-то тёплое, как бульон или расплавленный свинец. Небо над северной частью города — всё тот же кусок обсидиана с прожилками выцветшего синего, разбавляемый электрическим светом баннеров, который отражается от верхних застекленных окон небоскрёбов. Воздух над шумным городом, кажется, — нет, точно — впервые не пахнет одиночеством. У Кенмы слезятся глаза от ветра и нахлынувших слёз. Цвета словно смешиваются, растекаются, расползаются кляксами по лужам из бензина, асфальту, разукрашенным стенам и залитым светом окнам, но от этого не становится хуже, нет — напротив, мир, кажется, становится ярче. Куроо мягко улыбается, ловя его в объятия.