Это всё она...

....And I hope that we meet in another life.

      Под всполохами Кометы закат пламенеет всеми оттенками крови. Небо жадное, ненасытное, беспощадное. Оно разверзлось глубокой раной прямо над головой, и давит на плечи. Ядовито-ржавые росчерки расползаются меж обожжённых облаков, как трещины. Неужели именно это — нутро всех покорителей Огня?       Душно. Воздух тяжёлый и раскалённый, словно весь мир сжался да вместился в кузнечном горне. Внутри этого Ада удаётся дышать лишь короткими рваными вдохами. Взгляни вниз — и дыхание перехватит. Наземные силуэты плывут, дребезжат, как оплавленные. Так рождается ужас, смешанный с болезненным предвкушением. Всё действительно хрупкое и зыбкое, но оно не горит. Ещё не горит. Пока что…       Зуко на пару мгновений прикрывает глаза, чтобы хоть временно отогнать эти навязчиво-тревожные виды. Вокруг так много света: он застывает по ту сторону век слепяще-оранжевым, проникает под кожу и приказывает его силе покорителя кипеть. Влияние Кометы не похоже ни на одно знакомое чувство. В груди саднит от невыплеснутого жара. Огонь внутри Зуко ощущается чужим, диким, как чудовище на цепи, что лукаво уговаривает его отпустить. Опальный принц медленно открывает глаза — и видит её. Временную спутницу, верную союзницу. Катару. Она смелая и решительная, но прямо сейчас её ресницы дрожат под влажной тяжестью. Нет, она не плачет — это всё Комета Созина и её адский жар. Катара ведь сама согласилась, это был её выбор. Но чувство вины всё равно впивается в горло: как горький дым, как острые когти. Почему он без единого колебания попросил отправиться с ним на верную смерть именно её? Почему эта девушка согласилась, даже не раздумывая? Как бы ему хотелось, чтобы эта самоотверженность что-то значила… Может, у Катары была причина подобному безрассудству в тот момент? Она ведь всегда такая правильная, рассудительная, она не могла поступить так без веского основания.       Зуко думает, что готов умереть; и о том, как упоительно правильно было бы остаться вечным героем в её памяти. И если у него останется право на последнее желание — он бы молил всех духов лишь об одном. Чтобы перед смертью Катара прильнула к его остывающим губам, и…       От горячечных мыслей виски кроет испарина. Это всё проклятая Комета… Это её влияние, её навязчивая пелена. Именно она наполняет сердце трепещущей страстью, как клеймо, выжигает в голове глупые порочные желания.       Небо горит, горят его щеки и мысли. Даже ветер, каким бы колючим ни был, как бы ни трепал волосы, не гасит этот чуждый пыл. Рядом — Катара, и в её присутствии должно быть спокойно. В её стихии умиротворение и благоразумие. Но род Созина проклят: он начался с безумия — таким обречен и сгинуть.       Катара нервно теребит волосы. Густые, непослушные, такие шелковистые и наверняка мягкие на ощупь. Она перебирает их изящными пальцами. Зуко помнит, как ощущалось её касание. Она дотронулась до него сама — тогда, в катакомбах Ба Синг Се. Сначала осторожно мазнула самыми кончиками по его изувеченной щеке. Потом — гладила ласково, смотрела печально, будто в попытке почувствовать через осязание ту боль, которую когда-то причинил ему отец. Кожа на шраме почти нечувствительна, но Катара была так нежна и трепетна… Зуко готов был поклясться, что ощущал лучистое тепло, которое мешалось с дрожью и ещё чем-то неизвестным. Тогда было безмятежно — лишь на краткий миг, прежде чем сердце вновь зашлось в беспокойном набате.       