Домашний монстр

      Где-то лет семь назад, в стерильно белом кабинете, Ваня Евстигнеев лишился звания «нормального». Стоял и внемлил, что он теперь со справочкой, и без таблеточек светит ему не сцена с софитами, а стены, мягким обитые. Тот день Ваня запомнил по секундам, каждое утро прокручивая в голове мерзкий голос врача и диагноз: «диссоциативное расстройство личности». Мирон тогда такой новости не удивился: ну ебнутый у него друг, и что? Будут соседями по палате. Евстигнеев же не обладал таким великим навыком романтизации говна, поэтому поставил на себе крест.       Он бы и не знал, что не один, если бы не Окси. Вроде как обычно: бар и девочки, а потом темнота — не та приятная алкогольная дымка, а зловещее чёрное пятно. Оно расплылось только утром, в мягкой постели. Федоров сидел рядом и странно держался за красный нос, забитый ватой. На её кончике всё ещё мерзко расцветало кровавое пятно.       Детектив не понадобился: Мирона прорвало рассказом, как Евстигнеев, бухой, ему в лицо зарядил. Стало стыдно, а потом ещё и страшно. Никогда под алкоголем он на людей не бросался. А здесь ещё и товарищ получил. Выяснилось, бросался не он, а некий Охра. Так он представился Мирону. Потом врач, таблетки. Ваня боялся себя, забывая об этом только на сцене.       Время шло, а Ване всё чудилось, что он гниёт. Особенно страшно ночью, один на один с собой и монстром. Мирон уже год живёт с парнем, ему сейчас не до проблем ближних. Хотя Федоров наделён весёлыми букашками в голове, что шутят посмешнее Ваниных, его молодой человек нашёлся быстрее и активнее. Грустно и одиноко.       Было. Сейчас его сжирает неловкость, а монстр внутри, как назло, решил взять выходной. Он, как приличный друг, согласился провести время в компании Федорова и Славы, что теперь комплектом шёл вместе, но не мог ждать, что у Карелина тоже есть приличный друг.       А эти двое то за чаем убегут, то за новой ложкой, то просто надо проверить, хорошо ли вода на кухне течёт. Так они и сидят с этим несчастным, в гляделки играют.       Такая гениальная затея могла прийти в голову только гениальному человеку, которого крайне заебала Славина гостеприимность. Он вообще-то ЕГО парень и должен вытирать ЕГО сопли, а не каких-то там Светло.       — Слава, если этот солнечный ещё раз придёт, пока я наслаждаюсь семейной жизнью, я даже не слезу с тебя, — выпалил Мирон в один тёплый вечер. Так и было решено свести два одиноких сердца.       — Как думаешь, Ваня не испугается? — немного взволнованно спросил Мира, уткнувшись в плечо напротив. Пахло родным домом и чуть-чуть спизженным у Мирона гелем для душа.       — Да, Светло сегодня добрый. Слава за них почти не переживал: не дети малые, не сломаются. Он и с Мироном и так достаточно способствовали демографии страны. Дальше пусть сами разбираются.       Обниматься приятно, целоваться ещё круче. Карелина до сих пор дёргает от осознания, что сам Мирон в его руках — тёплый и согласный, он так же сильно любит. Даже песенки сопливые пишет, о качестве которых Слава активно высказывается, но всё же лыбится. Приятно, что этот калека о нём в своём блокнотике царапает. Так, может, и что-то нормальное выцарапает.       Увы, запереться на кухне нельзя: у них в гостиной недоделанные возлюбленные сидят и, может, тоже жаждут своего счастья. Приходится собраться, отцепить Окси, который искренне уже забил на гостей, и вернуться обратно.       Картина маслом: молчат и глазками хлопают, хоть пульс проверяй. Славе даже смешно — вроде взрослые люди, а познакомиться не смогли. Он-то сразу Мирона заприметил, услышал, растаял. Понял: это еврейское солнышко должно освещать его бренный мир. Долгие годы издёвок просто не могли пройти мимо. Может, метод и специфический, не каждый оценит, но Федоров не возражал. Дебил у него молодой человек, зато потешный. В общем, им судьба велела существовать друг от друга не дальше метра. Они не стали сопротивляться.       Эти же, как котята, с непониманием смотрели на хозяев квартиры. Они из разных миров, с разными мыслями и проблемами. Светло ещё раз оглядел Рудбоя: типичный мажор, что с большим желанием менял бы телефоны под футболки. А Ванечка, он ведь не такой — его всю жизнь возбуждало дешёвое пиво и глупые шутки. О чём им говорить?       — Может, это плохая идея? — как-то уныло шепчет Мира, прижимаясь к Славе на диване.       — Оксан, не ссы, ты тоже не сразу в «Антихайпе» бегал, — поддерживает Слава.       Что же, раз этот лёд не трогается, пора доставать фен. Точнее, пиво. Карелин не знает, от чего тает Мироновский двор, но Светло подкупить легко. Вот тот уже и улыбается весело, так и быть, готовый потерпеть окружение интеллигенции.       Евстигнеев же морщится: прошлая попойка кончилась разбитым носом, а ломать что-либо у этого милого паренька не хотелось. Он хочет поболтать, спросить о жизни, но только в его голове всплывает вопрос, он сменяется жутким кадром: как с Ваниного носа капает кровь, тот, наверное, бы с ужасом орал и больше никогда не встретился бы с Ваней. Поэтому он просто любуется, чтобы не порушить.       