безбоязненные буквы

стив родился крошечным; синий сморщенный комок без сердцебиения — вот таким сара увидела его впервые. пожилая медсестра поджала губы, ее сухое «соболезную» звучало не теплее, чем «и ради этого я провела на ногах рядом с тобой двенадцать часов?». она уже несла младенца на стол — сара не знала, обмыть или измерить и сразу выбросить — когда споткнулась. и тогда стив подал голос — тонкий, жалобный, но вполне отчетливый, недовольный писк. легкие раскрылись, сердце заработало. сара про себя назвала это чудом. впоследствии жизнь как будто насмехалась над ней за эту мысль. стив собрал все младенческие болячки, как по учебнику. сосед роджерсов, мистер джонс, коренастый рыжий мужик с раскатистым глубоким смехом, который доводил стива до истерики, любил говорить, что, «отстрелявшись» в младенческом возрасте, стив будет крепышом. стив крепышом не стал. ни в год, ни в два, ни в три. ползал он вяло, говорил слабо, еле слышно. прежде, чем научился ходить прямо, сначала передвигался, перебирая всеми четырьмя конечностями по полу. сара смотрела на эту картину со смесью ужаса и тоски. собственный сын напоминал ей не то обезьянку, не то душевнобольного. сын соседки, миссис барнс, в год уже вовсю бегал и сшибал углы, его только успевали ловить. стив уставал, казалось, от глубокого дыхания. и болел каждый сезон. то слабее, то сильнее. расход на лекарства превышал все мыслимые деньги, которые сара могла принести в дом. она залезала в долги, наступая на горло своей гордости и совести. «господь посылает тебе испытания, сара» — величественно говорил святой отец. когда сара обессиленно рыдала у бет, своей подруги, на кухне после рассказа о том, что у стива опять идет горлом сукровица, бет, гладя ее по голове, вдруг многозначительно посмотрела на банку мышьяка, которую хранили в домах, спасаясь от крыс. сара перевела на ее полное веснушчатое лицо заплаканные глаза и отшатнулась. казалось, за одну только мысль о подобном врата ада должны были поглотить ее в ту же секунду. но кухонька осталась целой и невредимой, как и сама бет с ее многозначительно поднятой светлой бровью. сара закрыла рот рукой и затрясла головой. слезы потекли обильнее. бет просто греховодница. она неверующая, циничная и лишенная божьего страха, повторяла себе сара, кутаясь в шаль по дороге домой. бет толкает тебя на преступное дело, шептала она одними губами, но никак не могла отделаться от мысли, что если бы стива не было, ей не пришлось бы пропадать целыми днями в прачечных, наблюдая, как ссыхаются и трескаются руки, как пальцы превращаются в красные ошметки. впервые, сложив руки для молитвы, сара роджерс задумалась о том, а был ли стив желанным ребенком. она не спала всю ночь, ощущая себя грешницей хуже марии египетской. утром, наблюдая, как стив, раскачиваясь, несет полное ведро воды, а его позвоночник торчит, как горная гряда, сара нашла в себе силы умилиться. он поставил чайник, убрал челку со лба сосредоточенным движением, свойственным всем детям его возраста, и обернулся. его светлые ясные глаза озарились улыбкой, когда он увидел ее. аккуратно спустившись на пол с табуретки, он засеменил к ней, почти не шатаясь и не спотыкаясь. схватил за юбку и вжался лицом в ее колени. сара машинально накрыла его круглую маленькую голову всей ладонью. его волосы были больше светлые, чем рыжие — пошел в отца. в тот день сара дала себе клятву, что забудет дорогу к дому бет. а потом произошло это. стив начал отказываться выходить на улицу и играть с ребятами. он забивался в угол и мотал головой, а когда сара расспрашивала его, он начинал плакать. посчитав, что у стива играет детское упрямство, сара выставила его за дверь. солнечный