Thanksgiving, Alabama

      Десять утра. Арендованный пикап проносится мимо дорожного знака, как мимо старого знакомого, которому не хочется говорить «Привет». Сухо, быстро, на разрешённых шестидесяти пяти милях в час.              Невидимая граница остаётся позади. Зелёное гостеприимное пятно скрывается за холмом. Милый дом, Алабама приветствует путников ноябрьской моросью и тюремными стенами леса по обе стороны от грязной ленты дороги.              На пути встретилось не меньше пяти выцветших религиозных билбордов. «Бог всегда рядом» — гласил один из них.              Джерард никогда не считал это место домом. Мама, видимо, тоже, раз сбежала с любимым сыном в Нью-Йорк, когда тому исполнилось три. В отличие от её сестры Донны, которая вцепилась зубами в родительский дом. Её двухэтажное, трещащее по швам наследство.              Было бы за что цепляться, сейчас думает Джерард. Продать бы за бесценок, и дело с концом. Не понимает, что ей движет. Но, наверно, в таких людей, как Донна, эти места въедаются чёрной плесенью, пускают корни в плоть и остаются в них навсегда, как слепая вера.              Мимо окна проносится фасад разрушенной церкви. В мегаполисах «Бог сейчас занят, перезвоните позже».               Рваная полоса разметки убегает далеко вперёд по пустой трассе. Милый дом...              Нет уж. Милый дом остался за тысячи миль отсюда, и Джерард всё ещё слышит его жалобные сирены и автомобильные гудки.              Пальцы сжимают дермантиновый руль. Я тоже уже скучаю, Манхэттен.              Джерард любит свою маму, как дитя родителя. Безусловно и сильно. Но когда она добровольно-принудительно попросила навестить южных родственников на День Благодарения, Джерард был готов возненавидеть её в ту же секунду.              «Джерард, детка, всего на пару дней. Ты знаешь, как я не выношу Донну. Пожалуйста, ради меня...» — умоляла она в трубку телефона.              В тот момент Джерард понял, что от поездки его спасёт только намотанный на шею телефонный провод.              «Майки тоже там будет. Всё не так плохо, да?»              Будет не так плохо, если Джерард сделает ещё одну петлю и выпрыгнет в окно.              Но вот он здесь, гонит старенький Форд в сторону пригорода, сдерживая желание выкрутить руль на все сто восемьдесят. Каждая клетка сопротивляется, Джерард отвлекает себя от удручающих мыслей, считая фонарные столбы.              Всего на пару дней... Два дня без любимого лофта, без любимой девушки, спящей в любимой кровати. Два дня без Нью-Йорка.              Два дня в городе с низкими крышами, запахом дешёвого лака и крепкого табака. Два дня с Майки.              Старшему сыну Донны должно было исполниться восемнадцать. Майки младше Джерарда на три года, и когда-то тот считал его чуть ли не младшим братом. В те времена, когда мама возила Джерарда сюда каждое лето. Когда трава была зеленее, а разруху вокруг прятало яркое солнце и знойная жара.              У Джерарда нет родных братьев или сестёр, и тогда он был правда так рад встречам с кузеном. Почти ровесник, с которым можно лазать по деревьям и топить друг друга в тёплых водах озера. Они были подарком Господа друг для друга.              Пока Майки не исполнилось шестнадцать. И Джерард перестал приезжать на лето.              На горизонте мелькают очертания бензоколонки. На приборной панели половина бака. Хватит за глаза, но Джерард тянет время. Заезжает на заправку, попутно подскакивая на выбоенах. Варится во влажной вони дизеля и отсыревшей листвы. Бак до отказа и сорок баксов щербатому мужику за кассой, как залог на освобождение из этой дыры.              Пикап тормозит у дома тёти Донны только к полудню. Джерард последний раз смотрит на сообщение мамы.              «Передай Донне, что мне очень жаль.»              Джерард захлопывает раскладушку. Ни черта ей не жаль.              Это место не меняется. Застряло во времени между шестидесятыми и девяностыми. Краска, треснувшая под гнётом южной жары, качели из шины на старом дереве, флагшток, сменивший пять президентов. Забор, оставивший Джерарду дюжину заноз.              Дом не старается казаться тем, кем он не является. Он гордится собой. И своей гордостью давит Джерарда в промятое водительское кресло.              Он смотрит на веранду через лобовое стекло. Его взгляд ловят с поличным.              Донна Уэй с расстояния подъездной дорожки тоже почти не изменилась. Она всегда там, где её ждут. И там, где не ждут. Это её территория — она как паук, и Джерард только что снёс пикапом её паутину.              Джерард боится, что она откусит ему голову, если он сейчас же не выйдет из машины. Глушит двигатель, ступает белыми кроссовками на плешивый газон. Тишина лезет в уши липким вакуумом.              Джерард достаёт сумку и шаркает по гравию к веранде. Послушно, чуть ссутулившись под цепким взглядом тёти. Тушь на её ресницах чёрными комками осыпалась под глаза. Джерард не помнит, видел ли её без косметики хоть раз. Она будто просыпается с этим боевым раскрасом.              Голос Донны громкий, бьющий прямо по барабанным перепонкам, как пролёт боеголовки:              — Джерард, дорогуша!              Она выхватывает его сумку из рук, будто та весит не больше пера, и сжимает Джерарда капканом объятия.              — Боже мой, как ты вырос, ну-ка дай посмотреть на тебя! Вылитая мать, только красивее!              Липкий южный акцент окутывает Джерарда, как смола. Руки сами собой невесомо касаются бретелей фартука тёти. Он даёт себя стиснуть, жертвуя позвонками. От Донны всё так же пахнет дешёвым осветлителем, жареным луком и отсыревшей одеждой.              — Тётя Донна, — правильно, вежливо произносит он на выдохе, когда та его выпускает.              Но получает по макушке ребром ладони.              — Сколько раз говорить, просто Донна. Я не настолько стара, чёрт возьми, — её сухие губы размыкаются на жуткой улыбке.              Она себе льстит.              — Хорошо, Донна, — робко кивает Джерард. — Я тоже рад вас видеть. Эм, мама просила передать, ей жаль, что она...              — Хватит, — резко перебивает Донна, отбивая его слова ладонью. — Этой ведьме не жаль, не выгораживай её. Знаешь, я так рада, что ты пошёл в мать только внешне.              Джерард прячет вспотевшие ладони в карманы джинсовой куртки, не зная, что ответить. С ней никогда не будет лишним взвешивать слова.              — Спасибо, наверно, — уголки губ приподнимаются, но Джерард не уверен, похоже ли это на улыбку или спазм.              — Чудный мальчик, всем бы таких сыновей, — Донна треплет его щёку, как ребёнку. Её пальцы немного скользкие от пота. — Не то, что Майки.              — Майки здесь? — спрашивает Джерард, хотя знает ответ.              Донна ведёт тонкими угольными бровями.              — Конечно здесь, где ему ещё быть? — и разворачивается к дому с пронзительным: — Майки! Джерард приехал, иди сюда!              Дом молчит в ответ. Донна набирает воздух в лёгкие, как Банши:               — Майки! — кричит снова, и Джерард аж жмурится. — Чёртов засранец. Майки, живо сюда!              Ничего. Только скрип веранды и издевательская тишина. Джерард вздыхает. Лишь бы не рвануло.               — Может, он занят? — его голос спокойный, почти мягкий.               — Да чем этот оболтус может быть занят?! — Донна закипает, но что-то резко в ней щёлкает. Она бьёт себя по лбу. — Точно, они с Биллом на заднем дворе. Разделывают индейку.               — Оу, — Джерард кивает. Зачем-то.               — Иди поздоровайся, дорогой, — она толкает его с веранды. — Майки так ждал твоего приезда.              