Он тоже однажды касался её — грубо, с притязанием, в движениях его сквозила неприкрытая угроза. «Она была врагом» — жалкое оправдание вызывает прилив тошноты. Тогда Зуко привязал её к дереву, до режущей боли спутал верёвками руки. Катара сопротивлялась и шипела зло, она пыталась его укусить! А он шепнул ей вкрадчиво, что спасет от пиратов. У неё от смущения зардели щёки — потому что Зуко прикладывал к её шее ожерелье, нарочито цепляя замёрзшими пальцами кожу. Она выдыхала горячо и шумно, у неё так часто вздымалась грудь. Хотелось приклониться к ней невыносимо близко, то ли чтобы сломить её волю, то ли чтобы просто ощущать тёплое сбивчивое дыхание на своей щеке. И зачем изгнанному принцу было это нужно, разве близость какой-то простолюдинки, как однажды он в презрении нарёк её, вернула бы честь? Зуко трудно ответить себе на вопросы о старых чувствах, но вот сейчас, когда от присутствия Кометы (Кометы ли?) кровь вскипает, а мысли сплетаются в лихорадочный, порочный комок… Он точно знает, что уже не отпустил бы её, не оставил, обиженную до горечи, одиноко стоять у дурацкого дерева до самого рассвета. В ту ночь ощущать свою власть над Катарой казалось таким простым и естественным.       Зуко стыдливо отводит взгляд — но ему всё ещё мерещится эта девушка. Окутанная сумеречной дымкой в ту ярколунную ночь, совсем беззащитная, но такая строптивая. Его ладонь так хорошо бы легла на её тонкую шею. Он бы дразнил её ожерельем ещё дольше, касаясь скользкой лентой обнаженной кожи ключиц, и смыкал пальцы на горле. Она бы вздыхала хрипло, молчала упрямо, кривилась в презрении. Но за притворство дорого платят: Зуко бы почувствовал, как под собственной ладонью сумасшедшим штормом колотится её сердце. После этого было бы так просто губами коснуться плеча Катары, мазнуть чередой поцелуев выше и, словно ненароком, впечатать последний — короткий и дерзкий — в самый уголок её уст. Пальцы принца беспорядочно путались бы в расплетенных им волосах, он грубо тянул бы её за них всё ближе к себе… Её тело зашлось бы в дрожи!       А потом — он позволил бы ей получить ласку. Гладил её по лицу, заправлял растрёпанные пряди за ухо и шептал что-то обманчиво утешительное. В тот момент, когда он остановился, она бы прильнула к его руке и ластилась о грубую ладонь, как просящая кошка. Было бы правильно прижать её своим сильным телом к дереву — так, чтобы она не могла пошевелиться, и вглядываться в её горящие глаза томительно-испытывающе. Быть может, тогда с её губ слетела бы кроткая мольба… И он бы целовал её до одури: нахально проталкивая ей в рот язык, не пряча дикого желания и физического возбуждения, не оставляя пространства ни для чего, кроме этого исступления; так, чтобы потом было тяжело надышаться. Он бы не дышал сам — и ей не дал ни вздоха. Наверное, в какой-то момент сорвался бы на укусы, больно хватал зубами то губу, то прикусывал линию челюсти. Вот тогда-то она бы точно не смолчала! У Катары бы вырвался всхлип, что рождает вслед за собой более сладостный звук…       Наваждение отступает неохотно, потому что грёбанное небо всё ещё пылает, а Комета насмешливо взирает свысока, обещая выжечь изнутри всё, кроме липкого, удушливого осадка стыда. Попытки подумать о чём-то благочестивом отчаянные. Они заводят в непроглядную тьму, где из тумана, будто духи, восходят новые образы. Вот они с Катарой вместе летят на Аппе после её несвершившейся мести. Опустошённые, но это больше походит на катарсис. Она нарушает зыбкое безмолвие первой. Совсем невинный вопрос вынуждает вздрогнуть: «Твоя мама пела тебе перед сном?». Он отвечает, что нет, наверное. Ведь он не помнит — кажется, они с мамой никогда не спали в одних покоях, а ему было строго запрещено тревожить родителей ночью. Катара выдыхает со скрытой тоской, и глаза её блестят как-то необычно. Она произносит скромную речь о понимании и общей боли — может, в её взгляде тлела горечь сочувствия, или… там было что-то ещё? Во всяком случае, у Зуко больше не получается вымучить из себя ни слова.       Дальше — она тихо рассказывает, какие чудесные колыбельные хранит история Южного Племени, сколько чуткости и тепла было в голосе её матери. У неё дрожат руки, но она крепко цепляется за поводья бизона. Её ресницы вздрагивают. Она не плачет, но совершенно очевидно, что держится из последних сил. Зуко смотрит на неё с полной растерянностью. Хочется обнять её: прижать к себе крепко-крепко, и гладить бережно вдоль спины, но… Он просто кладёт ладонь ей на плечо и говорит, что она очень смелая. Катара на миг освобождает одну руку от поводьев, чтобы кончиками пальцев прикоснуться к его. Крохотный жест, но ощущается неизмеримо искристым теплом — будто в теле больше не осталось ни грамма веса, и вместо всего бренного там разливается чужой свет.       