Усталый кот на крыльце

Солнце уже перевалило за полдень, когда Савва, наконец, смог выдохнуть. Пшеница была собрана, тростник аккуратно сложен в сундук, а цветы, которые он с такой трепетной заботой поливал каждое утро, довольно тянули свои нежные головки к теплу. Парень выпрямил спину, чувствуя, как приятная, ноющая боль разливается в пояснице. Приятная боль. Настоящая. Та, что напоминала: ты жив, ты что-то делаешь, ты не бесполезен. Синевласый вытер пот со лба тыльной стороной ладони, и серьга в правом ухе тихо звякнула, потревоженная движением. Луначарский невольно улыбнулся этому привычному звону. Как же давно он здесь… Кажется, уже вечность. Взгляд упал на крыльцо дома. А точнее – на то, что на крыльце стояло. Лололошка вчера притащил откуда-то странное сооружение из грубо сколоченных досок, обтянутое чем-то мягким, похожим на старый мешок, набитый сеном. «Кресло», - гордо объявил тогда шатен, поправляя темные очки. - «Будем отдыхать после тяжелого дня». Савва тогда лишь фыркнул: отдыхать, видите ли, ему нужно. Сам целыми днями где-то пропадает, то в лесу с монстрами сражается, то в Наре торгуется. Дай бог поспал бы, куда уж отдых. Но сейчас кресло стояло пустое, залитое теплым золотистым светом. И оно выглядело до неприличия удобным. Савва оглянулся. Абди куда-то ушел с луком еще на рассвете. Скульптор, кажется, дремал в амбаре, прислонившись спиной к статуе Бога-фараона. Синдбад… ну, Синдбад наверняка опять заблудился в трех соснах, выкрикивая проклятия в адрес богов. Лололошка – хозяин этого кресла – минут десять назад ушел к пристани, махнув рукой и сказав что-то насчет того, что скоро вернется. Он же не узнает… Савва, стараясь ступать как можно тише, подошел к крыльцу. Серьга предательски звякнула, но он замер, прислушиваясь. Тишина. Только стрекот цикад и далекий шелест эвкалиптовой рощи. Он опустился в кресло – и невольно выдохнул. Звезды… Мягкое сено податливо приняло уставшее тело. Шершавая ткань приятно холодила сквозь тонкую футболку. Зеленоглазый откинул голову на высокую спинку, прикрыл глаза и почувствовал, как все напряжение последних дней медленно стекает по плечам, по позвоночнику и уходит в землю. Пахло деревом, сухой травой и – совсем чуть-чуть – самим Лололошкой. Тем странным, сладковато-книжным ароматом, который Савва никак не мог разгадать. «Вот бы так просидеть вечность…» Он даже не заметил, как задремал. Или не совсем задремал – просто провалился в то приятное полузабытье, когда тело еще чувствует мир, а мысли текут медленно, словно патока. Нутро закричало, что кто-то приблизился еще до того, как Луначарский осознал это. Окончательно очнулся синевласый от того, что рядом что-то зашуршало. Одежда. Савва резко распахнул глаза и чуть не закричал, но вовремя прикусил язык, едва не прокусив до крови. Прямо у его ног, на дощатом полу крыльца, устроился Лололошка. Он сидел на полу, скрестив ноги, и… Смотрел вверх, на Савву, сквозь темные линзы своих очков. Губы обладателя шарфа чуть заметно изогнулись в мягкой, какой-то виноватой улыбке. -Х-хозяин?! Я… - Савва дернулся, собираясь вскочить, но шатен легким движением положил ладонь ему на колено, удерживая на месте. - Я… Извините, я не хотел-.. Просто кресло такое удобное, а вы ушли, и я подумал, что-… Что вы не против… - Слова полились привычным мутным потоком, а уши уже заалели. - Я сейчас встану, простите, ради звезд, я такой наглый, занял ваше место, а вы-… -Савва, - голос Лололошки был тихим и спокойным, проникающим под кожу странным успокоительным. - Дыши. Зеленоглазый захлопнул рот, судорожно сглотнул. Шатен убрал руку с чужого колена и, чуть покачнувшись, неловко, но довольно грациозно пристроил голову прямо Савве на бедро. Свернулся калачиком у его ног, как большой ленивый кот, и довольно выдохнул. Савва замер. Вообще перестал дышать. Теплая тяжесть чужой головы на его ноге была странно комфортной и едва ли неправильной. Подкидыш почувствовал, как по позвоночнику пробегает табун мурашек, сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. Кажется, весь тот тактильный голод, что обычно он удерживал в руках, умножился пятикратно. Собственная кожа показалась странно ледяной. Захотелось прижаться, согреться в чужих объятьях. -Вы… - Выдох прозвучал хрипло. - Что вы делаете? -Отдыхаю, - лениво, почти мурлыкая, ответил Лололошка. - Ты сказал, кресло удобное. А я вот решил, что пол тоже ничего. И твои колени – очень удобная подушка. Не против? -Я-… - Савва открыл рот, закрыл. Открыл снова. - Нет… То есть да-… То есть-… - Парень сбился, чувствуя, как щеки начинают гореть огнем вслед за и так алыми ушами. - Не против… Он врал. Он был ужасно против. Потому что такая близость пугала до чертиков. Потому что он не привык, чтобы кто-то – кто-то живой и теплый – прикасался к нему вот так, без причины, без злости, без желания сделать больно. Или правильнее было бы сказать, что отвык за то время, пока находится здесь. Потому что внутри все сжималось в тугой комок и хотелось одновременно и убежать, и прижать этого идиота в белой кофте к себе и никогда не отпускать. Лололошка, кажется, не замечал его внутренней бури. Он просто лежал, закрыв глаза, и иногда довольно вздыхал. Солнце переместилось, и теперь тень от крыши падала прямо на них, защищая от жары. Прошло, наверное, минут пять. Или десять. Савва не знал. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить шатена. Руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы нервно сжимали шершавое дерево. -Знаешь, - вдруг тихо произнес хозяин дома, не открывая глаз. - У тебя очень уютные колени. -Чего? - Переспросил Савва, думая, что ослышался. -Говорю, уютные. - Шатен чуть повернул голову, потираясь щекой о ткань свободных штанов, и Савва почувствовал, как его мышцы непроизвольно напряглись. - И пахнешь приятно. Трава и… что-то еще. Свежесть. Не как я после трех дней в порту. Синевласый не знал, что на это ответить. Он вообще забыл все слова, кроме матерных, которые сейчас были совершенно неуместны. Нет, в голове крутилось еще несколько токсичных и неуместных замечаний. Однако и те были не в тему. Поэтому он просто промолчал, уставившись в одну точку на горизонте, где песчаное море сливалось с бледным небом. Ветерок донес запах цветов – тех самых, которые Савва посадил у дома. Ромашки, васильки, еще какие-то местные травы, названий которых он не знал. И сквозь них – тот самый, книжно-сладкий аромат Лололошки. Луначарский втянул носом воздух, и что-то щелкнуло в голове. Он же не прогонит. Он же сам пришёл. Он же… Доверяет? Осторожно, словно прикасаясь к дикому зверьку, Савва отлепил правую руку от подлокотника. Пальцы дрожали. Он медленно, очень медленно опустил ладонь на каштановые волосы шатена. Те были мягкими, чуть влажными от пота, и такими... Приятными на ощупь. Лололошка не дернулся. Наоборот, чуть заметно вздохнул и лишь больше расслабился, позволяя сие действа. Савва сглотнул. Начал водить пальцами по волосам – невесомо, едва касаясь, точно боясь, что это сон и любое резкое движение разрушит хрупкую магию момента. Пряди путались, но синевласый терпеливо распутывал их, зарывался глубже, массировал кожу головы кончиками пальцев. -М-м-м, - довольно промычал темноглазый, и от этого звука у Саввы внутри все перевернулось. Он продолжил. Медленно, неуверенно, но с каждой секундой все смелее. Чужая голова на его коленях казалась невесомой, теплой, родной. Пальцы сами заплетали пряди в нетугую косичку, потом расплетали, снова гладили, чертили замысловатые узоры на затылке. Время потеряло значение. Солнце медленно ползло по небу, цикады стрекотали свою бесконечную песню, где-то вдалеке крикнула птица. А Савва сидел, поглаживая волосы человека, который вытащил его из пещеры с кротокрысами, который дал ему кров, который никогда не повышал голос и не смотрел с презрением. Который просто был рядом. И в какой-то момент Луначарский понял, что улыбается. По-настоящему, не криво, не через силу, а так – просто потому что хорошо. Звезды… -Спасибо, - еле слышно прошептал, обращаясь то ли к шатену, то ли к небу, то ли к самому себе. Лололошка не ответил. Он, кажется, уснул. Тихо, мирно сопя в ткань чужой одежды. Савва аккуратно, чтобы не разбудить, снял с себя рубашку и накрыл ею плечи Хозяина дома. Потом снова вернулся к волосам – гладил, перебирал, наслаждался странным умиротворением, которого у него не было так давно. И впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. -Идиот, - шепнул он, но в голосе не было злости. Только тепло. Серьга тихо звякнула, когда парень наклонил голову, разглядывая спокойное лицо Лололошки. Очки чуть съехали набок. Красивый… Тут же одернул себя, зажмурился и уставился в небо, чувствуя, как краска заливает уже не только уши, но и шею. Не думай об этом. Не смей. Тебе доверяют. Он просто устал. Не доставляй проблем хоть сейчас. И колени удобные. Вот и все. Но рука все так же лежала на каштановых волосах, и пальцы продолжали свое ласковое движение. Просто остановиться было уже невозможно. Потому что это – этот маленький и уютный момент чуда был столь чужд и удивителен среди чужого мира – было самым настоящим счастьем. А где-то в амбаре Скульптор приоткрыл один глаз, усмехнулся в седую бороду и отвернулся к стене, чтобы не мешать. Молодость. Глупая, теплая, смешная. Хорошо, что она еще есть.