Дыши со мной

Часть 1 Пять лет с Джаредом должны были стереть ужасы Центра в блеклую тень. Но омега не забыл. Вместо этого он с помощью Джареда и при его поддержке создал Фонд, где находили и помогали выжить таким как он, кому больше не к кому было идти. Дженсен больше не оглядывался на шорохи. Его фонд помощи стал манифестом, громким заявлением: прошлое отрезано. Рядом с Джаредом, чья мощь альфы превратилась из бури в нерушимый кокон для их семьи он окреп, обретя ту силу, которую в нём всегда видел альфа. Жизнь в поместье текла своим чередом между детским смехом, бездонной нежностью и тем абсолютным доверием, что рождается только после нескольких лет совместного счастья. Дженсен дышал полной грудью, чувствуя себя свободным. Джаред доверял инстинктам и безопасности, но враг научился мимикрии, скрывшись за безупречной легальностью. Визит в «Центр педиатрического здоровья» казался досадной формальностью. Утро звенело светом. Эмми, их с Дженсеном солнышко в жёлтом платье, крутилась перед зеркалом, пока Джаред поправлял ей заколку и шептал про мороженое после врача. Предчувствие молчало: клиника сверкала стерильностью, персонал улыбался, документы лежали ровно. — Это займет всего десять минут, господин Падалеки, — мягко улыбнулась медсестра. — Процедура сканирования биоритмов требует отсутствия родителей, чтобы ребенок не отвлекался на родителей. Вы можете подождать в лаунж-зоне. Джаред, уверенный в своем превосходстве и силе своего имени, кивнул. Он видел через прозрачное стекло, как дочь усадили в удобное кресло. Он не знал, что стекло — это монитор, транслирующий запись предыдущих пяти минут, пока в реальности в кабинете происходило иное. Как только дверь закрылась, атмосфера стерильного уюта исчезла. Зазвенели металлические инструменты и послышался тихий хлопок распечатываемых ампул. Девочка, услышала холод металла и почувствовала резкий химический запах, испуганно позвала отца, но звукоизоляция была абсолютной. Когда Джареду вернули дочь, она была подозрительно тихой. — Она просто немного утомилась от тестов, — пояснил врач, пряча за спиной планшет с данными, которые уже улетали на защищенные серверы корпорации. Но дома Дженсен, чей инстинкт был обострен годами выживания, мгновенно почувствовал неладное. Едва Эмми оказалась на руках у папы, она зашлась в таком отчаянном плаче, пряча лицо у него на груди, что воздух в комнате похолодел. Эклз принюхался к её макушке и замер: от волос дочери пахло не детским шампунем, а жженым озоном и страхом — тем самым запахом, который стоял в подвалах Центра восемь лет назад. Дженсен поднял глаза на Джареда, и в этом взгляде было осознание катастрофы: они сами привели своего ребенка в руки палачей. Глаза омеги, обычно полные тепла, в мгновение превратились в два ледяных озера. Он прижал всхлипывающую дочь к себе, впитывая её дрожь, и коротко бросил Джареду всего одно слово: — Корпорация. Альфа вернулся в «Центр» через двадцать минут. Охрана на входе даже не успела поднять рации — тяжелый внедорожник Джареда просто снес стеклянные двери холла. Джаред вышел из машины, и воздух в здании мгновенно стал тяжелым от его подавляющей ауры. Он не задавал вопросов. Когда главный врач попытался что-то пролепетать о «стандартном протоколе», Джаред просто прижал его к стене за горло. — Где серверы? — прорычал он. — И где тот, кто прикасался к моей дочери? В это время его служба безопасности уже зачищала этажи. Джаред лично прошел в операционную, где еще час назад плакала Эмми. Он не стал вызывать полицию. Он просто позволил своим людям уничтожить всё оборудование, а сам дождался, пока специалисты скачают данные о том, куда ушел сигнал. Клиника превратилась в руины за считанные минуты. Джаред оставил врачей живыми, но с четким посланием: если хоть один байт информации о его дочери всплывет в сети, живых в этом городе не останется. Тем временем в спальне Дженсен делал то, что умел лучше всего — превращал боль в силу. Он не паниковал. Он укутал дочь в большой и мягкий плед и устроился с ней на кроватке, прижав малышку к себе. Дженсен мягко гладил её по спине, напевая тихую колыбельную. Его тихий голос, теперь работал как мощнейший антидот против химического шока. — Тише, маленькая. Это просто злой сон, — шептал он. — Папа здесь. Никто тебя не обидит. Благодаря тому, что Эклз вовремя распознал состояние дочери, её детская психика начала вытеснять стресс. Через час Эмми уже мирно спала, согревшись в коконе из пледа, на руках папы. Тот панический страх не оставил следа в её организме — Дженсен буквально «выжег» его своей любовью и защитой. Когда Джаред вернулся домой, пахнущий порохом и холодным ветром, он нашел их в детской. Дженсен поднял палец к губам, призывая к тишине. Джаред опустился на колени перед кроватью, понимая, что война только начинается. Часть 2 Это был теплый золотистый вечер. Дженсен возился в саду с Эмми, которая пыталась поймать бабочку, а Тео неподалеку играл со светящимся мечом. Джаред задержался в кабинете, и эта десятиминутная задержка стала роковой. Тишина взорвалась