10 months

***

enhypen – 10 months

The Paper Kites – Bloom

Novo Amor – Anchor

SYML – Where's My Love

Vancouver Sleep Clinic – Someone to Stay

Hollow Coves – Coastline

Bon Iver – Holocene

Сынмин шёл по тропе, которая почти исчезла. Снег падал вчера, потом сегодня утром, и теперь всё было белым — деревья, земля, воздух. Даже звуки стали белыми. Глухими. Сынмин слышал только собственное дыхание и хруст под ногами — ровный, как метроном. Он нёс рюкзак. Тяжёлый. Внутри — еда на три дня, термос с чаем, сменные носки и записка от Минхо: «Верни его. Или не возвращайся». Сынмин улыбнулся краем губ, когда паковал вещи. Теперь, в лесу, улыбка стёрлась. Чан ушёл десять месяцев назад. Не скандально. Не с чемоданами у двери. Просто однажды утром его не было на кухне. Сынмин нашёл записку на столе: «Уехал в лес. Дом старый. Карта в ящике. Если захочешь — найдёшь». Он не поехал сразу. Думал — Чан вернётся через неделю. Потом через месяц. Потом перестал думать. Просто жил. Ходил на работу. Пил кофе, который теперь всегда был слишком горьким. Слушал, как Минхо молча ставит перед ним кружку и тоже молча уходит. Десять месяцев. Сынмин не считал. Просто знал, потому что на календаре в кухне обводил дни. Сначала ручкой. Потом карандашом. Потом просто смотрел на цифры и не мог заставить себя поставить новую. Теперь он здесь. Лес встретил его холодом. Не тем, от которого мёрзнут пальцы — тем, от которого сжимается грудная клетка и хочется дышать чаще, но воздух колючий, как хвоя, и он царапает горло. Дом старый. Сынмин знал о нём — Чан рассказывал. Дедовский охотничий домик в глубине заповедника. Печка, керосиновая лампа, вода из колодца. И тишина. Такая, что уши закладывает. Он вышел на поляну за час до заката. Дом стоял на пригорке — тёмные брёвна, снег на крыше, труба, из которой шёл дым. Тонкий, серый, он тянулся к небу и растворялся, не долетев. Сынмин остановился. Захотелось развернуться и уйти. Сказать себе: «Он жив. Дым идёт. Значит, всё в порядке». И уйти. Чтобы не видеть, как Чан похудел. Чтобы не спрашивать «почему». Чтобы не слышать ответ, который знал, но боялся услышать вслух. Ноги не послушались. Они понесли его к дому. Медленно. Каждый шаг — как сто страниц календаря, которые он не обвёл. Дверь была закрыта, но не заперта. Сынмин толкнул её плечом. Внутри пахло деревом, дымом и Чаном. Тот запах, который остаётся на подушке, когда человек встал раньше тебя. Сынмин вдохнул и чуть не закашлялся — горло сжалось. – Чан? Тишина. Потом шаги. Из комнаты, что справа. Чан вышел в проём двери. Он стоял в сером свитере, который Сынмин узнал — они покупали его вместе в прошлом году, до леса, до всего. Свитер растянулся, висел на плечах мешком. Волосы отросли — тёмные, ниже ушей, с сединой на висках, которой раньше не было. Лицо осунулось. Под глазами — тени, как после долгой болезни. – Ты пришёл, – сказал Чан. Не спросил. Констатировал. – Ты оставил карту. – Я думал, ты не воспользуешься. – Десять месяцев. – Я знаю. Они стояли друг напротив друга. Между ними — шаг. И десять месяцев. И лес за окном, который смотрел в стёкла, как чужой, равнодушный. – Ты похудел, – сказал Сынмин. – Ты тоже. – Я не ел. – Я тоже. Сынмин опустил рюкзак на пол. Звук показался слишком громким в этой тишине. – Можно остаться? – спросил он. – Ты уже здесь. – Я про ночь. Чан посмотрел на него. Долго. Так, что Сынмин почувствовал, как под взглядом нагревается кожа на лице. – Дом не мой, – сказал Чан. – Он деда. Ты можешь оставаться, сколько захочешь. – А ты? – Я никуда не уйду. Сынмин кивнул. Снял куртку, повесил на гвоздь у двери. Подошёл к печке — она гудела, выдыхая тепло. Протянул руки к чугуну. – Чай есть? – спросил он. – Травяной. Собран в августе. – Заваришь? Чан кивнул и ушёл в угол, где стоял стол с керосинкой. Сынмин смотрел, как он двигается. Медленно. Осторожно. Будто каждое движение требовало усилия. Как Чан берёт кружки — глиняные, грубые, ручной работы. Как наливает воду из чайника. Как его пальцы дрожат, когда он ставит кружку на стол. – Садись, – сказал Чан. Сынмин сел. Напротив. Так, чтобы видеть лицо. Чан сел напротив. Сжал кружку обеими руками. Не пил. Просто грел пальцы. – Почему ты