Повитуха Рода

Будильник на тумбочке — артефакт маггловского происхождения модели «рассветный жаворонок», подаренный Гермионой на позапрошлое Рождество с формулировкой «чтобы ты наконец начал вставать, как цивилизованный человек» — издал особенно мерзкую трель. Гарри Поттер, не размыкая глаз, нашарил его ладонью и сжал с той молчаливой яростью, с какой обычно душат низзлов, забравшихся в мантию-невидимку. Пластик жалобно хрустнул, но смолк. Сознание возвращалось нехотя, слоями — как старая краска на фасаде дома №12 по площади Гриммо. Сначала пришло ощущение тяжести в правом плече. Последствия позавчерашнего рейда на склад контрабандистов в Лютном переулке, где какой-то не в меру ретивый волшебник запустил в него Остолбеней такой силы, что Гарри пробил спиной ящик с соплохвостами. Соплохвосты, к счастью, оказались дохлыми — редкий случай, когда ингредиенты для зелий не представляют опасности. Плечо, впрочем, оценило иронию слабо. Затем прорезался слух. Тишина в доме на Гриммо, №12 была особенной — густой, пыльной, с едва уловимым эхом, словно здание всё ещё помнило шаги безумной Вальбурги Блэк и затаило дыхание. Гарри давно привык к этой акустической клаустрофобии, но иногда — особенно по утрам, на границе сна и яви — ему казалось, что дом шепчет ему в спину фамильные проклятия. В тридцать (ну ладно, в двадцать девять с половиной) Гарри Джеймс Поттер выглядел ровно так, как и должен выглядеть человек, десять лет прослуживший в Аврорате и дослужившийся до кресла главы не по блату — блат, прямо скажем, был, но его давно перевесили показатели раскрываемости и три шрама, не считая основного, — а исключительно потому, что никто другой не соглашался разгребать это дерьмо за такие деньги. Он сел на кровати и потянулся к очкам. Круглые стёкла в тонкой золотой оправе — компромисс между «я тот самый мальчик-который-выжил» и «я взрослый мужчина, ведущий переговоры с Визенгамотом». Гермиона, разумеется, выбирала. Гарри до сих пор не был уверен, что золото — его цвет, но спорить с Гермионой Грейнджер в вопросах имиджа было себе дороже. Однажды он попытался — и закончилось это трёхчасовой лекцией о семиотике визуального восприятия в магическом сообществе. В доме пахло чаем. Это означало, что Кричер пребывал в фазе «мрачного обожания». Домовой эльф, чью лояльность Гарри завоёвывал годами — методом проб, ошибок, нескольких антикварных медальонов Блэков и абсолютного невмешательства в процесс уборки, — теперь относился к хозяину с той специфической формой преданности, какая обычно встречается у старых дворецких в готических романах. Кричер ворчал. Кричер ругался себе под нос. Кричер демонстративно переставлял чашку на три сантиметра левее, если считал, что Гарри поставил её недостаточно эстетично. Но чай заваривал безупречный. — Хозяин изволит поднять своё бренное тело с постели. — проскрипело из угла, — Кричер принёс завтрак. Кричер также взял на себя смелость напомнить, что сегодня пятница, а это означает визит юного хозяина Тедди, и если хозяин Гарри планирует снова кормить мальчика маггловской пиццей из картонной коробки, то Кричер умывает руки. В буквальном смысле. Прямо в раковину. Гарри усмехнулся, натягивая домашнюю мантию — старую, аврорскую, с протёртыми локтями, но чудовищно удобную. — Доброе утро, Кричер. Спасибо. Я позвоню Андромеде после завтрака. Кричер фыркнул. Фырканье означало: «Хозяин говорит разумные вещи, но Кричер не намерен поощрять его надеждой на стабильность». Гарри спустился на кухню. Гриммо, №12 за последние годы претерпел метаморфозу, сравнимую разве что с той, что случается с маггловскими домами после капитального ремонта в передаче «Квартирный вопрос». Гарри вычистил отсюда большую часть тёмных артефактов (остальное, как выяснилось, пряталось по тайникам, о существовании которых он даже не подозревал), вытравил запах вековой плесени и даже осмелился перекрасить стены в гостиной. Портрет Вальбурги Блэк он, разумеется, не тронул — тот намертво прирос к стене вечным проклятием, и все попытки снять его заканчивались трёхдневной мигренью у исполнителя и диким хохотом самой старухи. Гарри смирился. Повесил поверх портьеру с заглушающим заклинанием и научился жить с осознанием, что в его доме есть соседка, которая ненавидит его чуть меньше, чем магглорождённых, но всё