Имя

Энджину было шестнадцать, когда он сбежал из приюта. Впрочем, это место перестало таковым являться в последний год. Его отчаянная, бесплотная попытка сделать их жизнь внутри не выживанием а именно что жизнью не привела ни к чему хорошему. Поначалу казалось, что они теперь заживут. Хорошо заживут, как и необходимо детям, лишенным родного дома. Условия стали лучше, тот человек вложил неплохие суммы в их новый дом, старался заменить отца и мать, но реальность оказалась куда более жестокой чем он мог представить поначалу. Работорговля — одно такое простое слово, но сколько в нем было боли и страха. В один день жизнь изменилась на «до» и «после»: на его руке появилось клеймо раба, а сам он был посажен в повозку, везущую его в «новый дом». Где с ним бы обращались как со скотом, заставляли бы работать на износ или же вовсе принудили к подпольным боям без правил, откуда бы уже никогда не было выхода на свет. Не то чтобы этот мир был так уж добр в отношении жителей Бездны, но не хотелось все же потратить остаток годов на то, чтобы быть пешкой в чужих руках. Все эти мысли побудили его сбежать. Просто выброситься из повозки на полной скорости, прокатиться через голову, рвануть сквозь кучи мусора туда, где его точно никто не достанет и не догонит. Энджину было шестнадцать, когда он сбежал из приюта. Шестнадцать в этом мире — возраст двоякий. С одной стороны, ты все еще подросток, у тебя витает ветер в голове, в ней же — ни одной приличной мысли, а хочется только свободы и чтобы ветер трепал твои волосы... и неважно, что в воздухе ощутимо воняет мусором. Но с другой стороны в шестнадцать ты получал нечто особенное. В мире, где никто не мыслил о божественном и мыслил трезвостью и реализмом, существовала особая связь, тянущаяся через расстояния и года. Чернилами по коже на левом запястье проступало имя твоей родственной души — человека, ближе которого у тебя никогда не было и больше не будет, та единственная, кто поймет и примет тебя любым, будь даже ты трижды вором или убийцей. Будь ты никем или же кем-то особенным — этот человек станет твоей опорой, поддержкой и пройдет вместе с тобой до самого конца. Он брел по мусорным тропам, не разбирая дороги, когда его левую кисть обожгло болью. Только так юноша и вспомнил о том, что сегодня была столь значимая в его жизни дата. «Грис Рубион» — росчерком проступало там. С трудом лишь удалось разобрать чужое имя: татуировка раба будто бы не желала, чтобы он знал о том, кто будет его второй половинкой, ибо залила ему почти все место на коже до локтя. Но Энджин лишь усмехнулся. Какой к черту Грис? Какой к черту соулмейт? Он недостоин вообще находиться рядом с кем-то, после того, что сотворил с приютом и детьми, недостоин даже приближаться к людям. Чувство вины убьет его, сгубит, возможно размажет по стенкам, но ему лучше никогда и ни к кому не привязываться. Если он приносит в чужие жизни одни лишь страдания, то так тому и быть. Лучше держаться от людей подальше. Так будет проще. Ха-ха-ха. Энджину было шестнадцать. *** Грису исполнилось шестнадцать, когда он вступил в команду уборщиков. Какой интересный, однако, возраст для того, чтобы менять свою жизнь. Он не задумывался о том, кем хочет быть, не думал о том, кем видел себя в будущем и не особо парился о выборе профессии, если честно. Ему просто хотелось быть полезным, делать что-то хорошее для людей и стараться делать этот мир чуточку лучше. Выбрав штаб уборщиков, он окончательно уверился в своем решении. Он был силен, крепко сложен и имел уже в таком возрасте настолько широкую спину, что за ней могло спрятаться двое точно. У него не было дзинки, практически не было ничего, что могло бы хотя бы минимально сгодиться на его роль. Лишь огромная душа, которая страстно желала помогать, невзирая на то, что убивать мусорных тварей он не мог. Ему исполнилось шестнадцать спустя три месяца работы у уборщиков. К вечеру, когда солнце уже садилось, хотя сквозь тучи это было крайне трудно разглядеть, его руку обожгло болью. Грис поднял ту, закатал рукав униформы и с некоторым замиранием сердца вперился взглядом в строки, проступающие по коже. Он ждал, что буквы остановятся еще на первой строке, но те будто и не думали о том. Они струились вниз, выписывая чужое длинное, непозволительно длинное для этого мира