не криком, а глухим, профессиональным «хлопком» — снайпер снял первого охранника у ворот. Эклз среагировал мгновенно. Его старые инстинкты, вшитые на уровне подкорки в Центре, заставили его тело действовать быстрее разума. Он подхватил дочь на руки, схватил Тео за шиворот и бросился к дому, надеясь успеть за тяжелые дубовые двери. Но корпорация «Пангея» не собиралась играть в догонялки. Из тени вековых дубов вышли шестеро — «Призраки» в черном тактическом снаряжении. Они не стреляли в Дженсена. Они навели лазерный прицел прямо в грудь его сына. Дженсен замер в пяти метрах от крыльца. Его дыхание стало свистящим, а сердце забилось в горле. Он видел красную точку на футболке Тео. — Не двигаться, 402-й, — прозвучал холодный голос из-под маски. — Ты знаешь правила. Либо ты идешь с нами добровольно, либо мы оставляем здесь два маленьких тела. У твоего альфы будет много времени, чтобы оплакивать их, пока мы будем заниматься тобой. В этот момент Эклз перестал быть жертвой. Он стал щитом. Он медленно опустил дочь на траву и закрыл детей своим телом, раскинув руки. Он чувствовал, как Тео вцепился в его джинсы, как дрожит маленькая дочь, прижимаясь к его ноге. — Не трогайте их, — прошептал Дженсен. Его голос был ледяным, лишенным страха. В этот миг он уже принял решение. — Я пойду. Я сделаю всё. Только дайте им уйти в дом. К отцу. — Папа, нет! Не уходи! — закричал Тео, пытаясь удержать его, но омега мягко, но непреклонно оттолкнул его к ступеням. — Спрячься, Тео. Береги сестру. Это приказ, — Дженсен обернулся к сыну, и в его взгляде была такая отчаянная, запредельная любовь, что мальчик замер. Дженсен сделал шаг навстречу наемникам, поднимая руки за голову. Он добровольно выходил из своего света обратно в их тьму. Когда на его голову накинули черный мешок, а запястья стянули грубые пластиковые стяжки, он услышал, как захлопнулась дверь дома. Дети были в безопасности. Это был последний момент его свободы. Перед тем как его ударили прикладом, погружая в темноту, Дженсен успел подумать только об одном: «Джаред, найди их. Найди нас». Часть 3 Дорога в подвал была для Дженсена провалом в липкое, душное небытие. Черный мешок на голове отсекал свет, а стяжки на запястьях впивались в кожу, возвращая телу забытое ощущение бессилия. Его бросили на пол фургона, и каждый подскок машины на ухабах отдавался в его сознании эхом старых пыток. Эклз не сопротивлялся — он экономил силы, слушая гул мотора и считая повороты, пытаясь зацепиться за реальность. Когда машина наконец остановилась, его грубо вытащили наружу. Дженсен почувствовал резкую перемену температуры: жар солнечного сада сменился ледяным, мертвым сквозняком подземного комплекса. Запах хвои и цветов вытеснил едкий, до тошноты знакомый аромат озона, хлорки и спирта. — Прибыли, — бросил кто-то из конвоиров. — Объект 402 вернулся в стойло. Мешок сорвали с головы так резко, что Дженсена ослепил безжалостный свет люминесцентных ламп. Он зажмурился, а когда открыл глаза, его сердце пропустило удар. Это был идеальный кошмар. Стерильно-белые коридоры, бесконечный ряд бронированных дверей и звук — тихий, мерный гул аппаратуры, который омега слышал в своих самых страшных снах. Его вели под локти двое охранников, и Дженсен чувствовал, как его ноги становятся ватными. Он шел по тому же кафелю, по которому его таскали пять лет назад. Его завели в «приемный блок». Там уже ждал Марк. Он стоял к омеге спиной, методично раскладывая инструменты на передвижном столике. Звяканье стали о металл прошило Дженсена насквозь, вызвав мгновенный спазм внизу живота. — Раздевайте его, — не оборачиваясь, произнес Марк. Его голос был таким же бесцветным и аккуратным, как его белый халат. — И зафиксируйте. Мы не можем позволить нашему «блудному сыну» повредить себе шкурку раньше времени. У нас большой план на его… реадаптацию. Когда грубые руки начали срывать с него одежду — ту самую домашнюю рубашку, которую Джаред застегивал утром, — Эклз закусил губу до крови, чтобы не закричать. Он пытался сопротивляться, но что может сделать омега против двух альф?.. Он видел, как на стене висят фиксаторы, ждущие своего часа. В этот первый час в подвале Дженсен понял: «Пангея» не просто похитила его. Они хотели растоптать всё, что Джаред в нем восстановил. Они хотели доказать ему, что все эти годы свободы были лишь короткой прогулкой перед возвращением в клетку. Когда его, обнаженного и дрожащего, потащили к операционному столу, Дженсен посмотрел в камеру под потолком. Он не знал, видит ли его Джаред, но в его взгляде, несмотря на ужас, вспыхнула последняя искра вызова. Он выполнил свою часть сделки — дети были в безопасности. Теперь начинался его личный ад. — Ты слишком привык к комфорту, 402-й, — негромко говорил Марк, смазывая сталь антисептиком. — Твои мышцы расслабились. Твой альфа научил тебя чувствовать удовольствие, но мы здесь, чтобы напомнить тебе: твоё тело создано для подчинения и боли. Дженсен сглотнул на мгновение закрыв глаза и приготовившись к боли, но… К этому невозможно подготовиться. Его снова резали, били