равно очень, очень сильно. На кухне его ждал идеально сервированный стол: чайник под стазисом, тосты, мармелад, яйца-пашот (где Кричер раздобыл рецепт — загадка) и свежий номер «Ежедневного пророка». Гарри сел, развернул газету и тут же пожалел. «ПОТТЕР-СПАСИТЕЛЬ: НОВЫЙ ВИТОК В РАССЛЕДОВАНИИ ТЁМНЫХ АРТЕФАКТОВ. МИНИСТЕРСТВО БЕССИЛЬНО?» Заголовок кричал жирным шрифтом, под ним красовалась фотография, где Гарри выходил из Министерства с выражением лица человека, который только что провёл четыре часа в допросной с гоблином, отрицающим очевидное. Автор статьи, некая Рита Скитер, упражнялась в риторике: «Неужели Спаситель магического мира, чья слава давно угасла, пытается реанимировать карьеру громкими, но бессмысленными рейдами? Источники, близкие к Аврорату, сообщают...» Гарри отложил газету. Аппетит не пропал — он давно научился завтракать под аккомпанемент клеветы, — но настроение подпортилось. «Источники, близкие к Аврорату». Ну да. Как же. Он сделал глоток чая. Эрл Грей, бергамот, идеальная температура. Кричер действительно был гением. Мысли потекли в привычное рабочее русло. Сегодня пятница. В Министерстве — сокращённый день формально, но для главы Аврората это означало лишь то, что к вечеру накопится столько же бумаг, сколько и в полный, только времени на них будет меньше. К тому же из отдела учёта магических артефактов прислали очередное уведомление: Визенгамот в рамках кампании по «деконтаминации старых родовых гнёзд» требует провести инвентаризацию дома Блэков на предмет незарегистрированных тёмных предметов. Формулировка «деконтаминация старых родовых гнёзд» принадлежала перу какого-то особо рьяного бюрократа и пахла серой и политическими интригами за версту. Гарри подозревал, что истинная цель — не столько безопасность, сколько попытка наложить лапу на фамильные ценности старых семей. Но формально он был владельцем дома Блэков, а значит, должен был подчиниться. Ирония судьбы: он, Гарри Поттер, мальчик из чулана под лестницей, теперь отвечал за сохранность наследия одного из древнейших и темнейших родов Британии. Взгляд упал на часы. Десять утра. Через час нужно быть в Министерстве, подписать три кипы пергаментов, затем — встреча с главой отдела по связям с гоблинами (ещё одно удовольствие), а вечером — забрать Тедди от Андромеды. И где-то между всеми этими пунктами нужно найти того, кто проведёт инвентаризацию дома Блэков. Штатные артефакторы Министерства были вариантом очевидным и отвратительным. Они придут, перероют всё, изымут половину под предлогом «потенциальной опасности» и впишут в отчёт формулировки, от которых потом не отмыться. Гарри нужен был кто-то компетентный, независимый и — что немаловажно — умеющий держать язык за зубами. Он допил чай. Полез в ящик стола за листом пергамента. Вариант был только один. И этот вариант носил фамилию Малфой. Гарри взял перо, обмакнул в чернила и вывел аккуратным, совершенно не аврорским почерком: «Малфой, есть работа в доме Блэков. Плачу тройной тариф Аврората, если поможешь не сдать в утиль что-то, что может взорвать пол-Лондона. Г. П.» Он перечитал написанное. Хмыкнул. Драко Малфой. В школе — заноза в заднице. После войны — фигура сложная, двойственная, но неотвратимо встроенная в магический истеблишмент. Они виделись регулярно на совещаниях, обменивались скупыми кивками, иногда — сухими профессиональными комментариями. Малфой консультировал Аврорат по тёмным артефактам уже четвёртый год, и Гарри вынужден был признать: он хорош. Чертовски хорош. И ни разу не дал повода усомниться в своей лояльности. Кроме того, дом Блэков был связан с Малфоями кровными узами — Нарцисса приходилась Вальбурге племянницей, кажется, или что-то в этом роде, Гарри никогда не мог запомнить все генеалогические хитросплетения чистокровных. Так или иначе, у Малфоя был и профессиональный, и личный интерес. Гарри свернул пергамент, вызвал школьную сову — старую, облезлую, но надёжную — и отправил послание. Затем встал, потянулся, чувствуя, как хрустнуло многострадальное правое плечо, и отправился одеваться. Впереди был длинный день. Где-то на третьем этаже, за портьерой с заглушающими чарами, портрет Вальбурги Блэк проснулся и начал что-то злобно бормотать про «мальчишку, который осквернил обитель благородного рода». Гарри привычно не обратил внимания.