Если бы он только осмелился проявить в тот момент столько чувств, сколь бы ей хватило для настоящей поддержки, сколько она заслуживала получить в ответ за всю свою самоотверженность. Он бы приклонился к Катаре со спины, ныряя лицом в её волосы. Буйный водопад каштановых прядей наверняка хранит умопомрачительный запах! Там тепло костра в кругу друзей, свежесть горного ручья и сама Катара. Она пахнет безудержной силой всех океанов, этот запах холодный и колючий. Почувствовав его лишь единожды, невозможно вытеснить ни одним другим. Вода точит камень и тушит огонь, а Катара заполняет мысли болезненной одержимостью. Если бы тогда он прижался к ней так, думает Зуко, она бы льнула навстречу его касаниям, когда он ласково оглаживал её вдоль лопаток и ниже… Она бы выгнулась в спине, и вздох облегчения обернулся бы тихим стоном. Принц бы сомкнул руки у неё на талии и бегло поцеловал в шею… Наверное, не один раз. Под этими чуткими поцелуями Катара бы трепетала.       Он видел её в день мести. Её взгляд пламенел пугающе (или завораживающе?..) яростно, прямиком из сердца ненависть хлестала безудержными волнами. Такая Катара ответила бы на его ласки. Зуко видит почти наяву: как только их ноги коснулись земли — она набрасывается на него с той необузданной страстью, что пылала на её лице, когда она смотрела в глаза убийце матери. Она закидывает ноги ему на талию, крепко вцепившись в плечи руками. От Катары исходит такой неистовый жар, что никакая одежда не способна его удержать. Потому она, такая распалённая и неудержимая, припадает к нему в горячечном поцелуе. Дрожа в предвкушении, она льнет к нему так близко, что дыхание перебивает. Пока Зуко крепко удерживает девушку под ягодицы, руки её в его волосах, цепляются беспорядочно, перехватывают у самых корней — до боли, что переплетается с исступлением. Одной рукой он хаотично оглаживает нежную кожу её лица, кончиками пальцев задевает губы — Катара размыкает их с истомлённым выдохом и в упоении прикрывает глаза. А потом эти самые губы влажно смыкаются на его пальцах… Когда она покрывает поцелуями всё его лицо, не минуя огрубевшей уродливой кожи на шраме — он просто сдаётся. Это невыносимо! Зуко оседает на землю, плавно ведя за собой и Катару. Трава мокрая и холодная после дождя, липнет к неприкрытой коже, но всё это кажется таким незначительным.       Отчаянная покорительница воды нависает над ним и смотрит дико, как хищник перед броском. Губы Катары кривятся в ехидной усмешке перед тем, как она наклоняется к принцу и что-то шепчет на ухо. Он не сразу осознаёт смысл слов, потому что сердце колотится слишком гулко и часто, потому что желание выхолостило все мысли до гудящей пустоты. Кажется, она напоминает ему о грёбанном свитке с водной магией и «спасении» от пиратов, говорит что-то о том, что почти простила его за это, и до полного заглаживания вины осталось недолго… Вместо ответа Зуко лишь охает и выдыхает в протяжном стоне — потому что её горячий язык касается кожи за ухом. Она оставляет влажные дорожки на шее, прижимается к его телу своим: требовательно и настойчиво. Капитулировать в беспрекословности перед ней, когда она такая — кажется самым правильным на свете решением.       Не понятно когда — но по ощущениям достаточно давно, ведь руки начинают неметь — Катара успела замкнуть свои пальцы у него на запястьях. А её бёдра сжимают его собственные — такое неистовство, что умолять вовсе не стыдно. Волосы разметались по смятой влажной траве, когда она грубо прикладывает его затылком о землю. Но звенящая боль обращается вожделением, голодом — и он-таки просит её. Молит, как грешник жалкий, чтобы она перестала его истязать и, наконец… Что? Дальше — что?..       