током и насиловали только чтобы причинить боль. Все было как тогда, как раньше. До того, как он встретил Джареда. Джаред. Для Дженсена это имя стало сродни молитвой. Он мысленно повторял его, каждый раз крича от невыносимой боли. Но отключаться ему не давали: стоило сознанию уплыть в спасительное небытие — как на него выливали ведро ледяной воды, заставляя очнуться. И все продолжалось снова. — Ты не человек, Дженсен, — шептал Марк, склоняясь над ним. — Ты — функция. И мы вернем тебе твою истинную природу. К исходу первой ночи Дженсен сорвал голос. Ему оставалось только хрипеть, мелко дрожа и глядя в потолок остекленевшим взглядом. Часть 4 Джаред подъехал к поместью в приподнятом настроении, предвкушая тихий вечер. В багажнике лежали сладости для дочери и новая книга для Дженсена. Альфа заглушил мотор, и первое, что его ударило, — это тишина. Слишком глубокая, неестественная для дома, где бегают дети. Он вышел из машины, и его взгляд мгновенно упал на газон. Там, в золотистых лучах заката, лежала брошенная кукла дочери, уткнувшаяся лицом в примятую траву. Рядом — вырванный клок белой ткани, лоскут от рубашки Дженсена. — Дженсен? — голос Джареда прозвучал негромко, но в нем уже вибрировала опасная сталь. Он рванулся к дому. Двери были распахнуты настежь. В холле пахло озоном — запахом электрошокеров, который Джаред не перепутал бы ни с чем. Охрана периметра была мертва: тела бойцов лежали на постах с пугающей точностью «чистой» работы ликвидаторов. Джаред взлетел по лестнице в детскую. — Тео! Эмми! Он нашел их в потайной нише за шкафом — там, где Дженсен учил их прятаться в случае беды. Тео сидел, намертво прижимая к себе рыдающую сестру, его маленькие руки тряслись, а глаза были огромными от пережитого ужаса. Увидев отца, мальчик не бросился к нему. Он замер, и из его груди вырвался надрывный, сухой всхлип. — Отец… они… они забрали его, — прошептал Тео. — Папа Дженсен сказал нам бежать. Он вышел к ним сам. Он поднял руки… Джаред замер посреди комнаты. В этот миг в нем что-то окончательно сломалось. Вся та человечность, которую Дженсен в нем взращивал эти пять лет, осыпалась пеплом. Он сел на корточки перед сыном, и его взгляд стал таким холодным, что Тео невольно отшатнулся. — Сколько их было? — голос Джареда был лишен эмоций. Это был голос машины для убийства. — Шестеро. В черном. Они назвали его «объектом», — Тео вцепился в рукав отца. — Спаси его, папа. Пожалуйста. Падалеки замер. — Идите ко мне, — тихо произнёс он, а затем бережно прижал к себе перепуганных детей. Он пытался утешить их, хотя и понимал — сейчас на это не было времени. Не отпуская малышей он достал телефон и набрал Моргана. — Поднимай всех. Контракт «Зеро». Мне не нужны пленные. Мне нужны координаты каждого фургона «Пангеи» в радиусе ста километров. Если через час у меня не будет точки входа — я начну сжигать этот город квартал за кварталом. Дождавшись, когда дети успокоятся и уложив их обоих в кроватку Тео, альфа вышел из детской, на ходу срывая с себя гражданский пиджак. Проходя мимо зеркала в холле, он увидел свое отражение: глаза альфы светились первобытным, хищным огнем. Джаред знал — Дженсен сейчас в аду. И он собирался превратить весь мир в этот ад, пока не найдет своего омегу. В ту ночь в поместье умер мирный гражданин и родился каратель, который не остановится, пока не сотрет саму память о корпорации «Пангея» с лица земли. Часть 5 В стерильной тишине бокса №4 наука окончательно уступила место садизму. Руководство Корпорации отдало приказ: это не должен быть сбор данных, это должна быть акция устрашения для Джареда. Если Падалеки — непобедимый колосс, то Эклз — его единственное уязвимое место, и это место решили выжечь дотла. Они не использовали наркоз — напротив, в кровь Дженсена вводили препараты, которые обостряли чувствительность нервных окончаний до предела, не давая сознанию милосердно «отключиться». Первые надрезы были поверхностными, почти дразнящими. Скальпели двигались по нижней части живота, методично превращая гладкую кожу в сетку из багровых полос. Операторы намеренно обходили крупные сосуды: им не нужен был труп, им нужен был живой свидетель собственной агонии. Дженсен видел, как его собственная кровь стекает по желобам кресла, слышал лязг инструментов, которые методично «вскрывали» его, слой за слоем. Боль была настолько тотальной, что она перестала быть ощущением — она стала его миром. Его живот превратился в одну сплошную, пульсирующую рану. Садисты за стеклом смаковали каждый его конвульсивный вздох, каждую попытку сжать челюсти до крошева зубов. В безуспешной попытке вырваться омега в кровь разодрал запястья и щиколотки о стальные фиксаторы. Они намеренно задевали самые чувствительные точки, вызывая шоковые сокращения мышц, которые причиняли еще больше боли. Дженсен чувствовал, как из него буквально вырывают право на целостность, на достоинство, на саму жизнь. — Смотри, Четыреста второй, — раздался голос из пробиваясь через гул агонии, — смотри, как легко разрушить то, что твой альфа считает своим сокровищем. Это