***

Если жизнь Гарри Поттера в доме на площади Гриммо напоминала обжитой, но всё ещё слегка враждебный организм, то существование Драко Люциуса Малфоя в восточном крыле Малфой-мэнора можно было охарактеризовать одним словом: анахронизм. Мэнор — некогда величественное поместье, видевшее и пышные приёмы при свечах, и тёмные ритуалы в подвалах, и заседания Пожирателей Смерти за обеденным столом красного дерева, — теперь стоял в уилтширской глуши, как старый аристократ, переживший опалу, но не до конца прощённый обществом. Бо́льшая часть комнат оставалась закрытой. Западное крыло, где когда-то Волдеморт держал свой импровизированный штаб, Драко приказал запечатать наглухо — не столько из суеверия, сколько из прагматичного нежелания каждое утро натыкаться взглядом на дверь, за которой когда-то корчилась в пыли Черити Бербидж. Совесть — странный механизм. У одних она атрофируется, у других, напротив, гипертрофируется до размеров полноценного внутреннего инквизитора. У Драко Малфоя она поселилась где-то в районе диафрагмы и имела привычку сжиматься ледяным кулаком в самые неподходящие моменты. Например, когда он чистил зубы. Или наливал утренний чай. Или смотрел на спящего сына. Впрочем, сейчас он не смотрел на спящего сына. Сейчас он смотрел на своё отражение в зеркале ванной комнаты и мрачно оценивал масштаб катастрофы. Левая сторона грудной клетки — чуть ниже ключицы, там, где рёбра встречаются с плечевым поясом, — была стянута свежей повязкой. Бинты, пропитанные экстрактом бадьяна и разведённой настойкой феникса (рецепт, стоивший целое состояние и доставленный контрабандой из Египта), скрывали под собой аккуратный, но глубокий разрез. Диффиндо, пущенный умелой рукой, вспорол кожу и мышцы, едва не задев подключичную артерию. Драко поморщился, вспоминая. Позавчера. Частный заказ. Некий коллекционер из Брюгге пожелал приобрести артефакт эпохи Мерлина — точнее, то, что он считал артефактом эпохи Мерлина, а на деле оказалось проклятой шкатулкой с остаточным эхом Фиендфайра. Драко, разумеется, предупредил. Драко, разумеется, выставил тройной гонорар за «работу в условиях повышенной опасности». Драко, разумеется, всё равно получил Диффиндо в грудь от автоматической защиты шкатулки, потому что клиент — кретин, маггловским языком выражаясь, — решил «помочь» и коснулся артефакта голой рукой до завершения диагностики. Рана заживала медленно. Не потому, что заклинание было особо сильным — нет, банальная бытовая магия, — а потому, что организм Драко, перенасыщенный за годы юности тёмными эликсирами, зельями подавления воли и прочей дрянью, которой пичкал своих последователей Волдеморт, реагировал на целительные чары с ленивой неохотой. Колдомедики разводили руками: «Мистер Малфой, Ваш магический фон... Как бы выразиться... Капризен. Мы рекомендуем покой и воздержание от активной волшбы в течение недели». Покой. В течение недели. Драко хмыкнул, осторожно натягивая поверх бинтов тонкую сорочку из акации — ткань, вытканная домовиками, дышала и не раздражала края раны. Покой ему не светил. Сегодня предстояла встреча в Гринготтсе с представителями клана Рагнока по поводу возврата фамильных свитков Малфоев, изъятых после войны в счёт репараций. Гоблины — существа дотошные, злопамятные и патологически неспособные к компромиссу. Они тянули с возвратом уже третий год, выдвигая всё новые условия, и Драко подозревал, что истинная цель этой волокиты — не галеоны, а элементарное желание понаблюдать, как потомок «предателей крови» будет унижаться в приёмной. Он застегнул запонки — платина, фамильный герб, никакой вычурности, только холодное достоинство, — и вышел в коридор. Восточное крыло Мэнора Драко