свет и свежий воздух рекомендовались всеми врачами как профилактика болезней. но не профилактика побоев. стив вернулся домой еще хуже зареванным, в порванной одежде и с синяками по всему телу. соседские боббинсы, здоровяки крупнее его раза в три, что-то с ним не поделили. сара так и не поняла, что стало причиной ссоры и дальнейших побоев. стив слег на следующий день. его хрупкое здоровье было подорвано и истерикой, и тычками, и простудой, когда его прицельно толкали в лужу и не давали оттуда выбраться. сара вздохнула, поставила воду, подготовила компрессы, помолилась марии. рутина заботы о больном ребенке приводила мысли в порядок. причесываясь вечером, она обнаружила у себя первые седые волосы. и в тот же миг сара осознала со всей ясностью, что годы ее собственного здоровья и сил подходят к концу. ежедневная работа без отдыха в конце концов убьет ее. стив никогда не станет большим и сильным. он вырастет, да — тут сара вновь с горечью вспомнила сына миссис барнс, замечательного, розовощекого, озорного мальчика, который уже сейчас начал разбивать девичьи сердца — но он никогда не будет ни высоким, ни достаточно сильным, чтобы работать в доках или на заводе. ему останется только путь ученого или мелкие подработки, которые никогда не принесут достаточно денег. сара прекрасно понимала, что ей в жизни не накопить на университет, а стиву не хватит здоровья учиться там непрерывно. ее взгляд бездумно блуждал по комнате, пока не упал на пустую бутылочку из-под сиропа от кашля. надо докупить… значит, нужно отложить с покупкой обуви… но если занять у боббинсов… нет, не дадут, а если и сподобятся, будут смотреть свысока… мол, помогли нищей вдове… тогда бет?.. стоп. страшная, но тихая мысль шевельнулась на краю сознания. а что, если не докупать сироп? мышьяк не понадобится. цианид не понадобится. стив разразился новым приступом мокрого кашля, и сара медленно развернулась на стуле. ей буквально ничего не надо делать. сироп только продлит мучения, продолжал шептать тот голос. пилюли, компрессы — стив ведь мучается. он еще маленький мальчик, он не успел нагрешить. господь примет его в свои объятия, и стив никогда больше не будет ни кашлять, ни задыхаться, ни падать в обмороки. все, что нужно делать — это ничего не делать. сара положила обе руки на прикроватный столик, дожидаясь, пока приступ кашля утихнет. из транса ее вывел стук в дверь. сара пошла открывать, только когда стук не прекратился. на пороге стоял очаровательный мальчик барнсов с толстой книжкой, которую он зажимал подмышкой и постоянно поправлял, когда она выползала. он поднял на сару светло-серые глаза, вежливо поздоровался и робко спросил, можно ли ему увидеть стива. сара ответила не сразу. она смотрела на его розовую нежную кожу без болезненного румянца, на его круглые крепкие плечи, на пропорциональные ноги, на которых он нетерпеливо переминался, и мерно вздымающуюся грудь — похоже, он торопился откуда-то. — проходи, — сказала она, не узнавая свой голос. мальчик учтиво поблагодарил и забежал внутрь. его звонкий голос притих в крошечной комнатке стива. когда сара прислушалась, она поняла, что тот читает стиву вслух. дружба этого чудесного ребенка с ее мальчиком была для нее в равной степени загадкой и подарком. благодаря барнсу-младшему ее стив подвергался куда меньшему количеству тычков и пинков. они о чем-то постоянно шушукались, делясь секретами, смеялись, выдумывали свои собственные миры, читали друг другу вслух. рядом с джеймсом стив на некоторое время становился обычным ребенком, просто чуть слабее здоровьем. сара закрыла глаза и ушла к себе в комнату. больше она не помышляла о том, чтобы перестать лечить своего сына.

