Давай проживём ещё один день в ненависти?

***

Давай проживем еще один день в ненависти?

Только ненависть может нас с тобою спасти

Ты тоже хочешь убить меня, не пизди

Но я убью тебя первым, сколько может тебе везти?

***

Осколки фарфора разлетелись по кафелю. В воздухе всё ещё витал тот звон — резкий, окончательный, ставящий точку в очередном бессмысленном споре. Я смотрел на свои ноги в паре сантиметров от осколков и чувствовал странную пустоту. Почему это происходит? Я задавал этот вопрос потолку, стенам, трещинам на обоях. Но ответом была лишь тишина, прерываемая его тяжелым, рваным дыханием. Почему нельзя просто всё это прекратить? Собрать вещи. Выйти за дверь. Сменить номер. Удалить из памяти эти четыре года, ставшие за последний месяц длиннее вечности. Как же всё это меня достало. — Хватит, — мой голос сорвался на шепот, когда кричать уже не осталось сил. — Умоляю, остановись. Хватит. Я поднял голову. Он стоял напротив, прислонившись к дверному косяку. Его грудь вздымалась, волосы были в беспорядке, а в глазах… в этих глазах горело что-то пугающее. Это было безумие пополам с отчаянием. Где тот человек, который успокаивал, когда всё было отвратительно, который обещал, что мы справимся со всем вместе? Где та нежность, от которой плавилось сердце? Теперь там было лишь безумие. — Я прошу, не делай этого снова, — я всхлипнул, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Снова. Снова. Снова… Я закричал на него, выплескивая всю ту горечь, что копилась. Меня всё так заебало. Эта бесконечная война, в которой нет победителей, только двое израненных пленных. Он сделал шаг вперед, наступая прямо на острый фарфор. Послышался хруст. Он не поморщился, хотя я видел, как на белых осколках проступила алая кровь из его стопы. Он подошел вплотную, схватил меня за плечи и притянул к себе так резко, что у меня перехватило дыхание. Его лицо было близко к моему. Глаза — холодные, чужие, лишенные искры той любви, за которую я так отчаянно цеплялся. — Ты хочешь уйти? — прохрипел он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. Я хотел сказать «да». Мой разум кричал «да». Но тело предательски замерло в его хватке. Он коснулся моим лбом своего, и я почувствовал, как его дрожь передается мне. Ненависть между нами была такой густой, что её можно было кромсать ножом без остановки. Но именно она, эта яростная, удушающая эмоция, была единственным, что всё еще связывало нас. Без этой ненависти мы бы просто исчезли. Стали бы никем друг для друга. А это казалось страшнее любых побоев и криков. Он горько улыбнулся, и эта улыбка была похожа на оскал. — Завтра мы, может быть, умрем от этой боли, — прошептал он прямо в мои губы, обжигая их своим дыханием. — Но сегодня… Давай проживём ещё один день в ненависти? Я зажмурился, чувствуя, как его пальцы сильнее впиваются в мою кожу. — Да, — выдохнул я в ответ, проклиная себя. — Ещё один день. Я знал, что завтра на полу будет новая разбитая тарелка. Но пока мы ненавидели друг друга так сильно — мы всё ещё были вместе. И это было нашим общим, персональным адом.