В реальности всё ещё властвует кипяще-жаркая духота, а Катара сидит совсем близко. Сама она — лучистое знамение сродни синей птице, но взгляд её омрачают тревоги. Всегда спокойная водная гладь её глаз теперь поддёрнута лихорадочным блеском. Жгучий стыд накрывает Зуко, ведь недавний бред недопустим даже в мыслях, когда речь о Катаре. В её образе так долго теплилась надежда — не абстрактная вера в новый мир с другими людьми, а его личная, обжигающе-исступлённая. С её прощения была обязана начаться подлинная жизнь, в её объятиях он обрёл искупление. Но задолго до этого, в тот же день, когда принц Зуко стал пред Катарой и её друзьями на колени, в смирении склонил голову — эта девушка обещала прикончить его за одну-единственную оплошность. И было нечто жутко-прекрасное в этом признании. Её тёмная сторона до сих пор завораживает — неистовая привлекательность кроется в мысли, что на самом дне светлой души этой покорительницы плещется мрак       Катара умеет быть отчаянной и беспощадной, если опасность грозит её близким. Потому что уже теряла, и пережить боль утраты снова, когда она уже сильная и самодостаточная, не получится. Очень легко представить, как после той самой клятвы, вдали от глаз команды Аватара, Катара обездвиживает его своим покорением крови. А потом острые шипы льда вонзаются в шею и грудь. Упоённо смеётся Катара, а Зуко издаёт последний свой вздох. Или нет! Она ранит его почти несмертельно — так, чтобы он мучился. Неясно как, но в её руках вдруг оказывается кинжал, тот самый, где высечено «Не сдавайся без боя», подарок от дяди. С напускным сожалением шепчет Катара, пока острое лезвие жалит кожу: — Ты предал его, и дядя никогда тебя не простит. Так жестоко было растоптать все его старания, доверие… Ты никогда не заслуживал рядом такого человека, как он... — слова, как яд бегут по венам, и алые капли набухают на порезе. Щеку жжёт, но от этой боли хочется в вожделении глаза закатить. Зуко убеждён, что обязан страдать до конца своих дней, ведь в этом — прихоть судьбы. Потому когда Катара вгоняет кинжал по самую рукоять где-то меж рёбер, он заходится восхищённо-сладким всхлипом, будто в этом — самая прекрасная ласка. Губы разомкнуты томно, он просит продолжить. Тело вздрагивает от восторга — по велению чужой силы острие ледяной стали скользит по губам, оставляет саднящий след аж до скулы. Каким-то образом Зуко удается перехватить её руку, а Катара не сопротивляется, потому что знает, что он не будет её останавливать. Он кладёт свои дрожащие пальцы поверх её и направляет кинжал себе в грудь. Лезвие вспарывает ткань одежд и царапает кожу, но не движется дальше… Катара мотает головой и сквозь злую усмешку цедит, что для него это было бы незаслуженно милосердно.       Но на самом деле Катара никогда не держала в руках его кинжал и не воплощала в реальность своих угроз. На самом деле она — всё ещё самый светлый человек из всех, что ему доводилось встречать. В её сердце никогда не таилась скрытая страсть, а глаза не блестели жаждой. От этого одновременно легко и невыносимо горько. Всё то, что мутной тенью поглощало рассудок — лишь бред его извращённого нутра. Есть только марево Кометы — кровавая вспышка в небе, и собственное позорное вожделение.       В осознании мерзости этих мыслей, которые были такими безудержными и громкими, хочется в стылую реку окунуться по самую макушку… и не всплывать к свету до тех пор, пока вода не вытеснит весь кислород из лёгких. Или вообще не всплывать?.. Все эти размышления кажутся такими ничтожными и жалкими, что у Зуко щеки вспыхивают лихорадочным румянцем, а сам он кривится в отвращении — и почти сразу же прячет в ладонях лицо. Было бы невыносимо стыдно, если бы она спросила о причине этого внезапного смятения.       Ещё Катара никогда не была искренней до конца, а Зуко не умел читать людей и прекрасно это понимал. Быть может, в её смущённо отведенных глазах, когда они оказались наедине среди катакомб Ба Синг Се... или пронзительном взоре, который так часто доставался ему вместо слов, укрылось то, что он так обречённо надеялся разглядеть?       