имя. «Эндоарейличима» «Илластсалли» «Мачиада» «Леотраго» «Сфиди» «Фаржин» «А это точно одно имя, а не шесть?» — нервно рассмеялся тогда Грис, но ничего не сказал. Возможно, его соулмейт был из тех богатеньких семеек, которые чтят традиции и дают своим детям такие заковыристые имена, что потом при заполнении документов необходимо листать другие документы, просто чтобы вспомнить полностью как оно звучит. Любопытно, конечно, как именно бы свела их судьба, но Грис отличался огромной тонной терпения. Судьба все расставит на свои места. А иногда нужно просто подождать. *** Энджину было двадцать восемь, когда он опустился на крыльцо центрального штаба, закуривая очередную сигарету. Ему уже скоро тридцатник стукнет, а это больше чем полжизни в Бездне… А он так до сих пор и не признался ему. Энджин пришел в их штаб, когда Грису было уже восемнадцать. Он сразу понял, что именно этот высокий крепкий юноша был его родственной душой — особенно, когда тот протянул ему руку и приветливо улыбнулся, представляясь своим полным именем. «Грис Рубион» — произнес тот, а у Энджина заныло где-то в области сердца. Он верил и надеялся, что встреча произойдет позже, когда-нибудь может лет через несколько, но явно не так резко, когда он только-только выбрался из той ямы, в которую его загнала жизнь. Пойти к уборщикам ему порекомендовал Алто, но вот он стоит сейчас здесь, а перед ним человек, который должен быть его судьбой. Идеальной, мать его за ногу, половинкой, родственной душой, которая и в огонь, и в воду, и на Небесную Твердь за ним пойдет. Это бесило. Раздражало так, что первую неделю он Гриса просто избегал, тем самым наверняка его обижая. Впрочем, этот парень выглядел довольно спокойным и к нему самому не лез… Так что, может быть, не стоило так уж сильно дуться на него. Он ведь не виноват в том, что оказался его «парой»… Поэтому он просто решил плыть по течению. Раз Грис так до сих пор и не спросил у него… хотя а как бы смог вообще понять? Учитывая, что Энджин уже давно отказался от своего настоящего имени, у него не было ни единого шанса. Все зависело лишь от его собственного решения, которое он не мог так легко принять. … И с этой мыслью шли годы. Он думал. Хотел даже. В какие-то моменты даже порывался, тянулся к уже окрепшему, выросшему мужчине, пытался сказать такую простую но важную фразу и… В итоге не мог. Словно язык примерзал к небу, а тело замирало в страхе. Ведь раз не признался сразу, значит на то были причины, да? В этом чертовом мире обрести родственную душу считалось чуть ли не чудом божьим, не всем везло, а его собственная была рядом — руку протяни и все, вы будете вместе до скончания времен, но страх… страх был сильнее него. Нет. Не может и все тут. Хоть убейте, скормите мусорным тварям, засыпьте землей, но признаться ему после стольких лет он просто… не может. Это выше него. Да и есть ли в том такая уж необходимость? Грис никогда не показывал, что он ему интересен, хотя и отношений у мужчины не было. Слишком уж легко это было понять, когда вы живете вместе годами. Под одной крышей, вынужденные сотрудничать — хотя в контексте рабочих отношений претензий никаких не было. Энджин уже в восемнадцать стал капитаном команды, принял к себе Рубиона, а потому их связь росла долгие годы, крепла так как крепнет дерево, пустившее корни, и ни разу не подводила. Признаться означает испортить их отношения… сломать то, что было выстроено в течение долгих лет. А терять друга он не хотел уж точно. Энджин сделал затяжку и перевел взгляд на небо. Его руки, плечи и спина были покрыты теперь вязью татуировок. Даже если бы кто-то и пожелал заглянуть на его левую кисть, узнать, что скрывается там, то не смог бы, даже если бы захотел. Единственный, кто знал о его соулмейте и рабском клейме, был Гоб, но он бы никогда не стал трепаться о том. А с недавних пор… мертвые уже никогда не откроют своего рта. «Не стоит ему знать» — он выдохнул густой сизый дым прямо наверх, затянулся по новой. Да, пожалуй, стоит оставить все так, как оно есть сейчас. Жизнь бывает переменчива, местами жестока и зла, но если в ней и есть стабильность, то Энджин хотел бы оставить ее хотя бы между ними двумя. Может быть однажды… он сможет сказать ему то, что так бережно хранил в сердце все эти годы прямо в сердце. Но явно не сейчас. Иногда нужно просто подождать.