Молчать не удалось: алкоголь явно развязывает язык Светло, настолько, что через пару часов он крепко связывается с Ваниным прямо на диване их друзей. Они обсуждали поход в кино, а отказ настолько разочаровал парня, что тот неумолимо потребовал компенсации горя. Более дебильного предлога пососаться Евстигнеев не слышал. Впрочем, даже трезвая голова расценила это как заебись идею и отозвалась на подкат.       Сначала приятная тяжесть на коленях, голос Мирона — и снова пустота. Она оказалась спокойной, обволакивала и текла, словно сон. Ваня не боялся и почему-то доверял своему монстру. Они одно целое.       Солнечные лучики весело резвились в белых прядях — они только рождены утром и по-детски резко достают людей. Евстигнеев медленно вернулся в этот мир. Перед глазами копна коричневых кудрей, на голом теле горячие конечности. Ваня резко подорвался: он ведь мог изнасиловать пьяного человека, какой кошмар, что сказать, как объяснить, что это и не он толком. Вокруг родные стены, значит, они хотя бы не у Мирона. Надо хоть трусы найти.       Тело в кровати заворочалось и тоже проснулось, огляделось в чужой квартире и по-домашнему упало обратно в кокон одеял.       — Притащи воды, — сонно промямлил Светло.       Он всю ночь играл в няню и носился за этим ужаленным. Видите ли, он опасный и злой, чтоб не навредить Ванечке, пойдёт прыгать в окно. Ебать заявочка. Ваня, конечно, догадывался, что в окситаборе адекватных нет, но этот активно подавал надежды. Также активно, как рвался в окно.       — Прости, если я тебя, ну... того. — Мысли в голове путались, рождая всё новые сюжеты криминальной хроники.       — Ты меня не ну и даже не того, можешь не реветь, — спокойно ответил Ванечка и поднялся. Взъерошенный и не побитый. Он теперь был готов ко всему, героически затащив в кровать тушу в два раза больше.       Евстигнеев выпал: он тут страдает, а парень в его кровати и не думает паниковать. Будто всё так и должно быть.       — Это не я... Понимаешь, у меня есть проблема.       — Я, когда тебя с подоконника снимал, догадался. Охра.       Рудбой, голый и трогательный, побитым щенком трясся у ног Вани. Настало время увлекательной истории о ночных приключениях.       Алкоголь дурманил разум, Евстигнеев уже не казался таким противным — он смешной и нежный, Ванечка это подметил уже после первой бутылки. Ваня смотрел на них как на огонь, будто от одного запаха дёргался. Мирон тоже сначала нервничал, но Слава быстро его в чём-то убедил, и внешние триггеры резко пропали.       Говорить было приятно. Ваня так завораживающе пиздел о вечном заумными словами — сразу видно, один трезвый. Ванечка бы хотел послушать ещё, узнать любимый фильм, цвет, погоду. Так и решил предложить кино. Он не с каждым встречным ходит, а этот наглец ещё и нос воротит. Непорядок.       Пришлось на практике выяснять, что причина отказа не в чувствах, просто кто-то недотрога. Мирона этот перформанс на их диване не устроил, хотя он и сам чуть-чуть — и залез бы на Славу. Но всё же отголоски трезвости в Ванечке убедили его переместиться домой к парню. Тот согласно потряс башкой.       Душное такси — и вот светлая квартира. Ванечка только разуться успел, а Рудбой уже шарахается от него и вторит:       — Нельзя, нельзя...       Ваня — шаг, а этот — пять от него, так они и подошли к окну. Загнанный в угол, он с отвагой залез на подоконник. Вот тогда Ванечка ахуел.       — Ваня, ты не птичка, слезай, ради бога.       — Я монстр.       — Они тоже не летают, слезай!       — Охра...       — Хоть Чебурашка, ты спустись только.       Ванечка так быстро никогда не трезвел. Его чудо всё-таки спустилось и заревело, делясь тяжёлой судьбой монстра. Вымокли они в этой смеси жидкостей знатно. Слюни, сопли, слёзы — всё смешалось на футболках, пришлось снять. Ваня понял это буквально и разделся полностью. Пришлось стягивать и штаны. Так, голые, они и заснули.       Евстигнеев вроде обрадовался, что жизнь никому не сломал, но густо покраснел, не зная, что лучше: драка или этот цирк.       — Я всё рассказал? — Евстигнеев скрыл лицо в холодных ладонях, пытаясь вернуть рассудок.       — До самых мелочей, — смешливо согласился Ваня. Его такой Рудбой умилял.       Он поднялся и аккуратно достал Ваню из домика рук. Светло не был мастером красивых слов, да и на психолога он не учился. Но, по поверьям, расколдовать такого можно, подарив ему волшебный поцелуй.       Губы всё ещё сухие ото сна, движения ленивые. Светло падает обратно в пелену одеял, утаскивая за шею Ваню. Тот вроде боязливо оседает в странную планку над Ванечкой, но, получив пяткой в ногу, осознаёт, что его каноничная цель — расколдоваться и успокоиться. Его сомнения принцессу не ебут никоим образом. Может даже не пытаться.       Рудбой больше не сопротивляется, залипнув на ниточку слюны между губ. Он расслабляется и накрывает Ваню теплотой, вслушиваясь в сердцебиение парня.       Кажется, монстр тоже влюбился.