не приехал раньше? – спросил Чан. – Думал, ты вернёшься. – А теперь? – Понял, что не вернёшься. Пришлось ехать самому. Чан усмехнулся — без радости. – Умный. – Не умный. Просто устал ждать. Слова упали между ними, как камешки в воду. Пошли круги. – Я не просил тебя ждать, – сказал Чан. – Ты оставил карту. – На всякий случай. – На какой? Чан молчал. Сынмин смотрел на его руки. Пальцы длинные, с ровными ногтями. На безымянном — след от кольца. Сынмин знал это кольцо. Они купили его пять лет назад на ярмарке. Серебро, тонкое, с гравировкой внутри: «Вместе». Чан снял его, когда уехал. Сынмин своё носил до сих пор. Теперь на пальце была белая полоска — кожа не загорала под металлом. – Я снял его на второй день, – сказал Чан, перехватив взгляд. – Пальцы опухли. Холодно было. – Врёшь. – Немного. Сынмин отпил чай. Травяной, горьковатый, с мятой и чем-то ещё. Лесным. Чан всегда умел заваривать чай так, что вкус оставался во рту часами. – Расскажи, – сказал Сынмин. – О чём? – Почему ты ушёл. Чан поставил кружку. Провёл ладонью по лицу — от лба до подбородка. – Я не знал, как быть рядом с тобой. – Что значит «не знал»? – Ты… слишком много для меня. Слишком яркий. Слишком громкий. Даже когда молчишь. Я перестал слышать себя. Только тебя. И мне стало страшно. – Страшно? – Страшно, что я растворюсь. Перестану существовать без тебя. А это неправильно. Сынмин слушал. Не перебивал. – Я думал, если уеду, то пойму, кто я без тебя. Найду себя. Стану целым. – И нашёл? Чан посмотрел в окно. За стеклом темнело. Лес уходил в сумерки, теряя очертания. – Нет, – сказал он. – Я понял, что целым не был никогда. А ты не делал меня меньше. Ты просто был рядом. И этого было достаточно. Но я понял это слишком поздно. – Не поздно. – Десять месяцев. – И что? Чан повернулся к нему. Глаза у него были тёмные, уставшие. Но в них что-то зажглось — маленькое, как искра от печки. – Ты не злишься? – Злюсь. – Почему не кричишь? – Потому что я десять месяцев пил горький кофе и спал на твоей половине кровати, вдыхая запах, который уже выветрился. Я прокричался там. В городе. В пустой квартире. Здесь не хочу. Чан моргнул. Опустил голову. Плечи его дрогнули. – Чан, – сказал Сынмин. – М? – Иди сюда. Чан поднял голову. Посмотрел. Встал. Обогнул стол. Сынмин подвинулся на лавке, освобождая место рядом. Чан сел. Не близко — оставил сантиметров десять. Воздух между ними был холодным, но Сынмин чувствовал чужое тепло кожей. – Я скучал, – сказал Чан. – По тебе. – Я знаю. – По тому, как ты дышишь во сне. Как ворочаешься и забираешь одеяло. Как говоришь «доброе утро» так, будто правда рад, что я проснулся. Сынмин смотрел на его профиль. На седину у висков. На прядь волос, упавшую на лоб. – Я тоже скучал, – сказал он. – По тому, как ты заправляешь волосы за ухо. Как хмуришься, когда думаешь. Как ставишь кружку на стол и водишь пальцем по краю, чтобы проверить, горячий ли чай. Чан повернул голову. Они смотрели друг на друга в упор. Близко. Так, что Сынмин видел расширенные зрачки, отражение лампы в них, крошечные морщинки у глаз, которых не было год назад. – Можно тебя коснуться? – спросил Чан. – Ты никогда не спрашивал раньше. – Раньше я был уверен, что можно всё. – А теперь? – Теперь боюсь. – Чего? – Что ты — сон. Что я проснусь, а тебя нет. И снова буду один. Сынмин взял его руку. Положил себе на щёку. Чужая ладонь была холодной, шершавой — лес, работа по дому, холодная вода из колодца. Сынмин прижался щекой к этим пальцам. – Я не сон, – сказал он. – Я здесь. И я никуда не уйду. Чан выдохнул — длинно, с хрипотцой. Его пальцы дрожали на щеке Сынмина. – Прости, – сказал Чан. – За десять месяцев. За молчание. За то, что заставил тебя искать меня в лесу. – Не извиняйся. – Почему? – Потому что я всё равно бы пришёл. Не сегодня — через год. Не через год — через пять. У тебя есть карта, а у меня — ты. Чан наклонился. Поцелуй был сухим, осторожным — губы коснулись губ, замерли. Сынмин не двигался. Ждал. Чан углубил поцелуй — медленно, неуверенно, как будто пробовал на вкус то, что боялся забыть. – Пахнешь, как лес, – сказал Сынмин ему в губы. – А ты — как дом. – Это хорошо? – Это лучшее, что я чувствовал за десять месяцев.

***

Они лежали на полу перед печкой. Сынмин притащил спальник — один на двоих, потому что второй Чан отдал кому-то из лесников. Расстелил поверх старого ковра, бросил подушку. Света было мало — только огонь сквозь чугунную дверцу и керосинка на столе. Чан лёг на спину, глядя в потолок. Сынмин — рядом, на боку, подперев голову рукой. – Ты смотришь, – сказал Чан. – Смотрю. – На что? – На твои руки. Чан поднял одну, повертел перед глазами. – Что в них? – То, как ты сжимаешь кружку. Как поправляешь волосы. Как гладишь меня по щеке. Я скучал по этим движениям. Чан опустил руку, положил на спину Сынмина — поверх футболки, на поясницу. – А я скучал по тому, как ты дышишь. Сейчас — часто, сбивчиво. Ты волнуешься. – Волнуюсь. – Чего? – Что ты снова уйдёшь. Пока я сплю. Чан повернулся на бок. Теперь они лежали лицом к лицу. Расстояние — ладонь. – Я не уйду, – сказал Чан. – Честно. – Обещаешь? – Обещаю. Сынмин провёл пальцем по его лицу — от виска до подбородка. Чувствовал щетину — Чан не брился несколько дней. Чувствовал родинку у уголка губ. Чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, нервный. Сынмин придвинулся ближе. Обнял — за шею, прижимая к себе. Чан выдохнул в его ключицу, и дыхание было горячим, влажным. – Я люблю тебя, – сказал Чан в его кожу. – Знаю. – Десять месяцев не перестал. – Я тоже не перестал. Они лежали так долго. Печка гудела, выдыхала тепло. Сынмин гладил Чана по голове — медленно, ритмично. Путал пальцы в тёмных волосах, находил седые, касался их бережно, будто боялся стереть. – У тебя новая седина, – сказал Сынмин. – Много? – Достаточно. – Не закрашу. – Знаю. Чан поднял голову. Посмотрел в глаза. – Сынмин. – М? – Я хочу… Он замолчал. Сынмин ждал. – Я хочу тебя. Прямо сейчас. Можно? Сынмин сжал его затылок. – Ты спрашиваешь? – Спрашиваю. – Можно. Чан поцеловал его — не как в первый раз. Глубже. Увереннее. Руки его скользнули под футболку Сынмина, касаясь живота, рёбер, сосков. Кожа горела под этими пальцами — холодными от лесного воздуха, шершавыми от работы. Сынмин помог снять футболку. Потом свою. Они остались в одних штанах — тёплых, флисовых, потому что в доме ещё не прогрелось. – Холодно, – сказал Чан, глядя на него. – Согрей. Чан провёл ладонями по его груди, плечам, шее. Не торопясь. Изучая. Будто пытался запомнить заново. – Ты не изменился, – сказал Чан. – Изменился. Ты просто забыл. – Не забыл. Я каждый день представлял тебя. И каждый раз — по-новому. Ты всегда был разным в моей голове. А сейчас — настоящий. И это лучше. Сынмин закрыл глаза. Чан целовал его живот — пупок, полоску волос ниже, край штанов. Пальцами расстегнул пуговицу, стянул ткань вниз. – Смотри на меня, – сказал Чан. Сынмин открыл глаза. Чан смотрел на него снизу вверх — с колен, с пола, при свете печки. Глаза его блестели. В них отражался огонь. – Ты красивый, – сказал Чан. – Ты тоже. – Я не про себя. Чан наклонился. Сынмин выдохнул, когда губы коснулись его члена — горячие, влажные. Чан брал в рот медленно, не торопясь. Язык обводил головку, скользил по стволу, дразнил. – Чан… – Тише. Чан впускал глубже, расслабляя горло, и Сынмин вцепился в его волосы, не зная — притянуть ближе или оттолкнуть. Было слишком хорошо. Слишком долго. Слишком десять месяцев. – Я сейчас, – выдохнул он. Чан отстранился. Встал на колени, вытирая губы. – Не торопись. – Ты сказал «смотри на меня», а сам не даёшь смотреть. – Смотри. Я здесь. Чан стянул с себя штаны. Член его был твёрдым, влажным на кончике, прижатым к животу. Сынмин смотрел — не отводил взгляд. – Иди сюда, – сказал он. Чан лёг сверху. Тяжесть его тела была правильной — тёплой, настоящей. Сынмин обхватил его ногами, притягивая ближе. – Смазка есть? – спросил Сынмин. – В рюкзаке. Карман. Сынмин потянулся, достал тюбик. Чан взял у него из рук, выдавил на пальцы. – Холодно будет, – предупредил он. – Плевать. Чан коснулся входа — осторожно, пальцем. Сынмин выдохнул, расслабляясь. – Скучал по этому? – спросил Чан. – По чему? – По тому, как ты принимаешь меня. – Скучал. – Я тоже. Чан вводил пальцы медленно — один, два. Сынмин сжимал его плечи, дышал в ритм. Печка гудела. За окном ветер качал деревья. – Готов? – спросил Чан. – Да. Чан убрал пальцы. Приставил член ко входу. Сынмин смотрел на его лицо — на прикушенную губу, на закрытые глаза. – Смотри на меня, – сказал Сынмин. – Как ты меня просил. Чан открыл глаза. Они смотрели друг на друга, когда Чан входил — медленно, миллиметр за миллиметром. Сынмин чувствовал, как наполняется, как тепло разливается по животу, как возвращается то, что было потеряно десять месяцев назад. – Всё? – спросил он. – Всё. – Хорошо? – Лучше, чем я помнил. Чан двинулся. Медленно сначала, плавно. Сынмин стонал тихо — в губы Чана, который ловил эти звуки, возвращал их поцелуями. – Громче, – прошептал Чан. – Лес не слышит. Только я. – Чан… – Я здесь. Он ускорился. Ритм стал глубже, жёстче. Сынмин выгибался, принимая, сжимая ногами, притягивая ближе. – Я сейчас, – выдохнул он. – Со мной. – Не могу. – Можешь. Сынмин кончил первым — молча, закусив губу, содрогаясь всем телом. Чан продержался ещё несколько движений и кончил следом, уткнувшись лицом в его плечо. Они лежали так долго. Печка остывала. За окном светало — небо над лесом серело. – Ты как? – спросил Чан. – Хорошо. – Не больно? – Нет. Только тепло. Чан поцеловал его в плечо. – Не уходи, – сказал он. – Даже если проснёшься раньше. Лежи. Жди. Я приготовлю завтрак. – Обещаешь? – Обещаю. Сынмин закрыл глаза. Чан обнял его крепче, укутывая спальником, прижимая к себе. – Я люблю тебя, – сказал Чан в его макушку. – Знаю, – ответил Сынмин сквозь сон. И провалился в тишину.

***

Сынмин проснулся от запаха. Чай. Травяной, с мятой и чем-то лесным. И хлеб — Чан, наверное, нашёл в запасах старую буханку и поджарил на печке. Он открыл глаза. Чан сидел на корточках перед печкой, помешивая что-то в кружке. Волосы его были влажными — он, кажется, умывался снегом. Свитер тот же, серый, растянутый. – Ты смотрел, как я сплю? – спросил Сынмин. – Нет. – Врёшь. – Немного. Чан обернулся. Улыбнулся — впервые за десять месяцев так, чтобы глаза участвовали. – Завтрак готов. – Что именно? – Чай и хлеб. Больше ничего нет. – Хватит. Сынмин сел, натянул футболку. Чан подал кружку, сел рядом. – Ты уедешь сегодня? – спросил Чан. – А ты? – Я спросил первый. Сынмин отпил чай. Горький, горячий. – Не знаю, – сказал он. – А ты хочешь, чтобы я уехал? – Нет. – Тогда зачем спрашиваешь? – Боюсь, что ты захочешь. Сынмин поставил кружку. Повернулся к Чану. – Слушай меня, – сказал он. – Я пришёл сюда не для того, чтобы забрать тебя. И не для того, чтобы остаться. Я пришёл, потому что ты оставил карту. Потому что десять месяцев я ждал. Не звонка. Не сообщения. Не возвращения. Я ждал знака. И ты дал его — когда написал адрес на клочке бумаги и положил в ящик. Я не знаю, что будет дальше. Может, я уеду сегодня. Может, через неделю. Может, останусь навсегда. Но сейчас я здесь. С тобой. И это всё, что имеет значение. Чан смотрел на него. Глаза его стали мокрыми. – Ты не изменился, – сказал он. – Изменился. Просто ты начинаешь замечать. Чан рассмеялся — коротко, горлом. – Я люблю тебя, – сказал он. – Я знаю. – Я правда люблю. – И я правда знаю. Сынмин взял его за руку. Сплел пальцы. – Пей чай, – сказал он. – Холодный будет хуже. Чан кивнул. Поднёс кружку к губам. За окном падал снег — крупный, медленный. Он ложился на крышу, на деревья, на тропу, по которой Сынмин пришёл вчера. Сынмин смотрел на снег и думал о том, что дороги назад не будет. Не потому что он решил остаться. А потому что понял: десять месяцев — это не срок. Это пауза. Тире между «было» и «будет». И он сам решает, что писать дальше. Чан сжал его пальцы. Сынмин сжал в ответ. – Оставайся, – сказал Чан. – Надолго? – Навсегда. Сынмин посмотрел на него. – Ты уверен? – Уверен. – А лес? – Лес никуда не денется. Сынмин кивнул. – Тогда остаюсь. Но только если ты научишь меня топить печку. Чан усмехнулся. – Договорились. Они допили чай. За окном продолжал падать снег. Сынмин думал о том, что у них впереди — много времени. И тишина. И лес, который смотрит в окна, как старый друг, который всё видел, но никому не расскажет. – Чан, – сказал он. – М? – Спасибо, что оставил карту. – Спасибо, что нашёл. Сынмин улыбнулся. И остался.

***