длилось неделю, которая для Дженсена казалась вечностью. День начинался с того, что его выводили или выволакивали из камеры и фиксировали к столу, и все начиналось заново. Они останавливались только когда он не мог кричать от боли, вздрагивая под действием шокеров. К концу этой недели Дженсен уже мечтал умереть, он больше не кричал, почти не вздрагивал от боли: на теле и так живого места не было, и он знал, что Джаред не должен увидеть его таким. **** Этот период превратил поместье и штаб-квартиру Падалеки в эпицентр шторма. Джаред перестал спать, есть и напоминать человека. Он стал воплощением ледяного бешенства, которое выжигало всё живое вокруг. Каждая секунда, когда его омега находился в руках «Пангеи», ощущалась Джаредом как физическая пытка, и эту боль он транслировал на всех, кто попадался под руку. — Где отчет по радиоперехвату?! — его рык разнесся по залу мониторинга, заставляя опытных аналитиков втягивать головы в плечи. Джаред подошел к столу Моргана, и его взгляд был подобен лазерному прицелу. — Сэр, мы проверили все фургоны в радиусе ста километров… — начал Морган, но Падалеки резким движением смахнул всё содержимое стола на пол. Звон разбитого стекла и грохот техники потонули в его ярости. — Плохо проверили! Если мой муж всё еще в их руках, значит, вы пропустили хотя бы один чертов сантиметр этой земли! — Джаред схватил Моргана за грудки, притягивая к себе. — У вас есть час, чтобы найти след, или я начну увольнять вас по одному. С волчьим билетом в ад. Подчиненные работали на износ, боясь даже поднять глаза. В воздухе висела тяжелая, удушающая аура альфы, доведенного до грани безумия. Люди совершали ошибки от страха, что вызывало у альфы новые вспышки гнева. Он врывался в отделы, вырывал папки из рук, швырял планшеты в стены Когда залы пустели, Джаред оставался один перед огромной картой города. Он ненавидел себя за то, что опоздал на десять минут. Он смотрел на свои руки — руки, которые обещали Дженсену защиту, и видел в них только бессилие. Он срывался на охрану поместья, обвиняя их в некомпетентности, хотя сам знал, что против «Призраков» у них не было шанса. Каждый мелкий информатор, каждая шестерка «Пангеи», пойманная его людьми, проходили через личный допрос Джареда. Он не задавал вопросов дважды. Если ответа не было через секунду — в ход шли короткие, ломающие удары. Он искал подвал, чувствуя, как Дженсен там, за бетонными стенами, медленно гаснет. — Вы бесполезны, — выплюнул он в лицо очередному аналитику, который доложил о ложном следе. — Вы ищете логику там, где нужно искать кровь. Морган несколько раз пытался остановить его, напомнить, что людям нужен отдых, но Джаред одаривал его таким взглядом, что слова застревали в горле. Альфа превратился в черную дыру, поглощающую ресурсы, нервы и жизни, пока в один из рассветов, когда он уже готов был начать сжигать офисы, которые хоть как-то походили на пункты корпорации в центре города, Морган не вошел с распечаткой снимка со спутника. — Мы нашли его, сэр. Энергетический всплеск под старым фармацевтическим заводом. Джаред не сказал «спасибо». Он просто схватил винтовку и пошел к вертолету. Поиск закончился. Началась жатва. Часть 6 Штурм не был похож на зачистку — это было извержение вулкана. Падалеки не отдавал приказов «взять живыми». Его наемники просто стирали с лица земли всё, что стояло на пути к нижним ярусам старого Центра. Двери вылетали вместе с петлями, бетон крошился под градом пуль. Когда Джаред выбил замок тяжелой двери ведущей в лабораторию, запах озона и пороха смешался с тяжелым, сладковатым ароматом крови и антисептиков. Он замер на пороге. Его зрение сузилось до одной точки — операционного стола в центре залитого светом зала. — О, ты как раз вовремя, Падалеки, — Марк даже не обернулся, он как раз подкручивал зажим на стальном расширителе, впившемся в изувеченную плоть Дженсена. — Мы как раз перешли к фазе глубокой деструкции нервных окончаний… Альфа не сказал ни слова. Он преодолел расстояние до стола в три прыжка. Его кулак врезался в челюсть Марка с такой силой, что кости врача хрустнули, как сухие ветки, и тот отлетел к стене, захлебываясь собственной кровью. Джаред обернулся к столу. И его сердце, казалось, остановилось. Дженсен был распят. Его ноги, зафиксированные в стальных захватах, были разведены так широко, что кожа на бедрах, казалось, лопалась. В центре этого кровавого месива тускло поблескивал расширитель, разрывающий изнутри всё то, что Джаред привык считать святыней. Омега не двигался. Его веки, зажатые фиксаторами, были красными от лопнувших сосудов, а взгляд — абсолютно пустым, устремленным в никуда. Он больше не кричал. Он даже не дышал, казалось, лишь мелкая, ритмичная дрожь шока сотрясала его истощенное тело. — Дженсен… — голос Джареда сорвался на хрип. — Боже, Джен… Он дрожащими руками начал снимать фиксаторы. Когда он коснулся плеча мужа, Дженсен издал тихий, нечеловеческий звук — смесь всхлипа и скуления, — и попытался сжаться, спрятаться, не узнавая своего альфу, воспринимая любое касание как новую