***

то, что в стива не влюблялись, не значило, что он ни в кого не влюблялся. очаровательная мэри часто подвергалась насмешкам из-за того, что ее отчим был пятым по счету. за ее честь стив бросался в драки три месяца. в середине четвертого, подбадриваемый баки, он, краснея, запинаясь и едва не теряя сознание, протянул ей свой рисунок. на листе бумаги была изображена она — в какой-то из особенных моментов, избранных больным любовью разумом. мэри посмотрела на него удивлённо, потом сердито. — гребаный маньяк! — крикнула она и толкнула стива в грудь. силы она вложила немного, но худощавому роджерсу было довольно. он рухнул, как подрубленное дерево, ошарашенный, оглушенный и контуженный окриком, как оплеухой. подскочивший баки впервые не смог вступиться за друга. он не имел права бить девочек. воспитание не позволяло ему обозвать ее, хотя язык чесался напомнить мэри, кем ее считает половина класса. баки ничего не мог поправить, и это резало его, как ножом. той ночью стив плакал и кашлял так, что спина ходила ходуном. роджерс отказывался от любой помощи и хриплым голосом гнал друга от себя прочь. баки не обижался. ему самому хотелось плакать от того, что ничем не может починить разбитое сердце. он набирал воды, делал компрессы, ставил чай три раза и окончательно разлохматил себе бережно уложенную мамой челку. он не оставил стива до прихода тети сары. потом она выставила его за дверь, потому что на дворе стояла глубокая ночь. дома у барнсов было шумно. бекка снова не поделила что-то с мелкими, они недовольно пищали и с порога кинулись просить у баки сочувствия, заступничества и вообще разрешения конфликта именно в их, да-да, в их пользу. баки поморщился и обошел их. отец прикрикнул, мол, а ну не брезгуй младшими. пришлось взять на руки самого слюнявого и плаксивого. бекка показала баки язык, махнула косичкой и гордо утопала на кухню к миссис барнс; жаловаться, какие мальчишки поголовно дураки и как она ни в жизнь не выйдет ни за кого замуж. мелкий на руках баки залил ему соплями весь воротник. вечер был окончательно испорчен. выспаться не получилось, так как следующим днем было воскресенье, а значит, и утренняя служба. баки, позевывая, уныло влезал в воскресный пиджачок. голова пухла от недовольных воплей мелких, которые упрямо не хотели надевать тугие колючие чулки. ныла бекка, которой завязали слишком туго косички. отец на кухне тайком от матери опрокинул в себя стопку. утер губы рукавом и молча показал баки кулак. баки и сам бы с удовольствием заныл и начал топать ногами, если бы ему за подобное не влетело бы по полной программе. в храм они, как водится, опоздали. строгая, прямая фигура сары роджерс была на своем законном месте, а рядом с ней… торчала блондинистая голова поменьше. баки проморгался. нет, стив сидел рядом со своей матерью. изредка он сморкался в большой носовой платок, стараясь производить как можно меньше шума. баки садится так, чтобы краем глаза можно было увидеть друга. вид у стива… нездоровый. никто бы не удивился, обнаружив это; но баки знает лучше. он видел стива больным много раз, охваченным разными болячками, и сейчас он чувствует, что стива мутит не просто от лихорадки или синусита. стива мучает осознание собственной никчемности, которое нападает на него всякий раз после того, как очередная симпатичная и вроде толковая девчонка даст ему от ворот поворот. баки незнакомо это чувство, но он знает стива. он знает, что стив бичует себя, знает, что сару угнетает болезненность сына, знает… баки много чего знает, и баки много над чем думает, поэтому пропускает момент, когда нужно хором сказать «аминь» и получает отцовский воспитательный подзатыльник. баки послушно говорит второе «аминь» и продолжает тревожно разглядывать острый профиль друга. взгляд у стива невидящий, стеклянный. сара настояла, чтобы он был здесь. она считает — как, в общем-то, и весь их ирландско-эмигрантский квартал — что господь посылает испытания, и господь же приводит «заблудших агнцев» обратно к себе. страдайте, и да будет вам спасение. блаженны вы, егда… баки считает решение господа немножечко несправедливым — заключить дух такой силы в настолько тщедушном теле. чем стив провинился? баки перебирает тонкую потрепанную книжицу, которую сунула ему мать. «перечень грехов, которые следует исповедовать», ну и скука. баки нужно читать эту тягомотину вслух. мелкие не слушают, бекка отвлекается и скучает. один баки вынужден вникать в эти поганые буквы. «не убивать с оружием или руками или камнем или палками или иным другим способом ближнего своего…» — боббинсам показать бы, вот удивятся. баки приходится читать эту книжку от корки до корки, потому как других