Зуко чувствует острый холод в груди — его вдруг охватила леденящая кровь безнадёга. Каждого из них совсем скоро настигнет решающее сражение. Наверное, мир останется неизменным и безразличным, если кто-нибудь из них не справится, исчезнет навсегда, останется лишь воспоминанием… если кто-нибудь погибнет. Всё, что кажется бесконечно важным сейчас, теряет смысл, если сталкивается со смертью. Неизвестность смыкается над головой, как беспощадная морская пучина. И в этом море нет живой силы и света, как в той воде, что покоряет Катара, как в самой синеве её глаз… Катара. Поток отравляющих мыслей останавливается на ней, будто в этом есть её воля.       В этот миг он ощущает своё сердце таким податливым — он бы мог смириться с любым исходом, принять его распростёртой душой; точно мог бы без сожалений отдаться этой бездне, если бы только Катара позволила себе остаться в его сердце не просто наваждением. Зуко бросает в её сторону короткий взгляд из-под хлещущих по глазам волос — она всё ещё здесь, очень близко. Катара нашла в себе силу простить его, даже несколько раз прижалась к нему в объятьях. Неясно, что она чувствовала всякий раз, обнимая его. Но хотелось верить: этот порыв был спонтанным, её дрожащая улыбка — честной, а смотрела на него она действительно по-особенному…       Однако, на самом деле она — верная спутница Аватара, и никогда не предпочтёт ему кого-то другого. Особенно — предателя и лжеца, бывшего врага; особенно — мятежного принца Страны Огня, который столько раз причинял ей боль. В этот миг осознание накрывает его, как одинокую хлипкую лодку посреди океана. Безумием были не грязные фантазии о ней, а слепая надежда. Вера, что всё могло бы сложиться иначе, если бы… Попросту не было никакого «если бы», никогда. Рядом с Аватаром Катара почувствовала свободу, принц Зуко же не был свободен никогда. Кто, как не Катара, больше всех заслужил эту душевную лёгкость, которую может дать ей Аанг? Если мир обретёт гармонию — то место Катары рядом с тем, кто может любить: беспрекословно и беспристрастно, непринуждённой и чистой любовью.       Зуко мечтал научиться любить, но, кажется, в семье Озая было заведено лишь обладать.       Огни столицы всплывают на горизонте мутными пятнами, но они приближаются неумолимо. Более низкий слой облаков похож на красный мрамор, из которого высечен ледяной мрак коридоров дворца Лорда Огня. — О чём ты думаешь всю дорогу, Зуко? — вязкая тишина вдруг разбивается на осколки, что с острой болью осыпаются на кожу. Катара не взволнована, на её лице лишь неотступная сосредоточенность. Изгнанный принц в очередной раз всматривается в её глаза — за глубокой синевой радужки нет ничего из воображённого им. Ну, быть может, толика тревоги, но и та не адресована лично ему. В ней нет ничего, предназначенного лично для него. Зуко пробует улыбнуться, но губы лишь искривляются в скорбную линию и дрожат. — Думаю о предстоящем сражении. — Я тоже. Всё образуется, — у Катары лицо светится в нежной улыбке, в глазах плещутся искры — и от этой мелочи сердца вновь касается глупая, щемливая надежда. — Я верю в Аанга, у него всё получится. И у нас тоже. — Конечно, — с горечью выдыхает Зуко и отворачивается, склонив голову.       Почти ничего не выдавало волнения в ней, но на самом деле Катара не была в порядке. Страх оказался терпким на вкус, он оседал сотней игл под рёбрами, морозным дыханием на затылке. Она вдруг взглянула на Зуко с такой отчаянной мольбой. Взгляд сверкнул горячечно, пересохшие губы разомкнулись. Чувство, что его гложут похожие тяжёлые мысли, а, значит, это бремя можно попытаться разделить, дарит хрупкий покой, и… побуждает к спонтанной решительности. Она глупо пялится на профиль Зуко, словно видит его впервые. Ветер жадно треплет черные пряди волос, бросает прямо в лицо. Принц сейчас меньше, чем когда-либо, напоминает себя прежнего: словно затравленный ребёнок, он жмурится и прикусывает до крови губу. Катара разрешает себе последний раз мазнуть растерянным диким взглядом по его губам. Но он, всё такой же отрешенный и разбитый, как при их первом откровении, так и не размыкает век, так и не поворачивается к ней.