пытку. Джаред увидел иглы-электроды, торчащие из краев ран в промежности. Он увидел куски плоти на полу. Его вывернуло бы наизнанку от ужаса, если бы не ледяная ярость, которая теперь жгла его изнутри. Он понимал, что просто вытащить расширитель нельзя — это вызовет болевой шок, который добьет омегу. Он накрыл лицо Дженсена своими ладонями, загораживая стерильный свет ламп. — Смотри на меня. Джен, это я, Джаред. Я здесь. Всё кончено, слышишь? Все позади. Все закончилось… Дженсен медленно, мучительно перевел взгляд на него. В глубине его глаз, за пеленой агонии, на мгновение промелькнуло узнавание. Его губы шевельнулись, беззвучно произнося имя мужа. Джаред сорвал с себя пиджак, пытаясь прикрыть этот ужас, боясь даже коснуться того, что осталось от живота Дженсена, чтобы не причинить еще больше боли. Его руки, убившие сотни врагов, теперь мелко дрожали. — Я здесь, Джен… я здесь… — шептал он, и его голос срывался на рыдание, пока он прижимал к себе окровавленное, изрезанное тело самого дорогого человека. Часть 7 Стерильные коридоры частного госпиталя Падалеки содрогнулись от грохота каталки. Дженсен лежал на ней, накрытый простыней, которая мгновенно пропитывалась багровым от живота до бедер. Его тело продолжало биться в конвульсиях болевого шока, а изо рта вырывался лишь сиплый, сухой хрип. Фиксаторы с век сняли еще в машине, но его глаза застыли, остекленевшие и полные невыразимого ужаса. Альфа шел рядом, вцепившись в край каталки. Его руки были по локоть в крови мужа, а лицо напоминало посмертную маску. Когда дежурная бригада хирургов откинула простыню в операционной, в комнате повисла тяжелая, густая тишина. Даже видавшие виды врачи на мгновение замерли. Зрелище было не просто медицинским случаем — это была демонстративная казнь человеческого достоинства. — Давление падает! Дайте морфин, максимум! — выкрикнул анестезиолог. — Не подействует, — глухо отозвался главный хирург, старый бета с усталыми глазами, который подошел к столу и начал осматривать развороченную промежность омеги. — У него болевой порог выжжен. Нервная система в состоянии коллапса, рецепторы заблокированы шоком. Химия просто пролетает мимо. Он поднял взгляд на Джареда, который стоял в дверях, не в силах отвернуться. — Вы не первый, господин Падалеки, — голос хирурга был полон горького опыта. — За последние годы это пятый случай. «Пангея» и их последователи… они всегда бьют сюда. Это их почерк для «особых» омег, чьи альфы слишком богаты или слишком сильны. Они называют это «обнулением связи». Джаред почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Масштаб… — прохрипел он. — Говори, как есть. Хирург вздохнул, осторожно прощупывая края срезанной плоти. — Кожные складки удалены полностью, ткани изорваны расширителем. Инфекция уже внутри из-за «грязных» инструментов. Но самое страшное не снаружи. Мышцы сфинктера и входа частично атрофированы из-за постоянного натяжения и тока. Функционально он разрушен. Даже если мы зашьем кожу, нервные окончания там… они теперь будут посылать сигнал боли от любого прикосновения. Годами. Дженсен на столе внезапно вздрогнул, его тело выгнулось, и он издал звук, от которого у Джареда похолодело внутри — это был скулящий, животный плач существа, которое больше не верит в спасение. — Он всё чувствует?.. — прошептал Джаред, делая шаг к столу. — Вы хотите сказать, он сейчас чувствует каждую вашу иглу? — Да, — жестко ответил врач. — И будет чувствовать еще долго. Мы введем его в искусственную кому, как только стабилизируем сердце. Но сейчас… сейчас он в персональном аду, где нет тишины. Альфа стоял рядом, осознавая, что месть корпорации удалась: ему вернули ему мужа, но превратил каждое объятие, каждое будущее касание в источник невыносимой муки для Дженсена. Часть 8 Чтобы извлечь инструменты и иглы, хирургам пришлось превратить операционную в крепость. Дженсен лежал на столе, его тело выгибалось дугой, несмотря на фиксаторы. Наркоз не брал — мозг, перегруженный недельным адом, просто игнорировал химию, оставаясь в состоянии перманентного шока. — Держите ноги! — скомандовал ведущий хирург. — Если он дернется, когда я начну извлекать расширитель, ткани просто лопнут. Джаред стоял у изголовья, обхватив голову мужа ладонями, закрывая ему глаза, шепча что-то безумное, лихорадочное. Он чувствовал, как под его пальцами пульсируют виски омеги, как тот захлебывается беззвучным криком. Извлечение начали с игл-электродов. Каждая игла, глубоко ушедшая в воспаленные края промежности, выходила с влажным, чавкающим звуком. Дженсен содрогался всем телом; его мышцы сокращались так сильно, что иглы буквально вырывались с мясом. После каждой вынутой иглы хирург тут же прижимал тампон, пропитанный кровоостанавливающим, но кровь продолжала течь, заливая стол. Самым страшным стал стальной расширитель. Он застрял. Зазубрины намертво вцепились в изорванную слизистую и мышцы входа. — Придется подрезать края, чтобы освободить зубцы, — выдохнул хирург, пот катился по его лицу из-под маски. Джаред видел, как скальпель входит в и без того