Джерарда скручивает изнутри смесью отвращения и лёгкой паники. Но улыбается. Той натренированной большим городом улыбкой. Фальшивой до тошноты.              — Мне нужно разобрать вещи и...              — Иди, иди, — Донна размахивает руками, как мельница. — Я занесу.              И скрывается за дверью вместе с его сумкой, не дав возразить. Джерард ещё минуту смотрит в пожелтевшее стекло окна на то, как дом пожирает силуэт Донны.              Если назад и была дорога, эта женщина только что засыпала её камнями.              Задний двор застыл во времени вместе с домом. Всё такое же, каким было пару лет назад — сарай, сломанный велосипед, перекошенные доски забора.              В последнее лето Джерард помогал чинить его. Стояла адская жара, и тогда ему казалось, что даже в преисподней прохладнее. Донна попросила Майки вынести лимонад на улицу.              Майки исполнилось шестнадцать.              «Хочешь пить?» — Джерард обернулся на голос, обливаясь потом, и был бесконечно благодарен, что Бог услышал его молитвы.       Но взгляд врезался в его голую грудину. Бледную, как лист. Такую солнце любит сильнее всего. Оно добралось до его плеч — граница футболки, будто прочерченная по линейке. Белая кожа, красная кожа. Майки редко раздевался. Даже на озере.              Джерард отвернулся почти сразу и продолжил мучить доски. Майки остался. Крутился рядом. Надоедливо, близко, путаясь под локтями, пренебрегая его границами. Будто специально.       Жара усиливалась. Майки медленно нагнулся к садовому шлангу. Спина выгнулась, бриджи натянулись. Джерард замер в недоумении и сказал Майки одеться, чтобы он не обгорел.              Тогда он ещё не придал этому значения.              Грязный садовый шланг всё ещё валяется за домом, как притаившаяся в траве гадюка. Джерард обходит его с опаской.              Из сарая разносится громкое:              — Держи её, Майк!              И спустя секунду столкновение лезвия с деревом. Короткое и неумолимое.              Вдох. Джерард осторожно приоткрывает дверь сарая.              — Эм, здравствуйте... — неуверенный голос почти не слышно.              Его глушит напряжённая глотка. В нос бьёт резкий запах меди и сырости. Взгляд провожает быстрый алый ручеёк от мёртвой туши до деревянного пола. Над кучей коричневых перьев с топором в руках возвышается Билл.              Майки рядом, держит длинную индюшью трахею в ладони.              Два удивлённых взгляда нокаутируют Джерарда, что он чуть отшатывается назад.       — Джерард, сколько лет! — голос Билла похож на раскат грома.              Он всаживает топор в окровавленный пень и тяжело шагает к Джерарду. Доски под его ногами жалобно скрипят. Широкая спина загораживает Майки почти целиком.              Джерард смотрит на протянутую руку Билла, толкает кадык обратно в горло и жмёт её. Между их ладоней скрипит грязь.              — Мы думали, ты не приедешь, — громкий смешок, пальцы размыкаются. — Да, Майк?              Билл оборачивается, и Джерард машинально провожает этот взгляд до Майки.              Он... изменился. Всего два года вытянули его вверх на пол головы выше Джерарда. Но забыли растянуть вширь — плечи остались такими же щуплыми, лицо худым и длинным, с выступающим подбородком и светлой щетиной. Майки растёт не похожим на Билла даже близко.              Иногда Джерард думает, что Билл не имеет к нему отношения. Майки удивительно не похож ни на кого из родственников.              Он смотрит на Джерарда в ответ. Спокойным, взрослым взглядом. С едва заметной улыбкой на тонкой линии рта. Костлявые пальцы сжимают обмякшую шею.              Он так и не научился выбирать оправу очков.       — Ага, — растягивает Майки голосом, который Джерард не помнит. — Не приедешь.              — И вот я здесь... — Джерард неловко ведёт плечом.       — Жалко, что один, — снова гром над головой. Билл улыбается, но с упрёком. — Сегодня же семейный праздник.       — Да, мама не смогла приехать, — край зубов точит нижнюю губу. — Она передала бутылку каберне.              Билл морщит рябой лоб.              — Оставь это женщинам. Мужчины пьют виски.              Майки медленно переводит взгляд на Билла. Равнодушный голос бросает под нос:              — Па, мама тоже пьёт виски.              — Разве твоя мать похожа на женщину? — грохочет смех Билла.              Джерард роняет натянутый смешок. Такой хрупкий, что может разбиться о воздух.              Майки не смеётся. Он смотрит на Джерарда прямым, твёрдым взглядом, который тот чувствует клетками кожи.              Билл хлопает Джерарда по плечу так неожиданно и тяжело, что тупая боль растекается вниз до локтя. Джерард втягивает воздух, терпит.              — Пойду принесу горелку, — Билл выходит из сарая. — Присмотрите, чтоб не убежала.              Дверь закрывается с глухим треском, оставляя Джерарда наедине с Майки и тушей индейки. Только когда шаги Билла затихают, Джерард позволяет себе растереть ушибленное плечо. Чёрт, это действительно было больно...              Майки усмехается со свистом.              — У него тяжёлая рука.              — Я заметил...              Майки смотрит с сочувствием и пониманием, от которого становится чуть легче. Он бросает голову индюшки в угол сарая и вытирает руки тряпкой не глядя.       — Ты не изменился, — в голосе улыбка, хотя он не улыбается.       — А ты вырос, — произносит Джерард удивлённо, и это звучит глупо.              — Думаешь? — бровь Майки подпрыгивает.              Джерард пожимает плечами вместо ответа.              — Мама с тобой бы поспорила, — Майки снова ухмыляется. Немного смущённо. — Говорит, мне нужно больше есть.              После грохота голосов, Майки звучит как штиль. Джерард расслабляет напряжённую спину первый раз за последние полчаса.              — Ну, может немного, — смешок выходит расслабленным, как выдох облегчения.              Майки вырос. Кажется, в правильном смысле.              Он ловит смешок Джерарда, поджимает губы, но крохотная улыбка всё равно пробивается. Майки мотает головой, поправляя закатанные рукава вязаного свитера, и сокращает расстояние между ними.              Длиннопалая ладонь вытягивается вперёд.              — Рад, что ты приехал.              Джерард смотрит на белую кожу, вымазанную сухими багровыми разводами. Смотрит на красную грязь под короткими ногтями. Чует запах крови. Нос немного морщится.              Но Майки не убирает руку. Он ждёт.              — Ага, — коротко кивает Джерард.              И жмёт протянутую ладонь своей. Заусенцы Майки царапают, как иглы. Его хват намного слабее Билла, но напряжения в его пальцах больше, чем в линиях электропередач.              Руки размыкаются. На вспотевшей ладони Джерарда остаётся кровавая крошка.              Задняя дверь дома хлопает так, что стекло дрожит. Джерард оборачивается — Билл вернулся с горелкой.              — Ну что, парни, поджарим её? — подходит он с воодушевлённо-маниакальным видом.              Джерард смотрит на мученицу-индейку. Лицо мнётся — улыбка на грани отвращения.              — Я устал с дороги, извините, — Он уже тянется, чтобы поправить волосы, но вспоминает о грязной руке и брезгливо одёргивает. — Я бы сходил в душ.              — Ладно, — бросает Майки просто. Ни расстроенно. Никак.              Джерард пользуется моментом и спешно выходит из сарая, проваливаясь белыми подошвами в сырую зелень. По шее разбегаются мерзкие мурашки — Джерард чувствует затылком два тяжёлых взгляда.               И различает в уличном шуме низкий пренебрежительный плевок в спину:              — Неженка.              