книжек в доме нет. сколько бы он ни вчитывался, он не мог найти греха, за который можно было так сильно наказать стива роджерса. наоборот, стив — один из самых благочестивых людей, которых знает баки, притом, что стив тайком не верит в бога. за это его частенько поколачивают. но стив сам выглядит как ангел, пусть все и отказываются это признавать. больше смерти баки боится сделать что-то не так; опорочить стива так, чтобы он отвернулся от баки раз и навсегда. что сделают с ангелом, который не верит в бога? баки узнает ответ слишком рано. в одно душное глухое утро отец стоит на крылечке, смоля сигару. от него все еще немного тянет спиртом — мать выставила его на улицу, пока моет бекку и мелких. баки уже вымыт и уже копается в пыли. стив рядом с ним; он что-то задумчиво и сосредоточенно чертит в песке. рисунок похож на маленькую карту боевых действий. остальные то носятся в догонялки, то ищут палки, чтобы сделать винтовки. баки наклоняет голову, почти соприкасаясь лбами со стивом. тот улыбается, глядя исподлобья, и лицо его такое глупое, что баки хрюкает от смеха. он поднимает глаза и сталкивается с тяжелым взглядом мистера барнса. зажатая между его губ сигара дотлевает, как фитиль. светлые, но уже начавшие заплывать от возраста и алкоголя глаза смотрят на баки пристально, придавливая к земле. баки хочется спрятаться, как он делал в глубоком детстве, когда отец, еще красивый и полный сил, замахивался на беременную беккой маму. мистер барнс выбрасывает сигару и зовет всю их стайку за собой. он прикрикивает на третьего боббинса, который мешкает. стив переглядывается с баки. они оба чувствуют неладное. мистер барнс приводит их на пустырь, куда мальчишкам вроде них обычно нельзя и куда мальчишки вроде них страстно желают попасть. они даже восхищенно переговариваются, поняв, куда именно ведет их мистер барнс. стив расцветает улыбкой, и баки на душе становится легче. но мистер барнс останавливается возле большой ямы, куда обычно сбрасывают металлолом. здесь он зажигает новую сигару и втягивает дым. — смотрите, — говорит он, кивая подбородком вниз. все заглядывают. в горле баки встает острый ком. краем глаза он видит, что отец не сводит с него глаз. на дне ямы лежит мертвый человек. лицо его залито кровью так сильно, что черт не различить. руки разломаны, одна нога вывернута под неестественным углом. одежда на нем порвана как-то неряшливо, кусками, словно ее сдирали когтями или зубами. баки присматривается внимательнее. — да-а… — говорит мистер барнс. — это педик джонс. педик джонс, катается эхом по голове баки. тот самый дальний родственник джонсов, которые живут по соседству от роджерсов — судя по белому лицу стива, он тоже об этом вспомнил. тот самый дальний родственник, который не захотел прятаться, и рассказал о своем постыдном секрете, о своем грехе, о своей болезни. болезнь нужно лечить, так мама учила баки. для всякой болезни есть лекарство… кроме этой. эту болезнь не вылечишь ничем. эта болезнь как проказа, от нее нужно избавляться. поэтому джонс-старший во всеуслышание отказался от этого своего дальнего родственника; избил в пыли, как собаку. баки и стив сами не видели, им рассказали это в достаточно ярких красках, чтобы представить, как грузный джонс-старший с перекошенным от ярости лицом пинками переворачивает длинное нескладное тело. — вот что будет со всеми педиками, — глухо, с отвращением говорит мистер барнс, — вот что должно с ними быть. баки тошнит. а потом отец заставляет каждого из них плюнуть на труп джонса-младшего. не плюет только стив. у него идет носом кровь, и он падает в обморок. баки тащит его на себе до дома, и взгляд отца лежит на плечах, как бетонный блок. уже потом, когда джонса-старшего подкашивает его сердечная болезнь вкупе с язвой желудка, когда его приходится поддерживать, чтобы он не рухнул с крошечных ступенек своего домишки, баки случайно узнает, что тот мертвый джонс был его единственным сыном. эта новость, не самая впечатляющая сама по себе, почему-то чешет ему голову изнутри, чешет до тех пор, пока не выливается в «а что, если бы стив…». отказалась ли бы от него тетя сара? сама мысль о том, что стив будет лежать на дне той ямы, скрюченный, избитый, с носом, вмятым в лицо, продирает баки холодными мурашками по рукам. а потом он думает — а с чего бы это стиву роджерсу лежать на дне той ямы для педиков? он же не педик. он же не такой, как… тут баки обрывает себя и машинально закидывает в рот сигару, пусть ма и ругает его на чем свет стоит, голося, что он совсем как его беспутный отец и закончит так же. как ни иронично, в яме. только той, что возле бара; обобранный до нитки, с ножом в спине и в дрова пьянющий.

***

тетю сару боялись все. она была истовой католичкой, но кары божьей боялись меньше, чем сурово сдвинутых тонких бровей миссис роджерс. когда она слегла, все знали, к чему это ведет и как потом это назовут в госпитале. не старая еще в общем-то женщина угасала на глазах. в один день, когда барнсы навещали ее, баки задержался на работе, а потому пришел последним, когда и родители, и сестры уже ушли. он рассказал пару баек, болтая о том о сем, желая отвлечь сару от причины, по которой он был здесь. он оборвал себя, когда ее холодная и твердая — совсем как у стива — рука сжала его. — джеймс, — она никогда не называла его баки. — что ты чувствуешь к моему сыну? баки открыл рот, чтобы механически рассказать про их со стивом на веки вечные дружбу, но осекся. до него дошла формулировка. сара не просила подтвердить то, что знали все. она просила правду. на смертном одре последним желанием сары роджерс была правда. и баки не мог ее обмануть. он сглотнул и физически почувствовал, как с его щек сходит краска. — я… люблю его, тетя сара, — еле слышно сказал он. лицо миссис роджерс оставалось неподвижным долгие секунды, а потом озарилось тихой, искренней улыбкой. она закрыла на несколько секунд глаза и кивнула каким-то своим мыслям. — хорошо. значит, мой стив не будет один. — конечно, не будет! ма и джонсы обязательно… — нет, — оборвала его сара тихим, но железным голосом и посмотрела так, как умели только роджерсы: упрямо и с немой угрозой стоять на своем, даже если весь мир рухнет. — ты, джеймс. ты не оставишь его одного. это все, о чем я прошу тебя. даже если вы не сможете рассказать правду никогда — стив не должен остаться один. вот в чем был самый главный страх бесстрашной сары роджерс — что ее маленький, больной стив останется в совершенном одиночестве. горло баки сжалось, когда он прошептал «я обещаю, тетя сара. стив не будет один». стив. не будет. один. стив… не будет… один… стив… стив… не будет… один… стив… фраза была похожа на протокол, и потому не вызвала в солдате никакого противоречия. он мог и не помнить лицо куратора, который эту директиву дал. личность никогда не была для гидры приоритетом. «стив не должен быть один» — что ж, исходя из этого протокола, протокол «убить» в отношении стивена гранта роджерса ака капитана америка отменяется. в силу вступает протокол «вести наблюдение» и протокол «защищать» при необходимости в отношении того же лица. капитан америка удивился, обнаружив солдата в своих апартаментах. он был уверен, что закрыл дверь. как будто закрытые двери могут спасти от солдата. солдат провел зрительную инспекцию капитана. капитан был не в порядке. он хромал на одну ногу, по ребрам расплывался большой кровоподтек. солдат сощурил глаза и указал на травмы. — необходима госпитализация. — что? а, это… нет, я в порядке. оно заживет в ближайшие часа два. солдат посмотрел капитану в глаза. — три… — пошел на уступку роджерс. — к утру я точно буду как новенький. — неприемлемо, — отрезал солдат и ткнул пальцем себе за спину. — сидячее положение, спина прямая. — баки, — попытался протестовать роджерс. солдат замер на несколько секунд, проводя церебральную рекогносцировку. протокол «не должен оставаться один» (трактовать как комбинацию под-протоколов «вести наблюдение», «защищать при необходимости» и «поддерживать физическое благополучие») исходил не от объекта, а от куратора. следовательно, объект не обладает приоритетным правом приказов. проще говоря, можно игнорировать. он аккуратно ткнул объект в больное ребро, и, когда тот охнул и отшатнулся, подсечкой уронил на требуемое место. затем солдат перехватил ногу для дальнейшего анализа. мешалась штанина, так что солдат ее оторвал. — баки! — воскликнул объект, прикрывая почему-то пах. солдат не собирался бить его туда. солдат вообще не собирался его бить. умом объект очевидно не блистал. судя по входному отверстию, в бедро воткнули нож. рана была глубокая, но не смертельная. сосуды либо не были повреждены, либо разрыв уже затянулся. нога, вывернутая под неестественным углом; штанина старая, оборванная… воспоминание заставляет нахмуриться. в глубине личности солдата шевелится первобытный страх — та самая его часть, которая не поддается рационализации, та самая часть, которая испытывает неприятные эмоции, та самая часть, которая… из транса его выводит голос объект- стива. он осторожно касается кончиков металлических пальцев. — баки… баки, все хорошо. я в порядке. солдат возвращает взгляд к ране. она действительно уменьшилась в размерах за то время, пока воспоминания терзали его дырявый мозг. он медленно разжимает пальцы. спустя много-много воспоминаний и много-много месяцев солдат смиряется с тем, что он — баки. потом баки смиряется с тем, что он был зимним солдатом. единственное, с чем он не смиряется, так это с неуёмным характером стива роджерса.