отремонтировал на свой вкус. Никаких тёмных гобеленов с генеалогическим древом, где выжжены лица «предавших кровь». Никаких чучел домовиков на стенах. Светлый паркет, высокие окна, впускающие утреннее солнце, и минимум магии в интерьере — он устал от неё. Единственной уступкой прошлому оставался кабинет: там, за стеклянными витринами, хранилась коллекция артефактов, которую Драко собирал уже десять лет. Не тёмных — нет, это было бы политическим самоубийством, — а сложных. Амбивалентных. Тех, что балансировали на грани классификации и заставляли министерских клерков чесать затылки. Именно эта коллекция, а также энциклопедические знания, вбитые в голову Люциусом Малфоем с пелёнок, сделали Драко самым востребованным частным консультантом по тёмным артефактам в Британии. Ирония, достойная пера какого-нибудь древнегреческого трагика: навыки, привитые отцом для службы Тёмному Лорду, теперь обеспечивали Малфою-младшему легальный, респектабельный и весьма прибыльный доход. Люциус, доживавший свои дни под домашним арестом в южном крыле (Визенгамот смилостивился до пожизненного заточения в пределах поместья), называл это «торговлей фамильным достоянием». Драко называл это «адаптацией к рынку». Нарцисса, слава Мерлину, жила в Париже. Приезжала раз в два месяца, баловала Скорпиуса и тактично избегала разговоров о муже. Драко спустился в малую столовую. Там уже хозяйничал Тинки — молодой домовик, которого Драко нанял после того, как старого Добби... Впрочем, не стоило об этом. Тинки был исполнителен, молчалив и не имел привычки биться головой о стены, что выгодно отличало его от большинства представителей своего вида. — Хозяину письмо, — пискнул эльф, указывая на поднос рядом с кофейником. Драко поднял бровь. Сова в такую рань? Он взял пергамент, развернул и пробежал глазами. «Малфой, есть работа в доме Блэков. Плачу тройной тариф Аврората, если поможешь не сдать в утиль что-то, что может взорвать пол-Лондона. Г. П.» Драко перечитал дважды. Затем отложил пергамент, сделал глоток кофе — чёрного, без сахара, единственного маггловского изобретения, которое он искренне уважал, — и позволил себе короткий смешок. Поттер. Гарри Джеймс Поттер. Мальчик-который-выжил, Спаситель, глава Аврората и, судя по лаконичному стилю послания, человек, который до сих пор пишет служебные записки так, будто они нацарапаны на клочке пергамента в перерыве между заклинаниями. Их отношения после войны напоминали сложный танец, в котором партнёры то и дело наступают друг другу на ноги, но продолжают двигаться, потому что музыка ещё играет. Драко не питал иллюзий: Поттер не испытывал к нему тёплых чувств. Уважение — да, пожалуй. Профессиональное признание — безусловно. Но дружба? Нет, до этого было далеко, как до Луны на мётлах «Нимбус». С другой стороны, тройной тариф Аврората звучал... Соблазнительно. Счета за содержание Мэнора росли, как сорная трава после дождя, а гонорар от брюггского идиота, скорее всего, уйдёт на лечение и восстановление. Кроме того, дом Блэков. Фамильное гнездо, из которого вышла его мать. Драко никогда там не был, но слышал достаточно — от Нарциссы, от Беллатрисы (покойся с миром, безумная тётка), от отца, который называл Блэков «единственными, кто понимал толк в настоящей магии». Любопытство — порок, с которым Драко боролся всю жизнь и неизменно проигрывал. Он взял перо, обмакнул в чернила и вывел ответ: «Поттер. Если под «не сдать в утиль» ты подразумеваешь «профессиональную оценку и каталогизацию», то я заинтересован. Если ты планируешь, что я буду рисковать жизнью ради твоего наследства, то тройной тариф — это четыре галлеона в час, а не три. Жду детали. Д. Л. М.» Он перечитал написанное. Слишком