***

             Джерард третий раз натирает руки скользким мыльным огрызком. Кожа не хочет отпускать жертвенную кровь. Она прячется в трещинках на костяшках, сидит в порах.              Джерард просто не может перестать чувствовать её запах.              Дома, в Нью-Йорке, мясо приходит на праздничный стол в упаковке. Безликое, мёртвое, готовое.              Здесь его разделывают голыми руками и не моргают. Майки выглядел так, будто чистил картошку — ему не было дело до её жизни. Только до ужина.              Джерард смотрит на свои ладони — покрасневшие от мыла. Городские, невинные руки, которые никого не убивали. Набирает в них холодную воду и плескает в лицо. Норма. Здесь это норма. День благодарения — мясо, кровь, индейка. Ничего особенного.              Он закрывает кран.              Кажется, только ванная подверглась изменениям в этом доме. Здесь стало светлее. Жёлтую раковину сменил белый кафель, пятки теперь щекочет мягкий ворс коврика, а не холодная плитка.              Джерард складывает одежду на крышку унитаза и забирается в ванную. Наконец смыть с себя изнурительный перелёт, дорожную пыль и липкое гостеприимство юга.              Вода бежит по телу, будто гладит его, успокаивает. Джерард чувствует запах извести, слышит в плотном шуме ласковый шёпот:              «Ты здесь не навсегда»              Он суёт голову под тугие струи воды. Так приятно побыть в тишине. И дня не прошло, как Джерард забыл значение слова одиночество.              Жёсткая мочалка медитативно натирает шею, когда дверь в ванную со скрипом открывается. Так внезапно, что Джерард больно свозит кожу и резко разворачивается.              Через полупрозрачный полиэтилен шторки размывается долговязый силуэт. Майки.              — Майки, какого...? — возмущённый голос вязнет в горячем паре.              — Полотенца, — перебивает ровный голос. — Мама попросила принести.              Он кладёт стопку махровых полотенец на край раковины. Его глаза находят Джерарда через штору. Лицо, будто искажённое в кривом зеркале, кажется пустым и чужим.              — Спасибо? — Джерард замирает с мочалкой в руках.              И вдруг резко осознаёт, насколько он голый. И как шторка его почти не прикрывает. Он хочет спрятаться за потоком воды.              Но Майки кивает и уходит так же неожиданно, как и зашёл. Воздух в душной комнате звенит. Джерард смотрит на место, где стоял Майки, растерянно хлопая глазами.              Выдыхает и быстро смывает пену. Встаёт мокрыми стопами на мягкий ковёр, поглядывая на дверь так, будто та тоже смотрит на него в ответ.              Он не помнит, была ли здесь раньше щеколда. И стучался ли когда-нибудь Майки.              

***

             У Донны две прекрасные маленькие дочери — Роуз и Дейзи. Два маленьких цветка перед экраном телевизора. Посреди предпраздничного ада.              Донна носится от кухни до гостиной, от гостиной до ванной, разнося за собой шлейф приторных духов и маргарина. Билл слоняется по дому, как грузная неприкаянная гора. Майки помогает расставлять посуду на общий стол.              — Ма, ещё вилки! — кричит он через плечо, держа в руках неприлично огромную тарелку рагу.              — Иисус Мария, Майки, я занята! — летит в ответ из двери ванной. — Рук нет?!              — Нет! — Майки показывает зубы. — Я тоже занят!              Иногда Джерард забывает, что Майки — её сын.              Донна выглядывает в коридор — один глаз обведён жирной подводкой, в руках сточенный карандаш.              — Попроси отца, — она раздражённо втягивает воздух носом. — Билл!              Джерард слышит, как тяжёлые шаги проминают дощатый пол на кухне. Билл сгребает вилки в кучу, приносит и с лязгом бросает на стол.              — Разорались, — его голос твёрдый. Билл усаживается в старое кресло рядом с дочерьми.              Джерард следит, чтобы эти два чистых цветка не прибило к земле.              Девочки ведут себя удивительно тихо — у их кукол чаепитие. Они так выросли, думает Джерард, когда смотрит на их заплетённые косички. Раньше казались громче. Он даже считал их невыносимыми дьяволицами.              В последнее лето им было всего по два года, дом был переполнен криками Донны и детей. Голова Джерарда так раскалывалась, словно по ней били камнями. Тогда он сбегал на озеро с раннего утра и почти до полудня. Вместе с Майки.              Вода была прохладной, солнце дружелюбным, причал пустым и тихим. Только щебет птиц в кронах деревьев и всплески рыбьих хвостов на ровной глади разбавляли покой этого места. Джерард прятался в тени ветвей, когда Майки попросил научить его плавать. Странно не уметь плавать в шестнадцать, подумал он, когда придерживал Майки под животом, помогая держаться на плаву.              На следующий день Джерард увидел, как Майки спокойно нырял с пирса так, как тот сам не умел.              — Чашечку чая, Джи? — раздаётся детский голос с пола.              Джерард моргает, возвращаясь. Смотрит вниз и мягко растягивает улыбку.              — Конечно, — он аккуратно берёт розовую чашку пальцами. — Благодарю вас, миледи.              Хихиканье девочек такое чистое и звонкое, что на секунду забываешь, где находишься. Дейзи двигается, приглашая Джерарда в игру, и он кивает, садясь на пол.              В этом кукольном чаепитии за детскими голосами и пластиковой посудой почти можно спрятаться — как под стеклянным куполом.              Почти.              Но он ползёт тонкой трещиной. Что-то всё равно пробивается внутрь. Молчаливое, острое.              Стоит Джерарду оглянуться, он всё время натыкается на взгляд Майки. Как у Джаконды — куда ни сядь, он направлен на него. Не отворачивается, не прячется. Смотрит. Джерард не понимает этот взгляд. Он кажется пустым, и от этого переполненным.              Джерард сильнее ссутуливает спину над пластмассовыми пирожными до самого прихода гостей.              К вечеру начинают стекаться гости: люди, которых Джерард видит в первый раз, но те уверяют, что помнят его совсем крохой. Складывается ощущение, что Джерарда тут знают все — от соседей до дворовых собак.              Но он отдувается вежливой улыбкой за двоих.              Девочки теряют весь интерес к куклам и Джерарду, теперь их больше волнует, кто будет ближе сидеть к лимонному пирогу. Джерард бы предпочёл сидеть в машине на обратном пути в аэропорт.              Но ему кажется, что всё проходит не так уж и плохо. За последний час никто не откусил никому голову, даже посуда не пролетала мимо. Они просто... громкие. Кажется, что Донна громко шепчет даже в церкви. Это будто заложено в них на генетическом уровне.              Почти во всех. Сыну определённо убавили звук при рождении. Но и к этому Джерард успел привыкнуть. Наверно, он просто забыл, что Майки большую часть времени проводит в режиме энергосбережения.              