Неловкое счастье

В комнате Матильды пахло сухой древесиной и еще чем-то сладким, едва уловимым – может, старыми книжными страницами, может, кремом для рук, который она всегда использовала после душа. Ашра любила этот запах. Он не кричал о себе, не лез в нос, а мягко обволакивал, точно плед, в который они сейчас обе закутались, устроившись на широком диване кремового оттенка. За окном давно стемнело. Там, за плотными шторами, которые Матильда предусмотрительно задернула еще пару часов назад, мир продолжал шуметь, спешить, жить своей быстрой и требовательной жизнью. А здесь, в этой комнате, время будто замедляло бег. Тлело где-то на фитильке, издавая едва слышный треск. В телевизоре на комоде шло что-то негромкое, какое-то старое кино. Ашра уже не следила за сюжетом, уткнувшись носом в плечо Матильды. Ее короткие каштановые волосы растрепались, тонкая косичка, которую она заплела утром от правого виска, выбилась и теперь смешно торчала в сторону. Матильда, не отрывая рассеянного взгляда от экрана, машинально поправила прядь, и Ашра только теснее прижалась, мерно и немного тяжело дыша через разомкнутые губы. Она не спала. Но была где-то очень близко к этому состоянию – на грани, в той уютной полудреме, когда тело становится ватным, а мысли – тягучими и вязкими, как топленый мед. Матильда чувствовала вес ее тела, привалившегося к боку, тепло бедер через тонкую ткань домашних штанов и почти слышала, как медленно бьется ее сердце сквозь ткань мягкой кофты. Когда Ашра была такой – расслабленной, тихой, немного сонной и потому особенно беззащитной – Матильда всегда испытывала странную щемящую нежность. Она была настолько острой, что иногда хотелось зажмуриться. Или спрятать лицо в этих каштановых волосах, от которых пахло дешевым, но почему-то до одури родным шампунем. Она любила Ашру боевой, дерзкой, с острым языком и цепким взглядом. Она любила ее голос, когда та спорила, и ее смех, когда они дурачились в этой же комнате, скидывая друг друга с дивана, несильно дерясь подушками. Но этот момент – тихий час, когда Ашра впервые за день позволяла себе просто существовать, не доказывать ничего, не защищаться и не оглядываться – был ее тайным сокровищем. Не отдавая себе в этом отчета, Ашра завозилась, устраиваясь удобнее. Перевернулась на спину, положив голову Матильде на колени. Светлые карие глаза приоткрылись, чуть мутные от сна, и уставились куда-то в потолок. Матильда перестала дышать. -У тебя коленки острые, - невнятно пробормотала шатенка, даже не пытаясь пошевелиться. Вопреки словам, кажется, ее это более чем устраивало. Несмотря на сонный бубнеж, в голосе проскользнула привычная жалобно-недовольная нотка, что звучала каждый раз, когда девушка просто хотела побубнить. -А у тебя голова тяжелая, - так же тихо ответила она с едва слышным смешком, но не сдвинула шатенку с места. Наоборот, ее рука сама собой потянулась к лицу Ашры, отводя в сторону выбившуюся косичку. Рыжая коснулась кончиками пальцев ее лба, скользнула по переносице, очертила линию скулы. Кожа Ашры была теплой, чуть шершавой – не такой гладкой, как у нее самой, покрытой почти незаметными, следами прошлого. Ашра приоткрыла глаза шире. -Чего ты?... Сонный голос не имел и толики испуга. Только легкое любопытство, потому что прикосновения Матильды всегда были такими – внимательными, изучающими. Она никогда не гладила просто так. В отличие от самой Ашры, что то и дело на протяжении дня старалась к кому-нибудь подлезть под руку с объятиями или прикосновениями. Матильда не ответила. Вместо этого склонилась ниже, все еще не отрывая пальцев от лица возлюбленной. Длинные рыжие волосы, выбившиеся из неаккуратного пучка, удерживаемого темным крабиком-цветком, упали вперед, занавешивая их двоих от всего мира. Повисла тишина. Звенящая. Стало слышно, как шуршит ткань их одежды при малейшем движении. -Мати..? - Голос Ашры дрогнул. В нем появилась та самая нотка. Не жалобная. Вопросительная. И чуть-чуть обеспокоенная. Не страх, а предвкушение. Рука Матильды замерла у уголка чужих губ. Ашра замерла тоже. Даже дышать перестала, только широко распахнутыми глазами смотрела снизу вверх. Глаза, такого светлого карего оттенка, что в полумраке