сухо? Нет, в самый раз. Поттер не оценит цветистых оборотов, он ценит конкретику. Драко отправил ответ с той же облезлой совой, которая принесла письмо (интересно, Поттер до сих пор пользуется школьной? Сентиментальный идиот), и снова взялся за кофе. Рана под бинтами кольнула — тупая, ноющая боль, напоминание о собственной уязвимости. Драко поморщился и машинально коснулся груди. — Хозяин ранен. — констатировал Тинки, подливая кофе, — Хозяину нужен покой. Тинки слышал, что говорили колдомедики. Тинки не одобряет поездку в дом Блэков. — Тинки забывает, кто платит ему жалованье. — отозвался Драко, но без злости, — И Тинки забывает, что дом Блэков — это не просто «поездка». Это возможность увидеть то, что скрывала Вальбурга Блэк от всего мира. Ты знаешь, что у неё, по слухам, был артефакт, способный видеть родственные связи на семь поколений вглубь? Я читал о нём в дневниках деда. Он назывался «Зеркало Степеней Родства». Тинки ничего не ответил, лишь поджал губы — жест, который он перенял у Нарциссы, сам того не осознавая. Драко допил кофе, поднялся и направился в кабинет. Нужно было подготовиться к встрече в Гринготтсе, а затем — в Министерство, забрать временный пропуск для работы на частной территории. И где-то между этими пунктами — заскочить в Мунго, чтобы сменить повязку и выслушать очередную порцию нотаций от колдомедиков. Он бросил взгляд в окно. Там, на газоне перед восточным крылом, павлины — последние из некогда огромной стаи — чинно вышагивали по подстриженной траве. Белые, с коронами на головах, они выглядели так, будто ничего не изменилось с девятнадцатого века. Драко усмехнулся. Павлины не знали, что их хозяин через несколько часов поедет в дом, где на стене висит портрет его безумной двоюродной бабки, чтобы помочь Гарри Поттеру навести порядок в фамильном склепе. Жизнь, безусловно, удалась. В каком-то извращённом смысле.

***

Дом на площади Гриммо, №12 встретил Драко Малфоя запахом. Запахи в старых магических домах — вещь особая, почти сакральная. Они не выветриваются десятилетиями, въедаются в деревянные панели и каменную кладку, как проклятие въедается в фамильный перстень. В Мэноре пахло воском, старыми книгами и — едва уловимо, если знать, куда принюхиваться, — горьким миндалём. Наследие тёмных ритуалов, которые не вытравить никакими чистящими чарами. Здесь, в доме Блэков, пахло иначе. Лавандой. Пылью. И чем-то металлическим — как старая кровь на серебре. Драко стоял на пороге, опираясь на трость (чёрное дерево, набалдашник в виде змеиной головы с изумрудными глазами — не столько необходимость, сколько стильный аксессуар, позволявший переносить вес на здоровую сторону и не тревожить рану), и ждал, пока хозяин жилища соизволит спуститься. Ждать пришлось недолго. На лестнице послышались шаги — тяжёлые, уверенные, с той характерной аврорской небрежностью, которая выдавала человека, привыкшего входить в помещения, где его могут попытаться убить. Гарри Поттер появился в проёме гостиной, и Драко отметил про себя три вещи. Первое: Поттер выглядел... Неплохо. Не то чтобы Драко специально приглядывался — просто профессиональная привычка оценивать состояние потенциального партнёра по опасной работе. Очки в тонкой золотой оправе, о которых судачила вся Министерская столовая (сплетни о том, что их выбирала Грейнджер, ходили уже второй год), сидели на переносице чуть криво. Волосы — всё то же воронье гнездо, которое не брало ни одно заклинание, — торчали в разные стороны с упорством, достойным лучшего применения. Под глазами залегли тени — следствие хронического недосыпа и, вероятно, вчерашнего рейда в Лютный. Второе: Поттер был в домашней мантии. Не в парадной аврорской форме, не