открытую рану. Дженсен издал звук, который больше не был человеческим — это был сухой, скрежещущий хрип сломанного механизма. Когда расширитель наконец с лязгом упал в металлический тазик, забрызгав всё вокруг кровью, тело Дженсена на мгновение обмякло, словно из него вытащили стержень. — Теперь иглы из уретры и глубоких слоев, — голос врача дрожал. Это заняло еще полтора часа. Каждое инородное тело, которое Марк всадил в него с такой садистской точностью, выходило из Дженсена, оставляя после себя рваные дыры. Врачам пришлось буквально заново «собирать» интимную зону, накладывая десятки микроскопических швов на ткани, которые превратились в кашу. Когда последняя игла была извлечена, Дженсен впал в забытье — не от лекарств, а от предельного истощения. Его оставили с широко разведенными ногами, накрыв специальным стерильным куполом, чтобы ткань, даже если это стерильная простыня не коснулась свежих швов. Джаред вышел из операционной, шатаясь. Его белая рубашка была багровой. К нему подошел старший хирург: — Мы убрали всё железо. Но, Джаред… там сплошной рубец. Его тело теперь будет воспринимать любое проникновение или давление как начало новой пытки. Рефлексы боли впечатаны в костный мозг. Джаред посмотрел на свои дрожащие руки. Он спас его, но корпорация снова оставила между ними стену из боли, которую, возможно, не пробить даже самой сильной любовью. Часть 9 Дженсен очнулся в звенящей, стерильной тишине. Первым, что он почувствовал, был не свет и не звук, а пульсация. Она шла откуда-то из самой глубины его естества, ритмичная и тяжелая, как удары молота по раскаленному металлу. Боль больше не была острой, разрывающей сталью, она превратилась в гудящее, вязкое марево, которое окутывало его бедра и низ живота. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось мгновенным, паническим протестом. Ноги были зафиксированы в специальных мягких держателях — не так жестоко, как в подвале, но достаточно крепко, чтобы он не мог свести их и повредить свежие швы. — Тише, тише… Я здесь. Ты в безопасности, — голос мужа донесся откуда-то сбоку, сорванный и бесконечно усталый. Дженсен медленно повернул голову. Глаза жгло, зрение фокусировалось с трудом, но он увидел знакомый силуэт. Джаред сидел в кресле вплотную к кровати. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а рука, замерла в сантиметре от плеча Дженсена — он не решался коснуться его, боясь спровоцировать новый приступ агонии. Дженсен разомкнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Звук, который он издал, был похож на шелест сухих листьев: — Де… ти… — Эмми дома, с ней всё хорошо, она просто спит. Тео с ней, они живы, — Джаред подался вперед, его голос дрожал от сдерживаемых слез. — Они больше тебя не тронут. Никто не тронет. Дженсен закрыл глаза. Из-под ресниц по его бледных щеках покатились слезы. Он чувствовал, как рана между ног горит ровным, иссушающим огнем. Каждое слово Джареда было бальзамом, но физическая память тела была сильнее. Стоило Джареду чуть громче вздохнуть, как мышцы Дженсена непроизвольно сжимались, ожидая удара тока или холода скальпеля. — Больно… — прохрипел Дженсен. — Знаю, родной. Врачи делают всё, что могут. Теперь только время. Дженсен посмотрел на свои разведенные ноги под прозрачным медицинским куполом. Он видел бинты, видел дренажи и понимал: то, что сделал Марк, нельзя просто зашить. Врач не просто срезал кожу — он взломал его интимность, превратив самое сокровенное место в зону отчуждения. — Он… он вырезал меня, Джаред, — Дженсен всхлипнул, и эта судорога отозвалась резкой вспышкой боли в промежности. — Там… ничего не осталось. Я больше не… — Замолчи, — Джаред перебил его, и в этом приказе было столько любви, что воздух в палате, казалось, потеплел. — Мне плевать на шрамы. Мне плевать на то, что он сделал с твоим телом. Ты жив. Ты дышишь. Остальное мы построим заново. Шаг за шагом. Столько времени, сколько потребуется. Дженсен потянулся рукой к Джареду, и когда их пальцы наконец встретились — осторожно, едва касаясь, — по телу омеги прошла волна дрожи. Это было первое касание за неделю, которое не принесло боли. Дженсен притянул руку альфы к себе и уткнувшись в ладонь прикрыл граза. — Попробуй еще поспать, — тихо произнес Джаред, — я буду рядом. **** Омега только-только начал засыпать, почувствовав себя в безопасности рядом со своим альфой, как тишина палаты взорвалась резким щелчком — это медсестра включила дополнительные бестеневые лампы над кроватью. Дженсен мгновенно подобрался, его зрачки расширились, заполняя радужку чернотой. Этот свет… он был слишком похож на тот, в подвале. — Время перевязки и санации, — тихо произнесла она, входя в бокс. — Господин Падалеки, вам лучше выйти. — Нет, — отрезал альфа, не двигаясь с места. Он сжал холодную руку Дженсена, чувствуя, как он начал мелко дрожать. — Я остаюсь. Процедура была необходимой и жестокой. Чтобы швы не срослись с мясом и не начался некроз, растерзанную промежность нужно было ежедневно очищать от сукровицы и обрабатывать антисептиками. Медсестра осторожно