И сейчас, пока все рассаживаются, Майки будто растворился в суете. Первый раз за день Джерард не чувствует на себе его взгляда.              — Джерард, детка, — поворачивается к нему Донна. — Не стой столбом, принеси стаканы.              — А, да, сейчас.              Он подрывается с места.              С кухни по всему дому растекается аромат жаренной индейки. Джерард входит в этот плотный, густой запах и чувствует, как в нём прячется кто-то ещё.              Терпкая сигаретная горечь.              У приоткрытой форточки, прижавшись бедром к столешнице, стоит Майки. Сигарета между длинных пальцев, лицо скучающее. Он ловит удивлённый взгляд Джерарда.              — Что-то ищешь?              — Стаканы, — кивает Джерард.              Сигарета указывает на верхний ящик гарнитура.              Джерард тянется к полке, боковым зрением следя за тлеющим пятном, как за чем-то лишним на этой кухне.              — Ты куришь?              — Как видишь, — Майки жмёт плечами. — А ты?              — Нет, — Джерард чуть хмурится. — И зачем?              — Даже не знаю, — Майки роняет беззвучный смешок. — Думаю, я выгляжу старше, когда курю.              Затягивается, не отводя глаз от Джерарда. Медленно выпускает серый дым через нос и протягивает сигарету.              — Хочешь?              Под этим взглядом Джерарду становится некуда себя деть. Он берёт сигарету. Коротко затягивается, и горечь мгновенно оседает в горле. Джерард терпит секунду и закашливается до крохотных слезинок в уголках глаз.       И когда он слепо передаёт сигарету обратно, слышит за спиной знакомый голос:              — Если ты хотел научить моего сына курить, то ты опоздал, — Донна перехватывает сигарету и кидает в раковину. — Марш за стол. Все уже ждут.              Она прогоняет обоих с кухни.              Проходя мимо, Майки чуть задевает Джерарда плечом. Уголки его губ тронуты едва заметной улыбкой.              

***

             — Так где ты работаешь? — спрашивает Джерарда тётя Люси, передавая мужу соусницу.              Джерард не совсем понимает, это тоже его родственница или просто друг семьи.              Он дожёвывает кусок индейки и вытирает рот салфеткой.              — В галерее.              — Как интересно, — по тяжёлому взгляду этой дамы не понятно, искренна ли она. — И что же ты делаешь? Расскажи.       — Помогаю с организациями выставок, — он нервно ведёт вилкой по тарелке. — Ну, пока я просто стажёр...              — А в Нью-Йорке лишь бы за что деньги платить, — бросает Билл, как кость на стол              У Джерарда дёргается челюсть. Он помнит неприподъёмную тяжесть рам, бессонные ночи и тошнотворный запах растворителя. Но почему-то не решается возразить ему.              — Помолчи, мальчики работают, — огрызается Донна. — Да, Джи? Майки вот тоже нашёл подработку. На ферме.              Она треплет приглаженные волосы сына когтистой ладонью.              — Ма, хватит, — Майки чуть наклоняется вперёд, чтобы её рука соскользнула.              — Ещё бы девушку нашёл, — Билл говорит это, не глядя на Майки. Нож скребёт по фарфору.              Майки бросает на него едва уловимый острый взгляд, но в следующую секунду его лицо вновь становится привычно никаким.              — Ох, Билл, девочкам не нравятся такие парни, как наш Майки, — с приторным сочувствием тянет тётя Люси.              Майки определённо не заслуживает таких слов. Да никто не заслуживает. Джерард хочет возразить, и он уже открывает рот, но натыкается на равнодушное лицо Майки, которому, кажется, вообще нет никакого дела до оскорблений в свой адрес.              Джерард поджимает губы, но в эту же секунду чувствует, как что-то уверенно толкает подошву его кроссовка под столом. Давление задерживается на мгновение.              Джерард смотрит на Майки с вопросом, но голос Донны отвлекает его.              — А что ты? — она хитро щурит глаза в сторону Джерарда. — У тебя есть подружка?              — Ага, — говорит Джерард с запинкой. — Есть.              Кто-то за столом одобрительно хмыкает, кто-то смеётся.              — Красивая? — спрашивает тётя Люси, перекрикивая всех.              И одновременно под её голос пробивается ещё один. Очень тихий, но различимый, как рябь, едва тронувшая поверхность воды.              — С членом?              — Да, — отвечает Джерард, прежде чем успевает понять, но тут же хмурится и поворачивается к Майки. — Что?              Майки продолжает спокойно кромсать мясо на тарелке, будто ничего не произошло. Стол гудит, и кажется, никто больше этого не слышал. Джерард замечает, как край ухмылки Майки исчезает за пивной банкой.              — Ну слава Богу, нормальный! — с пьяным облегчением восклицает тётя Люси, едва удерживая бокал каберне. — Нет, Донна, представляешь, мы все думали, у твоей сестры сын-педик.              — Извините? — голос Джерарда звучит так изумлённо, что он сам себя не узнаёт.              — А чего ты хотел, дорогой? — говорит Донна так, будто объясняет очевидное. — Приехал с крашеными ногтями и этими... патлами, — и терпеливо вздыхает. — Мать совсем тебя распустила.              — Тяжело растить ребёнка без отца, — тянет тётя Люси с фальшивой мягкостью, от которой у Джерарда сводит живот.              Вилка зависает у него в руках.              Дейзи дёргает маму за рукав платья с чистым любопытством:              — Мама, а кто такой педик?              — Спроси у папы, — Донна раздражённо отводит её руку, сразу переключаясь обратно на Люси. — Так она сама от него в Нью-Йорк и сбежала.              — Им там как мёдом намазано, — возмущается под руку Люси.              Девочки окружают Билла:              — Пап, кто такие педики?              — Скажи, скажи, скажи!              Джерарду кажется, что его голова — это пиньята, по которой бьют бейсбольной битой со всех сторон. Без остановки. Она звенит.              — Хватит учить моих детей этой херне! — не выдерживает Билл и бьёт ладонью по столу.              Грохот прокатывается по комнате, и все резко стихают. Джерард вздрагивает, вилка звякает о тарелку. Над столом воцаряется тишина, и только Майки спокойно жуёт, запивая пивом, словно его здесь нет.              Атмосфера давит на Джерарда. Густая, враждебная, вот-вот взлетит на воздух. Он принимает попытку обрезать провод бомбы.              — Чудная индейка, Донна, — улыбается он слишком вежливо.              Донна правда вкусно готовит. Вкуснее, чем мама Джерарда, но сейчас за этим столом вся еда кажется ему картонной.              Донна реагирует на комплимент мгновенно, как коршун на приманку. Ухмылка режет её хитрое лицо. Взрыв откладывается.              — А ну не подлизывайся, — она смеётся и в ту же секунду толкает Майки в плечо. — А ты бы поучился у кузена манерам.              