в дорогом костюме для приёмов, а в старой, протёртой на локтях хламиде тёмно-синего цвета. Это означало, что он воспринимает визит Драко не как официальное мероприятие, а как... Как почти личное дело. Драко не знал, льстит ему это или оскорбляет. Третье: на лице Поттера играла та самая полуулыбка, которую Драко помнил ещё со школы. Она означала: «Я рад тебя видеть, но не настолько, чтобы признавать это вслух». — Малфой. — произнёс Гарри вместо приветствия, — Ты пришёл с тростью. Решил добавить образу драматизма или наконец-то постарел? — Поттер, — отозвался Драко, переступая порог и брезгливо оглядывая прихожую, — если бы я хотел добавить драматизма, я бы пришёл в мантии с капюшоном и в сопровождении траурного хора фестралов. Трость — это функциональный аксессуар. В отличие от твоей дверной ручки, которая, я замечу, выполнена в форме змеи. Это ностальгия по Волдеморту или просто врождённый дурной вкус Блэков? Гарри хмыкнул и закрыл входную дверь. Замок щёлкнул с тем особым звуком, какой издают только очень старые и очень магические механизмы. — Это наследство. Я не выбирал ручку. Я вообще стараюсь не трогать здесь ничего, что может ожить и попытаться меня укусить. — Мудро. — признал Драко, — Жаль, что эта мудрость не распространяется на твои методы инвентаризации. Ты хоть представляешь, сколько незарегистрированных артефактов может скрываться в доме, который принадлежал Блэкам на протяжении семи веков? — Именно поэтому я позвал тебя. — Гарри развернулся и направился вглубь коридора, — Идём. Покажу фронт работ. Драко двинулся следом, стараясь не хромать слишком заметно. Рана под бинтами напомнила о себе тупой пульсацией — организм явно не одобрял идею ходить по лестницам старых особняков вместо того, чтобы лежать в постели с целительным компрессом. Но Драко Малфой не был бы Драко Малфоем, если бы позволил какой-то царапине диктовать ему расписание. Они миновали гостиную с фамильным гобеленом Блэков. Драко замедлил шаг, вглядываясь в выцветшие нити. На гобелене, занимавшем всю стену от пола до потолка, золотыми и алыми нитями было выткано генеалогическое древо Древнейшего и Благороднейшего Дома Блэк. Ветви расходились в стороны, сплетаясь с другими чистокровными фамилиями — Малфои, Лестрейнджи, Крэббы, Розье. Кое-где зияли выжженные дыры — следы тех, кого род отринул за «предательство крови». Драко нашёл взглядом ветвь, ведущую к Нарциссе Блэк. От неё — тонкая золотая нить к Люциусу Малфою. И ниже — его собственное имя, вышитое серебром. Draco Lucius Malfoy. — Сентиментально. — прокомментировал он сухо, — Моя мать плакала, когда её имя выжгли с этого гобелена. А теперь он висит здесь как музейный экспонат в доме Поттера. Ирония судьбы, не находишь? Гарри остановился и обернулся. Его лицо на мгновение стало серьёзным — без привычной полуулыбки, без аврорской маски. — Я не просил это наследство, Малфой. Сириус оставил мне дом, потому что больше никого не осталось. Я бы с радостью отдал его тебе или твоей матери, если бы мог. Но дом признал меня, а с этим ничего не поделаешь. Драко встретил его взгляд и удержал. Несколько секунд между ними висело молчание — то самое, тяжёлое, в котором невысказанные слова значат больше, чем любые признания. — Ладно. — сказал наконец Драко, — Веди дальше, Поттер. И постарайся не провалиться сквозь гнилые половицы. У меня сегодня ещё встреча в Гринготтсе, и я не планирую являться туда в виде призрака. Они поднялись на второй этаж. Гарри показывал комнаты одну за другой — спальни, кабинеты, кладовые, — и Драко методично сканировал каждую на предмет магического фона. Работа была рутинной, почти медитативной: взмах палочкой, диагностическое заклинание Specialis Revelio, короткая пометка в пергаментном блокноте. Большая часть артефактов, когда-то наполнявших дом, была уже изъята — то ли Орденом Феникса, то ли Министерством, то ли самим Поттером в порыве наведения порядка. Осталась мелочь: пара проклятых чернильниц, зеркало, которое показывало отражение на десять секунд в прошлое, и шкатулка с вечно живыми, но абсолютно бесполезными жуками. — Скучно. — резюмировал Драко, когда они закончили со вторым этажом, — Если весь дом такой, то тройной тариф Аврората — это грабёж средь бела дня. Ты мог бы справиться сам с помощью любого выпускника Хогвартса. — Я же сказал: мне нужно, чтобы кто-то компетентный подтвердил, что дом чист. — отозвался Гарри, — Министерство всё равно пришлёт проверку. Если они найдут что-то, что я пропустил, — будут проблемы. — Проблемы? — Драко изогнул бровь, — Ты — Гарри Поттер. Какие у тебя могут быть проблемы с Министерством? — Именно потому, что я Гарри Поттер, у меня их вдвое больше, чем у остальных. — Гарри потёр переносицу под очками, — Каждая газета ждёт повода написать, что я храню дома тёмные артефакты. Каждый политик мечтает поймать меня на нарушении. Я не могу позволить себе даже намёка на скандал. Драко хотел отпустить едкий комментарий о тяжести короны, но передумал. Что-то в тоне Поттера — усталое, почти обречённое — заставило его прикусить язык. — Третий этаж. — сказал он вместо этого, — Мы ещё не смотрели третий этаж. Гарри кивнул и направился к лестнице. Третий этаж дома на площади Гриммо отличался от остальных. Здесь было темнее — окна выходили во внутренний двор и пропускали мало света. Воздух казался гуще, плотнее, словно само пространство сопротивлялось присутствию чужаков. Драко почувствовал это сразу — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, верный признак мощного магического фона. — Здесь что-то есть, — произнёс он негромко. Гарри остановился. — Ты уверен? Я проверял этот этаж сто раз. Здесь только старые спальни и чулан с хламом. — Твой «хлам», Поттер, фонит так, будто под половицами спрятан философский камень. — Драко достал палочку и медленно повёл ею из стороны в сторону, — Vestigium Revelio. Заклинание сорвалось с кончика палочки серебристой дымкой и поплыло по коридору, подсвечивая невидимые глазу магические следы. Дымка заколебалась, сгустилась и устремилась к дальней стене — туда, где стоял старый платяной шкаф чёрного дерева. — Шкаф? — Гарри нахмурился, — Я сто раз его открывал. Там пусто. — Там не пусто. — возразил Драко, приближаясь, — Там то, что спрятано за шкафом. Он провёл ладонью по резной дверце, ощущая холод старого дерева. Ручки не было — только гладкая поверхность и едва заметный контур замка. Драко наклонился ближе, всматриваясь в резьбу, и вдруг заметил то, что ускользало от беглого взгляда: крошечную руну, вплетённую в орнамент. Руну Блэков. — Toujours Pur, — произнёс он одними губами. Шкаф дрогнул. Замок щёлкнул, и дверца медленно, со скрипом, отворилась. Внутри действительно было пусто — если не считать дальней стенки, которая оказалась фальшивой. За ней открывался проход в крошечную комнату, больше похожую на будуар или молельню. Стены, обитые выцветшим шёлком. Маленький алтарь с давно погасшими свечами. Портрет молодой женщины с надменным лицом и фамильными чертами Блэков — Вальбурга в юности, понял Драко. А в центре комнаты, на бархатной подушечке, лежал предмет. Складень из чернёного серебра размером с раскрытую книгу. Две створки, покрытые рунической вязью, и зеркальные поверхности, которые не отражали комнату, а мерцали мутным, жемчужным светом, словно затянутые изнутри туманом. — Что это? — спросил Гарри, заходя следом. Драко не ответил сразу. Он