убрала стерильный купол. Дженсен зажмурился, вцепившись в руку Джареда так, что ногти впились в его кожу. Когда первая салфетка, пропитанная ледяным раствором, коснулась обнаженного, лишенного кожи входа, Дженсен издал тихий, захлебывающийся свист. Это не был крик — у него не было сил кричать. Его тело просто дернулось в путах, пытаясь уйти от боли, которая электрическим разрядом прошила позвоночник. — Тише, Джен, дыши… Смотри на меня, только на меня, — шептал Джаред, загораживая собой врачей, которые работали внизу. Врач использовал тонкий пинцет, чтобы убрать присохшие корочки. Каждое микронное движение инструмента по открытым нервным окончаниям вызывало у Дженсена судорогу. Его ноги в мягких фиксаторах ходили ходуном. Кровь снова начала сочиться, окрашивая свежие бинты в ярко-алый. — Нам нужно расширить края, чтобы промыть глубокие каналы от игл, — голос хирурга был предельно сух. Когда пальцы врача в перчатках начали осторожно раздвигать края раны, омега выгнулся дугой. Его разум на мгновение соскользнул обратно — туда, где был Марк и его стальные зажимы. — Нет… нет, пожалуйста… хватит… — хрипел он, не узнавая Джареда, видя перед собой только белые халаты и сталь. Джаред прижал его плечи к матрасу, накрывая своим телом, стараясь передать ему хоть каплю своей уверенности. Он видел, как из изуродованной зоны вытекает гной вперемешку с лекарством, видел рваные края мышц, которые когда-то сжимались в экстазе под его пальцами. Теперь там было только месиво. Процедура длилась вечность. Когда врач наконец наложил свежую мазевую повязку и закрепил её, Дженсен был абсолютно серым. Его трясло в послешоковом ознобе. — Мы закончили на сегодня, — врач снял перчатки. — Швы держатся, но воспаление сильное. Завтра повторим. Джаред остался сидеть в этой липкой, пропахшей йодом тишине. Дженсен лежал с широко разведенными ногами, обессиленный, глядя в потолок пустыми глазами. — Он победил, Джей, — наконец прошептал Дженсен. — Даже здесь… даже с тобой… я чувствую только его руки. **** Джаред не мог поехать домой, и встречаясь с ним взглядом никто из персонала даже и не думал возражать, когда он поставил перед фактом: он остается на ночь. Ночь в госпитале превратилась в поле боя, где врагом была не сталь Марк, а память плоти. Когда в коридорах приглушили свет, оставив лишь синеватое дежурное освещение, палата наполнилась тенями. Альфа не ушел. Он сидел в кресле, придвинутом вплотную к кровати, слушая рваное, поверхностное дыхание Дженсена. Омега наконец заснул. Но около трех часов утра он резко вскинулся. Его тело, скованное фиксаторами, выгнулось в мучительном спазме. Из горла вырвался не крик, а надрывный, захлебывающийся хрип. Глаза были широко открыты, но в них не было Джареда — там был только холодный кафель подвала. — Нет! Убери… уберите это! — Дженсен забился, дергая ногами в мягких петлях. Каждое движение натягивало свежие швы в промежности, вызывая вспышки боли, которые его мозг интерпретировал как новые удары тока. — Пожалуйста… не надо… Джаред мгновенно вскочил, нависая над ним, но не касаясь сразу, чтобы не напугать еще сильнее. — Джен! Дженсен, посмотри на меня! Это я, Джаред! Ты в больнице! Но омега не слышал. Он был там, где его разрезали заживо. Его трясло в жестоком ознобе. От напряжения повязки между разведенных ног начали промокать — швы не выдерживали такой нагрузки. — Нет… Не надо! — омега зажмурился, его лицо исказилось от невыносимой, фантомной боли. Джаред, видя, что Дженсен сейчас просто разорвет себя сам, решился. Он аккуратно, но твердо перехватил запястья мужа, прижимая их к матрасу, и прижался своим лбом к его мокрому от пота лбу. — Дыши со мной, Дженсен. Слушай мой голос. Здесь никого нет. Здесь только я. Почувствуй меня! Дженсен на мгновение замер. Его ноздри трепетали. Запах альфы — густой, родной, пробивающийся сквозь вонь антисептиков — стал тем самым якорем. Он медленно открыл глаза, и в них постепенно начало возвращаться осознание. — Джаред?.. — его голос сорвался на рыдание. — Он… он всё еще там. Я чувствую, как…давит… я не могу закрыться… почему я не могу свести ноги?! — Потому что нужно, чтобы зажило, маленький мой. Только поэтому, — Джаред начал осторожно гладить его по волосам, избегая касаться тела ниже груди. — Еще немного. Мы пройдем через эту ночь. И через следующую. Дженсен затих, обессиленный, но его пальцы судорожно вцепились в ладонь Джареда. — Не уходи, — прошептал он, глядя на свои разведенные ноги под медицинским куполом. — Пожалуйста. Если ты уйдешь, он вернется. Он сказал… он сказал, что я теперь навсегда открыт для боли. Альфа сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он сидел так до рассвета, не выпуская руки Дженсена, шепча ему о поместье, о детях, о том, как они будут гулять в саду, когда всё это закончится. Он знал: физические раны затянутся, но эта ночная паника, эта выжженная интимность — это то, что им придется лечить годами. Когда омега наконец уснул, провалившись в тяжелый сон, Джаред еще долго гладил его плечи и волосы. Он знал: утром вновь придет