Майки сидит, ссутулившись над столом. Рука с вилкой замирает, он смотрит из-под очков прямо на Джерарда. Не моргая, с напряжённой полуулыбкой.              — Уже учусь.              От этого голоса у Джерарда почему-то холодеет позвоночник. Он наклоняется обратно к тарелке. Шум за столом возвращается и уносит тему совсем в другое русло, но Джерард все ещё чувствует как что-то неприятное оседает внутри. Редкие взгляды Майки вбиваются, как гвозди.              В какой-то момент Билл приносит из старого буфета бутылку золотистого виски. Потёртая этикетка Джим Бима мелькает перед глазами Джерарда, и он не успевает отставить стакан.              — Нет, спасибо, я не пью, — звучит глухо и жалко.              Билл опускает на него тяжёлый взгляд, под которым хочется сжаться. Стакан Джерарда всё равно наполняется до половины — Билл продолжает разливать виски остальным. Только стакан Майки остаётся не тронутым.              Донна первой поднимает виски над столом. Остальные подхватывают жест.              — Ну, выпьем за тех, кого сейчас с нами нет, — говорит она и смотрит прямо на Джерарда. — И за тех, кто не смог приехать.              Все взгляды сходятся на его пустой руке, но Джерард не берёт в руки стакан. Он замирает, понятия не имея, куда себя деть.              — Я, наверно, пропущу.              — Дорогуша, это неуважение, — Донна говорит мягко, но с нажимом. — К своей матери.              Слова бьют Джерарда слишком точно. Его брови невольно сходятся. Донна хмыкает, не меняясь в лице.              — Думаешь, ей бы это понравилось? — ещё один удар. Как пощёчина.              Маме бы не понравился ужасно-яркий макияж Донны, а не всё это. От одного запаха виски Джерарду уже плохо.              — Ты что, совсем не пьёшь? — искренне удивляется тётя Люси.              — Я не думаю, что это хорошая идея, — он говорит неуверенно.              Натужный вздох Билла проносится над ухом.              — Что за цирк за столом, — жёстко басит он, не поднимая голоса. — Ты мужик или кто?              Джерард смотрит на налитый виски как на приговор. Затем на Майки, ища хоть какую-нибудь опору, но тот молча пожимает плечами.              Никто не пьёт, пауза тянется.              — Мы не начнём без тебя, Джерард, — говорит Донна, не оставляя выбора.              Короткий вздох вырывается сам. Откажется — устроит сцену. Будет ещё хуже. Джерард неуверенно берёт стакан и делает глоток, не глядя ни на кого. Виски скоблит горло непривычной пряной горечью.              Стол снова оживает, а в груди Джерарда кусается чужое, липкое тепло. Слабак. Но Майки кивает ему почти незаметно, и Джерард не знает, что делать с его одобрением. Как и с давлением на его ногу с периодичностью раз в десять минут. Коротким, чтобы списать его на случайность: слишком мало места за столом. И слишком уверенным, чтобы в эту случайность поверить.              Стопа Джерарда остаётся приклеенной к полу — не отстраняется, но и не толкает в ответ. Он пытается понять, что это значит на молчаливом диалекте Майки. Если он и пытается что-то сказать, то они явно говорят на разных языках.              Стакан Джерарда почему-то никогда не пустеет. Всякий раз, когда он поднимает его со всеми и оставляет глоток на дне, кто-нибудь подливает недостаток. Так органично, что Джерард не замечает. А когда видит — его накрывает тихое смирение с неизбежным.              Он уже затянут в эту бесконечную спираль от тоста к тосту. От истории про предков республиканцев до поступления Майки в колледж.              Джерард удивлён, что Майки избегает участи попасть в алкогольную ловушку. Ему никто не наливает, никто не предлагает попробовать. Он просто медленно потягивает своё пиво, и наверно, Донна всё ещё видит его слишком юным для крепкого.              К гордому рассказу Билла о прадедах, которые кормили янки свинцом, Джерард начинает сам чувствовать недосказанность в стакане. Почему-то Майки замечает это раньше всех, протягивая ему горло бутылки быстрее, чем Джерард тянется к ней сам.              — Спасибо, — кивает он и тут же втягивается в диалог с Биллом. — Нет, искусство о войне не всегда про саму войну. Ну, оно может быть переосмыслением насилия, или памяти, или общества.       Джерард сам не замечает, как распаляется, его щёки кусает виски — они краснеют, а тепло под рубашкой уже не кажется ему чем-то плохим.              — Как у Кары Уокер, — активнее продолжает Джерард, уже увлекаясь. — Она выставлялась у нас и...              Билл перебивает его, фыркая с презрением.              — Эта твоя Кара вообще была на фронте? А ружьё держала? — его губы гнутся в злую усмешку. — Что женщина вообще может знать о войне?              Джерард смотрит на свою ладонь, которая однажды пожимала маленькую руку Кары Уокер. Тогда он был так взволнован, буквально на седьмом небе от счастья.              Он сам никогда не держал в руках ничего опаснее канцелярского ножа.              — Не... уверен, — признаётся он, сбившись.              — Даже Майки умеет стрелять, — Билл машет пятернёй к сыну. — Херово, но умеет.              Майки отзывается на имя. Поднимает голову без тени обиды.              — Я подстрелил зайца, — говорит он ровно.              На мгновение Джерард чувствует себя этим зайцем, убитым с двух выстрелов — взглядом Майки и подошвой его кеда, которая прижала к полу пальцы его ног.              Джерарду трудно представить Майки с оружием в руках.              — Мальчики скоро пойдут на оленя, — хвастается Донна, отвлекаясь от Люси лишь на секунду.       Вдруг Билл поворачивается к нему:              — Хочешь подержать ружьё? — и тут же встаёт из-за стола.              Джерард не успевает возразить. Это не было вопросом.              — Э-э, не стоит, я... — роняет он, наблюдая как Билл снимает ружьё с крючка над камином.              И выгружает его мёртвым грузом прямо в руки растерянного Джерарда. Пальцы рефлекторно обхватывают приклад, напрягаются под весом. Тяжёлое. Опасная тяжесть сковывает мышцы. Джерард смотрит на длинное дуло с опаской, словно один неправильный взгляд, одна неправильная мысль способна заставить его выстрелить.              — Смелее, парень, оно не заряжено, — Билл хлопает его по спине. — Давай, возьми его нормально. Как женщину.              Джерард кивает топорно и серьёзно. Обхватывает приклад, ведёт по гладкому дереву с уважением. Вторую ладонь холодит дуло. Удивительно, как в этом куске дерева и металла спит такая сила. И как легко она перетекает в руки того, кто его держит. Ружьё не жадничает.              Джерард чувствует эту силу. На ладони давит вес того, что он может им сделать.              Нос кеда Майки начинает давить на его щиколотку. Медленно, с нажимом он задевает край штанины Джерарда и ведёт выше, по голени. Лицо нечитаемое. Майки то поднимает глаза, то снова утыкается в еду. И его совсем не смущает ни Джерард с оружием в руках, ни отец с матерью на расстоянии вытянутой руки.              Палец Джерарда находит курок и слишком уверенно ложится на него. От спокойствия Майки уже перекашивает. И от его игр тоже. Хочется, чтобы он чуть-чуть испугался.              Ружьё разрешает ему быть грубым. Он косится на Майки тяжёлым взглядом.              — Убери ногу, — каждое слово — тихий злобный плевок. Никто, кроме Майки, не слышит.              Он хмыкает над тарелкой. Но убирает ногу, не сдерживая ухмылку. Довольный, гадёныш.              — Ну как тебе? Чувствуешь? — Билл заливается хохотом.              Джерард не совсем понимает, о чём он — о ружье или о том, как его сын только что водил ногой по его штанине. Но чувствует — да.              — Ага, наверно, — он протягивает ружьё обратно Биллу. В пальцах задерживается приятная тяжесть.              — Приезжай чаще, пойдёшь с нами на охоту, — Билл возвращает ружьё на гвоздь.              Джерард притягивает к себе стакан с виски. Делает большой, обжигающий глоток, не отрывая взгляда от Майки.              — Обязательно.              Никогда в жизни.              ****              Лестница оказывается коварнее, чем помнит Джерард. Гости стали разъезжаться только к полуночи, и к этому моменту Джерард потерял счёт глоткам. Виски начал брать с него плату.              Комната Майки находится на втором этаже, и туда так не хочется подниматься. Да и в принципе идти становится сложнее — ноги роняют Джерарда на ходу. Он бы с радостью остался спать в гостиной, где Донна суетливо убирает остатки праздника со стола. Но он идёт, выверяя каждый шаг, чтобы не полететь вниз.              Майки идёт за ним, как страховочный трос, которому Джерард совсем не доверяет.              Но лестница его жалеет, и вот перед Джерардом дверь в комнату, которую он не видел с того лета. Зазывает его приоткрытой щелью, но Джерард мнётся, от чего-то не решаясь сделать первый шаг. Майки опережает его, проскальзывая в своё убежище.              — Ты в порядке? — спрашивает он по ту сторону.              — Ага... — голос заторможен. Джерард двигается следом, закрывая за собой дверь.               Комната Майки встречает мягким светом настольной лампы и сырой прохладой. Окно открыто, слабый ветер играет с прозрачной занавеской. Джерард ведёт взглядом по шкафу-монументу в углу, по письменному столу, похороненному под учебниками и журналами. По обоям в цветочек, которые стыдливо прикрываются плакатом Alice in Chains. Смотрит на две кровати, на одной из которых когда-то спал Джерард. Раньше над ней висел крест — сейчас там пусто.       Джерард навзничь падает на матрас прямо в одежде и кроссовках.              Кровать тоже осталась такой же, какой была последним летом. Только в ту последнюю ночь было так душно, что Джерард спал под простынёй в одних трусах. Даже открытое окно не помогало. Когда была пора проваливаться в сон, он вдруг услышал с соседней кровати:              « Ты когда-нибудь целовался?»              Это был глупый вопрос.              «Да»              «С кем?»              А этот вопрос показался Джерарду странным. Он растерялся и, сам не понимая зачем, ответил:              «С девушкой», а затем добавил робкое: «Ну, и с парнем тоже было...».              Тогда молчание Майки весило тонну. От сонливости не осталось и следа.              «Я бы тоже хотел» — спокойный голос надрезал тишину.              «С парнем?»              Майки перевернулся на бок, лицом к лицу, и даже сквозь темноту Джерард почувствовал его взгляд. Прямой, как свет фар.              «Да»              В этом «да» было слишком много слов, чтобы найти на них ответ. Джерард выдавил лишь «Ложись спать» и на следующий день уехал обратно в Нью-Йорк. На два долгих года.              Оглядывая назад, Джерард понимает: правильные слова тогда были. Но сейчас они, кажется, уже никому не нужны.              Он лежит на спине, уставившись в потолок, но он не видит ничего, кроме размытых теней. Слышит шуршание ткани — рубашка соскальзывает с плеч Майки, ремень джинсов бьётся о деревянный пол.              Джерард закрывает глаза, борясь вязким с головокружением, и надеется просто побыстрее уснуть.              Но мягкие шаги держат его на границе сна. Майки ступает по полу босыми ногами к кровати Джерарда и садится на край матраса, к ногам. Джерард бросает взгляд на его округлое плечо и тут же отводит, будто обжёгся.              — Будешь спать в обуви? — интересуется Майки с едва заметной усмешкой.              — Да, — Джерард смотрит на медленно вращающийся потолок.              — Маме это не понравится.              — Похуй.              Но Майки уже аккуратными движениями стягивает его кроссовки. Один, второй, затем носки, следующей должно быть снимет и кожу — сухие ладони касаются подъёма, крепко оглаживают стопу и пятки, мозолистые от работы на ногах.              «Иуда», — думает Джерард, ловя взглядом выцветший след от креста на обоях.              — Хватит, — он слабо вырывается из его рук, подтягивая к себе колени.              Или, быть может, Майки просто позволяет ему это сделать, выпуская из лёгких долгий, терпеливый выдох. А затем вновь поднимается на ноги и теперь возвышается над пьяным Джерардом вытянутым силуэтом.              Его ладонь мягко опускается на напряжённую грудь, но Джерарда этим касанием придавливает к матрасу. Сердце глухо бьётся ему в ладонь, воздух застревает в лёгких.              — Убери руки, — тяжело выдавливает из себя Джерард.              Ладонь Майки не двигается с места.              — Не хочу.              — Убери, — давит он уже со злостью.              Майки позволяет себе издевательскую ухмылку.              — Не хо-чу.              Виски разжигает ярость в сжатой груди Джерарда. Он хватает его за руку и сдавливает тонкую кожу.              — Чего ты добиваешься?              Майки опускает взгляд на свои пальцы, которые лениво скользят по расстёгнутым пуговицам рубашки. Лицо задумчивое, уголки губ чуть приподняты, будто его коснулась какая-то приятная мысль.              — Проверяю, сбежишь ли ты снова, — спокойно произносит он, пробираясь пальцем под рубашку. — Или опять сделаешь вид, что не понял?              Джерард замирает всего на долю секунды. Слова Майки бьют его голову изнутри, но мозг отказывается даже думать об этом. Пальцы сильнее сжимают его запястье.              — Ты уберёшь руку или нет? — голос срывается выше, он почти огрызается.              Майки снисходительно смотрит на него сверху вниз.              — Нет, — встречается с хмурым взглядом Джерарда и спокойно добавляет: — Ты сам её держишь.              Прежде чем Джерард успевает осознать это, ладонь Майки приходит в движение и медленно спускается ниже по грудине к животу. Рука, в которую вцепился Джерард, находит ремень его джинсов и выжидающе останавливается на молнии.              Джерард отбрасывает его руку рывком.              — Ты в своём уме!?              Майки перехватывает его запястье с лёгким смешком. Пальцы лениво смыкаются.              — А ты?              Джерард не знает. Он чувствует только то, что чуждая ему ярость начинает кипеть и граничить с ненавистью к человеку, которого он когда-то считал родным.              В висках стучит, и теперь это не только от виски. Ему жарко и холодно, тошно и жутко. Чужой взгляд, чужие пальцы, чужое спокойствие. Бесит до скрипа зубов. То, как Майки смотрит на него, будто уже всё решил. Будто он знает, что будет дальше. Будто уверен, что Джерард не одёрнет руку.              И самое ужасное — Джерард правда не одёргивает руку. Он только смотрит на пальцы Майки, как на хомуты. Чувствует это тупое, вязкое напряжение в груди, в котором уже не разобрать злость или что-то ещё хуже.              Джерарда мутит.       — Ты отвратителен, — растерянно срывается голос.       — Тогда останови, — спокойно произносит Майки.              И наклоняется, просто медленно сокращая расстояние и собираясь сделать что-то непоправимое.              Нет.              Джерард вскакивает, хватает его за руку, дёргает на себя, и вот Майки уже под ним, бёдра зафиксированы, плечи вдавлены в матрас. Джерард всем весом держит его, будто если достаточно сильно сжать, Майки сам остановится.              — Да что, блять, с тобой не так? — хочет крикнуть он, но не может. Дома все спят.              Тонкая, мерзкая улыбка Майки не исчезает. В его глазах тлеет сладкая истома, от которой вяжет рот.       Лицо Майки в глазах Джерарда плывёт под гнётом виски и чего-то ещё, что Джерард не может озвучить даже в мыслях.              — Я не понимаю, о чём ты, — Майки чуть склоняет голову в бок, передразнивая тон Джерарда, и едва заметно двигает бёдрами. — А ты... понимаешь?              Бесит. Бесит. Бесит.              Джерард не понимает, как расстояние между ним и Майки исчезло. Понимает только желание стереть эту ухмылку. И грубо впивается в неё оскалом, почти промахиваясь.              И не находит сопротивления. Только пальцы, которые мгновенно вцепились в его затылок. Дёргается назад, но упирается в натяжение руки Майки, будто тот заранее знал, что Джерард попытается сбежать. Зубы держат его за губу, и Джерард резко перестаёт понимать, где «я» и где «он». Он стискивает зубы в ответ.       Они больше не люди, больше не рты — просто два грязных языка, сцепившиеся в не-поцелуе. Майки, который допустил, и Джерард, который позволил. Он не понимает, его кусают или он кусает. Или они просто трутся ртами, как голодные псы, которые забыли, зачем им зубы.              Не понимает, в какой момент его рука опускается на шею Майки. Жмёт его к матрасу и не понимает, когда напряжение под джинсами стало настолько невыносимым, и когда Майки успел обхватить его талию ногами, как капканом.       Джерард чувствует только злость, которая поднимается густой волной от кончиков пальцев и плещется внизу живота. И то, как Майки упирается своим твёрдым членом в его бедро.              Это злит его ещё сильнее. То, как бьётся артерия Майки под ладонью Джерарда, его грязные ногти и красные царапины от них. Злит то, как Джерард срывает с него боксеры и плюёт на собственные пальцы.              Джерарду кажется, что он вот-вот вырубится, когда чувствует дрожь чужой плоти изнутри. А когда сходит в него, сознание покидает его окончательно. Он двигается, и от неумолимых рывков бёдер леденеет позвоночник. Резкий звук столкновения вспотевшей кожи оглушает. Нежная, нетронутая кожа под коленями Майки, которую так отчаянно держит Джерард, жжёт ладони.              Майки так громко дышит, Джерарду хочется заткнуть ему рот. Майки принимает его, как бы принимал душ после тяжёлого дня. Будто слишком долго этого ждал.              Невыносимо.              Невыносимо улавливать в полумраке бледное лицо, изуродованное всепоглощающим принятием. Белые зубы, кромсающие кровавый уголок губы. Тонкую, прозрачную кожу, натянутую на кости груди. Тесный жар, который держит его подвешенным между отвращением и оргазмом. И взгляд, не отпускающий Джерарда ни на секунду.              Невыносимо узнавать в этом теле Майки.              Джерард хватает его за плечо и рывком переворачивает лицом в мятую наволочку. Не останавливается, чтобы не дать мыслям садануть изнанку черепа. Смотрит на безликую спину, крепко держит безликую талию напряжёнными руками.              Теперь Джерард не знает этого парня. Он просто оказался в его постели. Джерард перепил, это просто секс. Единственное, что должно иметь значение — измена любимой девушке, которая сладко спит в его квартире.              Это не Майки.              У этого незнакомца костлявая спина и лопатки, похожие на крылья, прорывающие пергаментную кожу. Его позвонки такие жёсткие, шея тонкая. От него пахнет сигаретами и кислым пивом, под его ногтями забилась грязь, очки слетели к изголовью кровати.              Это не Майки.              Джерард входит в него как промозглый ветер в лицо. Внутри жар, от которого размягчаются кости и плавится позвоночник.              Это не Майки.              Каменные пальцы Джерарда впиваются в его мягкие русые волосы на затылке.              Это не...              — Джи... — выдыхает он, и Джерард чувствует, как Майки сжимается вокруг него.              Джерард ненавидит это имя. Сейчас особенно. Он сжимает челюсть.              — Заткнись, ты разбудишь Донну, — шипит кто-то за Джерарда натянутым голосом.              Майки вздрагивает несколько раз, судорожно хватая воздух. И обмякает.              Этот же кто-то двигается последний раз, выходит и изливает свой стыд на незнакомую спину. С чувством, что каждая клетка тела умерла.              На долгую минуту мир перестаёт существовать — его поглотил звон в барабанных перепонках.              Джерард не замечает, в какой момент Майки поднялся с кровати. Как его тело, только что лежавшее белым пятном, стало пустым местом на простыни. Он неподвижно сидит, прислонившись виском к стене. Не смотрит. Просто не может.              Но краем глаза всё равно ловит силуэт Майки. Он медленно надевает очки и... улыбается. Джерард чувствует эту крохотную улыбку, как нож, приставленный к рёбрам.              Майки молча идёт к своей кровати босыми ногами. Она скрипит под его весом, когда он ложится и шуршит одеялом.              Глаза Джерарда зудят, внутри всё кричит так, что хочется заорать в голос. Хочется разбить себе голову о стену. Вырвать из себя то, что он только что сделал.       — Спокойной ночи, — звучит будничный голос Майки из темноты соседней кровати.              Джерард не отвечает. Падает на матрас. Простыня под ним мокрая, липкая, пахнет ими обоими. Он натягивает одеяло до подбородка, потом выше, сворачиваясь в жалкий комок. Прячется сам от себя, будто может стать маленьким и невидимым.              Голова кружится, в горле скоблит тошнота.              — Пожалуйста, заткнись, — выдыхает он в одеяло срывающимся всхлипом.              Майки дарит ему эту тишину. Джерарда вырубает резко, как ударом. Или милостью, которую он не заслужил.              ***              Как же раскалывается голова — первое о чём думает Джерард, когда просыпается от пьяного сна.              Боль врезается в его виски, заставляя жмуриться. Противный, незнакомый щебет птиц раздаётся за окном. Джерард едва разлепляет веки и не узнаёт эти стены. Почему он не в своей квартире, не на своей кровати. Почему не слышит привычного тихого сопения под боком.              Что, чёрт возьми, вообще произошло.              Взгляд находит пустую, заправленную кровать, и к боли резко присоединяется ледяное осознание. Сон испаряется мгновенно. Вместо него к горлу подкатывает тошнота и мерзко оседает на языке. Джерард вскакивает, но не рассчитывает силы и чуть не заваливается обратно. Боль снова бьёт по голове.              На прикроватной тумбе стоит заботливо оставленный стакан воды и мятый блистер обезболивающих.       Сука.              Джерард закрывает глаза. Жажда скребёт горло, но он просто не может заставить себя принять помощь от этого...              Сука. Сука. Сука.              Жажда пересиливает. Джерард набрасывается на стакан и льёт воду как в пересушенное русло реки. Звук глотков громко раздаётся в ушах.              Джерард вытирает рот рукавом вчерашней рубашки и замирает. Боится оглянуться на постель. Боится того, что расскажет ему сбитая простынь с тусклыми очертаниями пятен.              Вместо этого он тянется к кроссовкам, аккуратно придвинутым к ножке кровати, быстро натягивает их, не зашнуривая, и сбегает с места преступления.              Быстрее в душ, быстрее смыть с себя всё то, что жжётся под кожей, что липнет к одежде уродливыми пятнами и пахнет чужим телом. Горячая вода врезается в спину Джерарда, пока он скоблит себя жёсткой мочалкой до царапин.              Скоблит и стискивает зубы до боли. Из глаз бегут слёзы, Джерард хватает ртом влажный воздух и давит в глотке жалкий скулёж. Он не может закрыть глаза, ведь если закроет, то вспомнит то что хочет забыть навсегда. То, что теперь выжжено на нём клеймом.              Вода кончается. Джерард не понимает, сколько так стоял под душем. Полчаса. Час. Он выключает кран, слепо вытирается, одевается и быстро идёт собирать свои вещи.              Он больше не продержится в этом доме и минуты.              Но на первом этаже, прямо на лестнице его ловит Донна. В фартуке, с забранными наверх локонами и сигаретой в руке. Билла не видно, девочек тоже. Донна, кажется, пользуется моментом и затягивается прямо в гостиной, не выходя на улицу.              — Доброе утро, соня, — говорит она с лёгким упрёком в голосе. — Ты проспал завтрак.              Но тут её взгляд замечает сумку в руках Джерарда и тут же мрачнеет:              — Куда это ты собрался, молодой человек?              Джерард отводит взгляд. Как он может смотреть Донне в глаза после того, что сделал с её сыном? Она всё поймёт, как только заглянет в его стыдливые глаза, и повесит его распятым на заборе, как на кресте.              — Я, — сбивается Джерард, на ходу выдумывая самую неправдоподобную ложь. — Вызвали по работе... Мне нужно уехать, извините.              — В выходной? — Донна скептично выгибает тонкую бровь.              — Да, — он натянуто вздыхает, спускаясь дальше. — Желание начальства — закон.              — И что, даже не позавтракаешь? — Донна провожает его подозрительным взглядом.              — Не успеваю, простите, — Джерард не оборачивается. Он смотрит на дверь, будто та может ускользнуть у него из под носа. — В другой раз обязательно.              И слышит за своей спиной громкий вздох.              — Ладно, заверну тебе в дорогу. И позову Билла. Мы тебя проводим.              — Спасибо.              Джерард обхватывает ручку двери и наконец выбирается на волю. Тучи ушли на восток, на небе ни облачка. Солнце тусклым диском освещает крыши соседних домов. Воздух бьёт в лицо запахом скошенной травы и сигаретным дымом.              Джерард ловит горький запах, и его желудок скручивается, как от удара коленом. Не поворачивается, но замечает на перифрии длинную тень.              Майки стоит, облокотившись на перила веранды и неспешно тянет сигарету, смотря на дорогу.              В одно мгновение сердце Джерарда перестаёт биться. Он отворачивается и едва не бегом проходит мимо, утопая в мокрой зелени газона.              — Уезжаешь? — спокойный голос влетает в спину острой стрелой.              Джерард молчит. Судорожно достаёт телефон из кармана. Палец сам нажимает на контакт матери, и пока в ухо тянутся бесконечные гудки, ладонь сильнее сжимает лямку сумки. Беспокойные руки ищут ключи от машины.              На том конце провода что-то щёлкает, и раздаётся заспанное:              — Дорогой, девять утра, — недовольный голос мамы звучит как возвращение домой. — Что-то срочное?              Джерард чувствует, как слёзы вновь подступают к его глазам. Он делает вдох, но горло дрожит так, что все слова застревают под кадыком. Но кто-то маленький и сломленный так рвётся сказать ей:              Мама, забери меня отсюда.              Мама, я их ненавижу. Я ненавижу себя.              Мама, я изнасиловал Майки.              Пальцы наконец ловят ключи в кармане сумки. Джерард поднимает взгляд на машину и... замирает в ужасе.              — Джи? — в трубке висит тревожная пауза. — Всё в порядке?              Ком, застрявший в горле Джерарда, обрушивается вниз и прибивает его к месту.              Колёса его арендованной машины, ещё вчера обещавшей увезти его обратно в аэропорт, спущены до самой земли, и в каждом зияет безжалостная ножевая рана.              В Джерарде обрывается последняя надежда.              — Мам, — выдавливает он надтреснутым голосом. — Я задержусь.              — Что? — мама звучит окончательно проснувшейся. — Почему?              — Машина сломалась.              И сбрасывает звонок. Потому что слышать её дальше невыносим больно. Он застрял в этой адской дыре. Бог знает насколько. Наедине со своим грехом.              Дорога обратно в дом кажется настолько унизительной, что Джерард не поднимает головы, когда проходит мимо Майки. Он не сдвинулся с места. В руках сигарета, спина чуть ссутулена, взгляд устремлён куда-то вперёд.               Но Джерард всё равно видит перед глазами его улыбку. Тонкую, как нить. Довольную до тошноты.              Он толкает дверь рукой и, вновь переступая порог этого чёртового дома, слышит тихое и ласковое:              — Мама оставила тебе завтрак.