смотрел на артефакт, и в его груди — чуть выше края бинтов, там, где саднила рана, — разрасталось странное, тревожное чувство. Узнавание. Он видел этот предмет раньше. Не воочию, нет, — на страницах старого дневника, который принадлежал его деду, Абраксасу Малфою. «Зеркало Степеней Родства. — писал дед аккуратным, бисерным почерком, — Артефакт Древнейшего Дома Блэк. Согласно легенде, способно узреть связь меж двумя душами, предначертанную кровью, но не свершившуюся по воле судьбы. Вальбурга хранит его как зеницу ока. Говорят, она смотрелась в него перед свадьбой с Орионом и осталась недовольна увиденным. Что она там узрела — тайна, которую она унесёт в могилу». — Малфой? — голос Гарри вывел его из оцепенения, — Ты слышишь меня? Что это за штука? — Это... — Драко сглотнул, — Это артефакт Блэков. Очень старый. Я читал о нём. Оно называется... Он не договорил. Гарри, проявляя своё фирменное гриффиндорское нетерпение и полное отсутствие инстинкта самосохранения, уже протянул руку и взял складень с подушечки. — Поттер, стой! Не трогай голыми... Поздно. В тот же миг Драко, повинуясь рефлексу — не спасать Поттера, нет, упаси Мерлин, а просто перехватить потенциально опасный артефакт, — тоже коснулся корешка складня. Его пальцы сомкнулись на холодном серебре в тот самый момент, когда ладонь Гарри легла на створку зеркала. Мир взорвался. Не звуком — светом. Ослепительным, серебристо-голубым, хлынувшим из глубин артефакта, словно кто-то разбил сосуд с жидким лунным сиянием. Драко почувствовал, как магия — чужая, древняя, голодная — рванулась вверх по его руке, впиваясь в кожу тысячей ледяных игл. Он попытался отдёрнуть ладонь, но пальцы словно приросли к серебру. Гарри закричал — коротко, сдавленно, сквозь зубы. Драко не закричал только потому, что от боли перехватило дыхание. А потом зеркало треснуло. Трещина прошла ровно посередине, разделяя две створки, — и в тот же миг артефакт рассыпался. Не на осколки — на тончайшие серебряные нити, которые, извиваясь, как живые, устремились к рукам обоих мужчин. Они обвивали запястья, проникали под кожу, вплетались в вены — не причиняя боли, но оставляя после себя странное, зудящее ощущение присутствия. А затем всё кончилось. Складень исчез. На бархатной подушечке не осталось ничего, кроме горстки серебристой пыли. В комнате воцарилась тишина — такая глубокая, что было слышно, как где-то внизу, в стене, скребётся мышь. Драко опустил взгляд на свою правую руку. На тыльной стороне ладони, там, где кожа была бледной и тонкой, проступал серебристый узор — тонкая вязь, напоминающая руническую надпись, только живую, пульсирующую в такт сердцебиению. Он перевёл взгляд на Гарри. Тот стоял, вытянув перед собой левую руку, и смотрел на точно такой же узор, проступивший на его коже. — Малфой. — голос Гарри звучал хрипло, но на удивление спокойно, — Что это было? Драко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В голове, обычно такой ясной и структурированной, царил хаос. Обрывки знаний, прочитанных в дедовских дневниках, смешивались с паникой и совершенно неуместным, абсурдным желанием рассмеяться. — Кажется, Поттер, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал на удивление ровно, почти буднично, — мы с тобой только что вступили в принудительный магический брак. Пауза. — Или что-то похуже, — добавил он, подумав. Гарри моргнул. Затем ещё раз. Затем опустил руку, потёр переносицу под очками — жест, который Драко уже начал распознавать как признак крайней степени раздражения, — и выдохнул: — Прекрасно. Просто прекрасно. Где-то на первом этаже, за портьерой с заглушающими чарами, проснулся портрет Вальбурги Блэк и разразился злобным, каркающим смехом.