комнаты казались почти янтарными, сейчас выглядели непривычно беззащитными и уязвимыми, но при этом сверкали безграничным доверием. Точно послушный щенок, не понимающий действа человека, но радостный всему. И Матильда сдалась. Не смогла больше сдерживать этот острый, щемящий порыв, что зародился где-то глубоко в груди разрозненными искрами, а теперь разгорелся в настоящее, тихое пламя. Очень медленно, будто давая Ашре время отстраниться, наклонилась еще ниже. Поцелуй получился легким. Неуверенным. Совсем не похожим на то, что показывают в фильмах. Простое, почти детское прикосновение губами к уголку губ. Мягкий, теплый, едва ощутимый чмок в месте, которое еще секунду назад оглаживал ее палец. Ашра вздрогнула. Глаза распахнулись шире, потеряв остатки сна, а на щеках расцвел густой, беспощадный румянец. Матильда отстранилась лишь слегка. Замерла в паре сантиметров от лица Ашры, почти касаясь носом ее носа, чувствуя прерывистое дыхание на своих губах. Темно-карие глаза встретились со светлыми, полными такого изумления, что у Матильды самой вновь перехватило дыхание. -Ты... - Выдохнула Ашра, и голос ее сел. -Тише, - прошептала Матильда, стараясь не позволить себе улыбнуться. Слишком много всего смешалось внутри: нежность, страх, счастье, головокружение. - Я просто... Она не договорила. Да и не нужны были слова. Ашра медленно закрыла глаза, глубоко вздыхая. Ресницы дрожали, как крылья пойманной бабочки. А потом она сделала то, чего Матильда не ожидала – сама дернулась вперед, неловко, вслепую, и сама чмокнула рыжую. Поцелуй, изначально планируемый на щеку или губы, может, в их угол, пришелся на скулу. Промахнулась, потому что была слишком сонной, растерянной и-... Неимоверно счастливой. Или просто с закрытыми глазами. Матильда тихо рассмеялась. Искренне, звонко, как, кажется, молга смеяться только она. Ее дыхание теплой волной коснулось щеки Ашры, и та, наконец, открыла глаза – осоловелые, но сияющие изнутри каким-то новым, доселе неизвестным ей светом. -Ты чмокнула меня в ухо, - сказала Матильда, все еще пьяная от собственной смелости и такого же детского, нелепого ответа. -А ты меня в губы, - хрипло пробубнила Ашра, и вдруг спрятала лицо, уткнувшись носом в мягкий впалый живот Матильды. Ее пальцы вцепились в ткань ее кофты, сжали в кулаки, будто боялись, что сейчас она исчезнет, растворится, и все окажется сном. - Я целилась в щеку... Матильда все же не сдержала улыбку. Широкую, открытую, совсем не подходящую ее привычному образу фарфоровой куклы. На диване стало тихо. Только сиплое дыхание Ашры, заглушенное тканью чужого элемента одежды, монотонный голос из телевизора, где все еще показывали старый фильм, и их сердца, колотившиеся где-то под ребрами с одинаково бешеной скоростью. Ашра так и не подняла лица. Но Матильда знала – она не спит. Лежит, переваривает случившееся, сжимает в кулаках вязаную ткань ее старой кофты, и беззвучно улыбается. Матильда запустила пальцы в чужие каштановые волосы, ощутила подушечками знакомую мягкость коротких прядей и тонкую косичку, заплетенную с утра. Гладила ее медленно, успокаивающе, возвращая им обеим утраченное равновесие. Этот час, пропущенный за неловкими поцелуями и сбивчивым дыханием, тянулся бесконечно долго и одновременно с этим пролетел как одно мгновение. Казалось, сама атмосфера комнаты сгустилась, напиталась чем-то новым – не просто теплом и безопасностью, но еще и этим едва уловимым, предвкушающим что-то, что обязательно случится потом. Может, через минуту, может, после того, как Ашра наконец перестанет улыбаться в ткань ее кофты и повернется в это довольно улыбающееся рыжее личико. Они так и остались лежать – голова Ашры на коленях у Матильды, ее испещренные старыми шрамами пальцы, вцепившиеся в мягкую ткань, и тишина, наполненная эхом первого, такого неуверенного и такого правильного поцелуя. За окном, за плотными шторами, едва слышно шуршал прохладный весенний ветер, но ни одна из них не хотела знать, что там происходит. Потому что весь мир на ближайшие несколько часов уместился в этой уютной комнате, на широком диване кремового оттенка, где наконец-то случилось то, чего они обе так долго ждали, но боялись друг другу сказать.