медсестра, чтобы проводить необходимые процедуры, и ему снова придется на некоторое время стать врагом для любимого. Альфа вспомнил как Дженсен цеплялся за его руки, как просил не трогать его. И Джаред принял единственно возможное для них решение. Часть 10 Утро началось с того же холодного лязга инструментов. Когда медсестра вошла в палату и привычным, механическим жестом потянулась к стерильному куполу, чтобы обнажить изувеченную промежность омеги, тот вжался в матрас. Его тело отозвалось мгновенным спазмом, мышцы бедер задрожали, а взгляд заметался по потолку в поисках спасения. — Стойте, — голос альфы прозвучал не как просьба, а как удар хлыста. Медсестра замерла с салфеткой в руках. — Господин Падалеки, это обязательная процедура. Санация швов и… — Я сам, — отрезал он, поднимаясь с кресла. Его лицо было серым от бессонницы, но руки не дрожали. — Оставьте всё здесь. Инструкции я получил от хирурга. Выходите. Когда дверь закрылась, в палате повисла тяжелая тишина. Дженсен смотрел на мужа широко открытыми, полными слез глазами. — Джей… не надо… — прохрипел он. — Не смотри туда. Там… там грязно. Там кровь. Там то, что он сделал… Джаред молча надел стерильные перчатки. Он подошел к кровати и опустился на стул так, чтобы его лицо было на одном уровне с лицом Дженсена. — Я видел тебя в огне и в шрамах, Дженсен. Я видел тебя сильным и слабым. То, что этот ублюдок сотворил с твоим телом, не изменит того, что ты — мой муж. И я не позволю чужим рукам прикасаться к тебе, пока ты вздрагиваешь от каждого шороха. Ты мне доверяешь? Дженсен сглотнул горький ком, глядя в глубокие, честные глаза альфы. — Да… — выдохнул он. — Но мне страшно. Очень. Джаред медленно убрал купол. Вид открытой, сочащейся сукровицей раны, где когда-то была нежная кожа, заставил его сердце пропустить удар. Он видел каждый шов, каждую рваную борозду от расширителя. Но на его лице не отразилось ни тени брезгливости — только бесконечная, сокрушительная нежность. Он взял салфетку, пропитанную лекарством. — Сейчас будет холодно, родной. Дыши. Просто дыши со мной. Когда Джаред осторожно, почти невесомо коснулся краев развороченного входа, Дженсен издал тихий, захлебывающийся звук и рванулся в ремнях. Боль прошила его, заставляя таз судорожно дернуться вверх. — Тише… я держу тебя, — Джаред не отстранился. Он продолжал медленно, миллиметр за миллиметром, очищать рану. Его пальцы двигались с такой осторожностью, на которую не способен ни один наемный персонал. Он продолжал говорить, заполняя тишину своим голосом. Джаред позже не мог вспомнить, что именно он говорил, но он помнил, что это помогло — Дженсен почти перестал дрожать. Дженсен чувствовал тепло, исходящее от Джареда. Боль никуда не делась — она всё так же жгла и кусала, — но теперь она была другой. В ней не было унижения. В ней не было холода стали. Это была боль исцеления, разделенная на двоих. Джаред взял мазь и начал аккуратно втирать её в края срезанной плоти. Его взгляд был сосредоточенным, почти сакральным. Он обрабатывал каждую рану, каждый след от иглы, словно заново благословлял это тело, возвращая ему право быть любимым. — Вот так… еще немного, — шептал Джаред, когда ему пришлось чуть сильнее раздвинуть ткани, чтобы добраться до глубокого шва. Дженсен зажмурился, его ногти впились в собственные ладони, но он не закричал. Он позволил Джареду увидеть всё своё уродство, всю свою разрушенную интимность, и в этом акте абсолютного доверия было больше силы, чем во всех его фондах. Когда процедура закончилась, Джаред закрепил чистую повязку и, сорвав перчатки, приложил ладонь к щеке Дженсена. — Мы это сделали. Завтра будет легче. Дженсен открыл глаза. Его трясло, но в глазах впервые за долгое время не было пустоты. — Ты… ты не ушел, — прошептал он. — Я никогда не уйду. Мы соберем тебя заново. Даже если мне придется делать это вечность. Часть 11 Настал день, когда врачи официально подтвердили: ткани восстановились достаточно, чтобы убрать фиксаторы. Глубокие рваные раны, нанесенные расширителем, затянулись, превратившись в багровые, нежные рубцы. Но физическое исцеление шло вразрез с тем, что творилось в душе Дженсена. Когда Джаред своими руками расстегнул последние ремни на его щиколотках, Дженсен не шевельнулся. Он продолжал лежать с разведенными ногами, словно невидимые кандалы всё еще держали его. Его тело окоченело от страха. — Всё, родной. Своди, — тихо прошептал Джаред, касаясь его колена. Дженсен вхлипнул, едва заметно дернувшись. Сама мысль о том, что поврежденные поверхности промежности соприкоснутся, вызывала у него фантомную вспышку боли. Он медленно, сантиметр за сантиметром, начал сводить бедра, и когда кожа коснулась кожи в паху, он задохнулся от рыдания, сворачиваясь калачиком и пряча лицо в подушку. Каждое утро, когда наступало время гигиены, повторялся один и тот же ритуал. Джаред менял повязки, а Дженсен отворачивался к стене, накрываясь простыней до самого подбородка. — Не смотри, — шептал он, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. — Джей, пожалуйста. Не смотри. