Когда мы были молоды

Десять дней. Десять дней прошло с того момента, как стены Playtime Co. впитали в себя больше крови, чем за всю историю ее существования. Десять дней, как замолкли последние крики, как стих последний выстрел, как последний выживший сотрудник навсегда покинул это место — или не покинул, смотря кого считать выжившим. Десять дней, как Прототип сделал то, что планировал, возможно, годами. Час радости. Ироничное название для того, что произошло на самом деле. Радости не было. Была боль, была ярость, была месть, которая захлестнула фабрику кровавой волной, не щадя ни виновных, ни случайно оказавшихся рядом. Прототип не разбирал, кто есть кто. Он просто уничтожал все, что двигалось. Все, что напоминало ему о тех, кто над ним издевался и подвергал пыткам. Поппи сидела на полу в одном из разрушенных цехов. Она не помнила, как оказалась здесь. Последние десять дней слились в один бесконечный, серый день, в котором не было ни утра, ни вечера, ни сна, ни бодрствования. Ничего, кроме тишины. Она думала о Часе радости. Воспоминания приходили обрывками — красное на сером, крики, которые перекрывали даже вой сирен, чьи-то глаза, широко распахнутые в последнем ужасе, чьи-то руки, тянущиеся к ней, умоляющие о помощи, которую она не могла дать. Поппи закрыла глаза. Она не плакала. Слез не было. Была только огромная, бесконечная пустота. Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Полдня. Время на фабрике умерло вместе с людьми. Оно больше ничего не значило. А потом она почувствовала. Это было неуловимое ощущение. Чье-то присутствие, чей-то взгляд, который упирался ей в спину. Кто-то был здесь. Кто-то смотрел на нее. И она знала кто. Поппи не обернулась. Она продолжала сидеть, глядя прямо перед собой, на разбитое окно, за которым чернело пустое ночное небо без единой звезды. — Ты висишь на потолке. — наконец хрипло сказала она. — Позади меня. Как всегда. Сверху, откуда-то из темноты, донесся звук — что-то среднее между фырканьем и тихим смешком. Механическим, искаженным, но все же узнаваемым. — И как ты догадалась? — раздался в ответ низкий мужской голос с легкой хрипотцой, которая появлялась всякий раз, когда 1006 не хотел показывать истинные эмоции. Поппи горько усмехнулась. — Ты всегда так делаешь, когда не знаешь, с чего начать разговор. Залезаешь на потолок, висишь вниз головой и наблюдаешь. Думаешь, я не замечала? Все эти годы. Ты висел надо мной, как… — она запнулась, подбирая слово. — Как летучая мышь. За спиной послышалось тихое шевеление. Металлические ноги перебирали по потолку, издавая едва слышный скрежет. — Я так не делаю. — голос Прототипа стал выше, почти обиженным и детским. Но Поппи знала эту игру. — Делаешь. — сказала она спокойно. — Делаешь всегда. Когда ты злишься, то начинаешь царапать пол когтями. Когда ты нервничаешь, то перебираешь пальцами, а когда не знаешь, что сказать, то лезешь на потолок, потому что так ты чувствуешь себя в безопасности и сверху тебя не достать. Тишина. Потом снова шевеление. На этот раз громче, будто Прототип замер на мгновение, а потом расслабился. — Откуда ты… — начал он, но не закончил. — Я тебя знаю. — Поппи наконец обернулась. Она сидела на полу, задрав голову, и смотрела вверх. Прототип действительно висел на потолке, вцепившись в бетон всеми шестью ногами, а руки свободно свисали вниз. Лицо с неизменной широкой улыбкой было обращено к ней. Колокольчики на шутовской шляпе тихо звякнули, когда он чуть наклонил голову. — Ты хотел меня видеть. — сказала Поппи. Это был не вопрос. Прототип молчал. Его желтый зрачок бегал, перескакивая с одной детали ее лица на другую, будто он искал хотя бы маленький намек на то, что она боится его. Но Поппи не боялась. Совсем. Она устала бояться. — Чего ты хочешь? — спросила она. Прототип не ответил, продолжая висеть вниз головой. Поппи отвернулась первой. Она снова посмотрела в разбитое окно, на пустое небо, в котором не было ни звезд, ни луны, ничего, кроме бесконечной черноты. — Если ты пришел добить меня, — сказала она. — Давай быстрее. Я устала ждать. Скрежет когтей по бетону. Прототип отцепился от потолка и тяжело спустился вниз, почти бесшумно коснувшись ногами пола. Он не стал подходить ближе. Остановился в нескольких метрах от нее, сложив длинные руки на груди, и смотрел. — Я не за этим. — спокойно ответил он. — А зачем тогда? — Поппи даже не повернулась. — Ты уничтожил все и всех. Зачем я тебе? Я просто еще одна игрушка в твоей коллекции, которую ты можешь стереть в порошок, если захочешь. — Если бы я хотел, ты была бы уже мертва. — жестче ответил Прототип. — И ты это знаешь. — Знаю. — Поппи кивнула. — Поэтому и спрашиваю. Чего ты хочешь? Прототип замолчал. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу с почти незаметным скрежетом. Длинные руки, сложенные на груди, подрагивали. Кончики когтей касались туловища, выбивая едва слышный ритм. Поппи уловила этот звук и усмехнулась. — Ты нервничаешь. — сказала она. — Перебираешь пальцами. Прототип замер. Когти застыли. — Я не нервничаю. — Нервничаешь. — Поппи наконец повернулась к нему лицом. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на него снизу вверх. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Прототип. Я знаю твои привычки. Я знаю, когда ты злишься, когда ты боишься, когда ты… — она запнулась. — Когда ты не знаешь, как сказать то, что хочешь. Прототип молчал. Желтый зрачок сузился, превратившись в тонкую щелку. — Ты ничего обо мне не знаешь. — сказал он с плохо скрытой обидой. — Знаю. — повторила Поппи. — Потому что я такая же, как ты. Меня тоже создали здесь. Меня тоже заперли. Меня тоже превратили в то, чем я не хотела быть. Она поднялась на ноги. Это далось ей нелегко. Она сидела слишком долго, ноги затекли, и в коленях противно хрустнуло. Но она выпрямилась, встала в полный рост, и теперь смотрела на Прототипа почти на равных. Он был выше, конечно, намного выше, но она не чувствовала себя ниже. — Ты пришел ко мне. — сказала она. — Не я к тебе. Значит, я здесь главная. И я задаю вопросы. И первый вопрос: что тебе нужно? Прототип долго смотрел на нее. Так долго, что Поппи уже начала думать, не уйдет ли он просто так, не ответив, не сказав ни слова, не объяснив, зачем вообще явился сюда посреди ночи, через десять дней после того, как устроил кровавую бойню. А потом он все же решил заговорить: — Я… И Поппи сорвалась на крик. — Ты?! Ты?! Ты смеешь приходить ко мне после того, что сделал? Ты смеешь стоять передо мной и пытаться что-то сказать? Ты убил их! Всех! Ты уничтожил фабрику! Ты устроил резню, и теперь… Теперь ты приходишь ко мне и начинаешь с «я»? Что ты хочешь сказать? Что ты сожалеешь? Что ты не хотел? Что все это было ошибкой? Она замолчала, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, в глазах защипало, но слез не было. Только гнев, боль и все то, что она копила в себе десять дней, выплеснулось наружу, обжигая, разрывая изнутри. Прототип не двигался. Он стоял, опустив руки, и смотрел на нее. Зрачок погас почти полностью. Осталась только тусклая, едва заметная точка. — Ну и что ты хочешь от меня услышать? — спросил он. — Что мне жаль? Поппи смотрела на него, и где-то глубоко внутри, под слоем гнева и боли, прорастало что-то холодное, до ужаса похожее на понимание. Ему не было жаль. И никогда не будет. Она медленно опустилась обратно на пол, села, обхватив колени руками, и уставилась в пустоту. — Уходи. — тихо сказала она. — Просто уходи. Прототип не ушел. Он стоял в нескольких метрах от нее. Поппи сидела, глядя в пустоту. Она чувствовала его присутствие. Он не двигался, но она знала, что он все еще здесь. Она всегда знала, когда он рядом. Это было шестое чувство. — Я сказала тебе уйти. — повторила она, не поднимая головы. Прототип молчал. Только колокольчики на его шляпе чуть слышно звякнули то ли от сквозняка, то ли от того, что он сделал едва заметное движение. — Ты не хочешь, чтобы я уходил. — наконец сказал он. — Если бы хотела, ты бы ушла сама. Поппи подняла голову. — Куда мне идти? — спросила она. — Фабрика закрыта. Все входы заблокированы. Снаружи никого нет, кто захотел бы сюда сунуться. Я заперта здесь. Как и ты. Как и все мы, кто остался. Она горько усмехнулась. — Мы в одной клетке, Прототип. Только ты эту клетку создал сам. 1006 опустился на пол, подогнув под себя ноги. Он был так близко. Ближе, чем когда-либо за последние годы. — Я не хотел, чтобы ты пострадала. — сказал он. — Не хотел? — Поппи снова усмехнулась. — Ты убил всех. Всех, кто был на фабрике. Сотрудников, охранников, уборщиков… Даже тех, кто просто пришел на работу в тот день, не зная, что происходит. — Они были частью этого. — голос Прототипа стал жестче. — Все они. Каждый, кто работал здесь, знал, что происходит. Знал про эксперименты. Знал про нас. И ничего не делал. — А ты делал? — Поппи подалась вперед. — Ты думаешь, что ты герой? Что ты отомстил за всех нас? За меня? За тех, кто погиб в этих стенах? Она встала, подошла к нему почти вплотную. — Посмотри на себя. — сказала она дрожащим голосом. — Посмотри, что ты сделал. Ты не освободил нас. Ты просто превратил эту фабрику в братскую могилу. И теперь мы сидим здесь, в грязи, в крови, в одиночестве, и… И ничего не изменилось. Мы все так же заперты. Только теперь нас стало меньше. Прототип молчал. Зрачок был тусклым, и Поппи вдруг поняла, что он не знает, что ответить. Впервые за все время, что она его знала, он не понятия не имел, что сказать. Она отступила на шаг, снова села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. — Помнишь, как все было раньше? — мечтательно спросила она. — До того, как все это началось. До экспериментов. До Часа радости. До того, как мы стали… Этим. Она посмотрела на свои кукольные руки. — Когда мы были молоды, — продолжила она. — Казалось, что жизнь была такой прекрасной. Красочное чудо. Помнишь? Прототип не отвечал, но Поппи видела, как его когти чуть скребут по бетону. Та самая привычка, которую она знала так хорошо. Он нервничал. Или, может быть, вспоминал. — Я помню. — наконец ответил он. — Я помню, как ты смеялась. Как ты бегала по коридорам, как боялась темноты, и я… Я сидел рядом с тобой, пока ты не засыпала. Поппи замерла. Она не ожидала, что он скажет это. Не ожидала, что он вообще помнит такие мелочи. — Я скучаю по старым временам. — продолжал Прототип все тише. — Когда небо было голубым. Когда я мог видеть его из окна своей комнаты. До того, как меня заперли здесь, внизу, под землей. Он поднял голову, посмотрел на разбитое окно, за которым чернела пустота. — Я скучаю по долгим ночам, проведенным с тобой. По лету, когда мы были вместе. По моему родному городу… Хотя он никогда не был моим по-настоящему. Поппи смотрела на него. Внутри что-то дрогнуло. Она не хотела этого. Не хотела чувствовать жалость к нему — к тому, кто убил стольких. Но она не могла не видеть, что он говорит правду. Что он действительно скучает. Что он действительно помнит. — Ты изменился. — сказала она. — Ты был другим. До того, как стал… Этим. — Я всегда был этим. — Прототип посмотрел на нее в ответ. — Просто раньше я это скрывал. Я притворялся, что могу быть нормальным. Но это была ложь. Ложь, которую я рассказывал себе, чтобы не сойти с ума. Он ненадолго замолчал. — А теперь я перестал притворяться. — добавил он. — И посмотри, что из этого вышло. Поппи покачала головой. — Ты мог выбрать другой путь. — сказала она. — Ты мог… Мы могли… — Что? — перебил он. — Сбежать? Спрятаться? Притворяться дальше, что мы не монстры? Он подался вперед, нависнув над ней, но Поппи не отступила. — Посмотри на нас сейчас. — сказал он. — Все так по-другому, не правда ли? Раньше мы были невинными, а теперь… Он не договорил. Поппи смотрела на него, и вдруг поняла, что они оба просто два сломленных существа, которые пытаются выжить в мире, который их создал, а потом выбросил. Он выбрал месть. Она выбрала… Что она выбрала? У нее не было выбора. — Я скучаю по океану. — тихо сказала она. — Хотя никогда его не видела. Только на картинках. Папа обещал, что когда-нибудь мы поедем к океану. Все вместе. Ты, я, он… — Не надо. — резко перебил ее Прототип. — Не надо про него. — Почему? — Поппи посмотрела ему в лицо. — Потому что ты его убил? Потому что ты не можешь простить его за то, что он сделал с тобой? — Он сделал меня этим! — Прототип ударил ногой по полу, и бетон под ним треснул. — Он превратил меня в чудовище, запер в этой клетке и делал вид, что любит! Он пел мне колыбельные по ночам, а днем ставил эксперименты! — Он любил тебя. — сказала Поппи. — По-своему. Как умел. — Любил? — Прототип невесело усмехнулся. — Если это любовь, то я не хочу знать, что такое ненависть. Поппи замолчала. Она смотрела на него и вдруг подумала о том, о чем не смела думать все эти годы. О том, что было до. До того, как стены фабрики стали тюрьмой и как их тела перестали быть человеческими. — А ты никогда не думал, — тихо сказала она. — Как бы все сложилось, если бы мы… Не стали этим? Прототип не ответил, только нервно скреб когтями по бетону. — Если бы мы остались людьми. — продолжала Поппи, глядя в пустоту перед собой. — Выросли. Как обычные дети. Что бы тогда было? — Я не хочу об этом думать. — раздраженно ответил 1006. — Какая разница? Жили бы обычной жизнью, ходили в школу, ссорились из-за глупостей, взрослели, старели и умерли, в конце-то концов. Что тут думать? Он отвернулся. Поппи увидела, как напряглись его плечи. — Все равно ничего хорошего. — добавил он. — Люди отвратительны. Мы бы стали такими же или даже хуже. — А я думаю, — Поппи не обратила внимания на его тон. — Что мы были бы счастливы. Прототип резко повернул голову. Желтый зрачок сверкнул. — Счастливы? — Да. — Поппи кивнула. — Папа водил бы нас в парк, мы ели мороженое, смотрели мультики по вечерам. Он бы читал нам сказки перед сном и пел колыбельные. — Хватит. — угрожающе произнес Прототип. — … И мы бы не боялись темноты, потому что он был рядом. — Поппи продолжала говорить, не останавливаясь ни на секунду. — И он бы гордился нами. Нашими успехами в школе. Нашими друзьями. Нашими… — Я сказал, хватит! Прототип ударил ногой по полу. Бетон под ним раскололся. Осколки разлетелись в стороны, ударились о стены, оставив на них глубокие царапины. Поппи не вздрогнула. Она смотрела на него спокойно, хотя внутри у нее все сжималось от холода, который исходил от его слов. — Ты ничего не понимаешь. — голос Прототипа дрожал впервые за все время, что Поппи его знала. — Ты никогда не понимала. — Тогда объясни. — сказала она. — Объясни мне. — Он любил тебя. — негромко ответил он. — Всегда любил только тебя. Поппи нахмурилась. — Что? Нет, это не… — Не перебивай. — Прототип поднял руку так, что когти сверкнули в тусклом свете. — Ты думаешь, он относился к нам одинаково? Думаешь, он нас обоих любил? Он сделал шаг вперед, и Поппи инстинктивно отступила. — Я был всего лишь тестовым образцом. Тем, на ком проверили, работает ли технология. Понимаешь? Поппи молчала. Она не могла говорить. В горле застрял ком, который не давал сделать вдох. — Он не хотел меня воскрешать. — продолжал он все более громко и отчаянно. — Он хотел воскресить тебя. Ты умерла, и он… Он обезумел от горя. Он был готов на все, чтобы вернуть тебя. На любые эксперименты. На любые жертвы. Прототип снова шагнул вперед, и Поппи снова отступила. Теперь уже до стены, некуда было дальше. — А я… — голос Прототипа сорвался. В нем смешались десятки различных голосов. — Я был просто… Просто расходным материалом. Тем, на ком он отрабатывал технологию, чтобы потом применить ее на тебе. — Это неправда. — прошептала Поппи. — Папа не мог… — Не мог? — Прототип надрывно засмеялся. — А кто, по-твоему, придумал эксперимент 1006? Кто лично наблюдал за каждой стадией моего превращения? Кто?! Поппи закрыла глаза. Она не хотела этого слышать. Не хотела знать. Но голос Прототипа проникал сквозь закрытые веки, сквозь сжатые уши, сквозь все, что она пыталась выстроить между собой и правдой. — Он смотрел на меня и видел тебя. — сказал Прототип уже тише. — Каждый раз, когда он смотрел на меня, он видел тебя. Твои глаза. Твою улыбку. Твои рыжие кудряшки. И я… Я никогда не был собой в его глазах. Я был всего лишь твоей тенью. Поппи наконец открыла глаза. — Я не знала… — сказала она. — Я правда не знала. — Знала. — Прототип покачал головой. Колокольчики на шляпе жалобно звякнули. — Знала, но не хотела себе в этом признаваться. Потому что если бы ты призналась, тебе пришлось бы понять, что все это время ты была для него важнее. — Я не просила его об этом. — ответила она. — Я не просила меня воскрешать. Я не просила превращать тебя в… — Знаю. — перебил Прототип. — Знаю, что не просила. И это самое худшее, потому что ты ни в чем не виновата. Ты просто была той, кого он любил. А я был тем, кого он использовал. Он отвернулся. Поппи увидела, как его плечи начали мелко, едва заметно дрожать. — Прости меня. — сказала она. Тот замер. — За что? — За все. Прототип молчал долго. Так долго, что Поппи уже начала думать, не ушел ли он, как делал всегда, когда не хотел продолжать разговор. Но он не ушел. Совсем наоборот. Он медленно повернулся к ней. — Это не твоя вина. — сказал 1006. — Никто не выбирает, кого любить. Даже Эллиот. — А ты? — спросила она. — Ты… Ты меня ненавидишь за то, что папа любил меня больше? — Нет. — ответил он. — Я не ненавижу тебя. Я ненавижу его за то, что он сделал с нами обоими. Прототип протянул руку. Поппи не отшатнулась. Напротив, она осторожно взяла его за коготь. — Мы не должны были стать этим. — сказала 1007. — Ни ты, ни я. — Но стали. — ответил Прототип. — И назад дороги нет. — Значит, будем жить с этим. — Поппи посмотрела ему в лицо. — Вместе. — Вместе. — повторил он. Тихий звон колокольчиков разнесся по цеху. Поппи, которая не слышала этой мелодии уже очень долгое время, вдруг поняла, что, сама того не заметив, начала напевать ту самую колыбельную, которую Эллиот пел им обоим перед сном. — Спой мне. — попросил Прототип. Поппи кивнула, а затем тихо, почти неслышно запела ту самую песню, которую они оба помнили с детства. Ту, которую Эллиот пел им, когда они были молоды. Когда жизнь казалась такой прекрасной. Красочным чудом. Прототип закрыл единственный глаз и, возможно, впервые за долгие годы, ему показалось, что он снова стал тем мальчиком, который верил, что его любят.

***

Когда мы были молодыми, такими молодыми, Нам жизнь казалась чудом, красочным и неземным. Скажи, ты помнишь то, как все вокруг было без грез? Прекрасным, ярким, светлым, как любовь до слез. Когда мы были молодыми, как время шло легко, Как просто все казалось, небо было высоко. Невинным, бесконечным был тот дальний светлый путь. Взгляни на нас сегодня — мы успели все вернуть? Не правда ли, не так ли? Не собрать осколки больше. И вот мы на седьмых от счастья небесах, Одни под звездами, в своих мирах. Мы знаем, что наделали, и знаем, кто мы есть. И даже когда время улетит за облаками, Мы будем помнить все. Всегда. Веками. Я так скучаю по старым дням, по небу голубому, По ночам по долгим, когда я верил в доброту родному дому. По лету я скучаю, потому что были мы тогда — одно, По океану, волосам, упавшим на лицо… По тем мгновениям живым, что были до черты, Оглядываясь в прошлое, навсегда должны мы были там остаться. Теперь на седьмом от счастья небе и под звездами, Мы знаем, что свершили, и нас не спасут мосты за нами. И даже когда время побежит, как конь по чисту полю, Мы будем помнить все — и нашу радость, и боль свою и волю. Как были молоды, как жизнь была светла без фальши, То красочное чудо… Помнишь? Это было наше. Когда мы были молодыми, как время шло легко! Как просто все казалось, небо было высоко! Невинным, бесконечным был обещанный нам путь. Взгляни на нас сегодня — не собрать осколки больше. Все по-другому так, не правда ли? Не отыскать ту суть. И пусть время ушло, нам его не вернуть. И пусть мы стали теми, кто забыл когда-то свой путь. В пустоте тишина, мы с тобою молчим. Но я сквозь слезы слышу: «Брат, ты у меня один». И даже когда время навсегда замрет… Мы будем помнить все… Вперед.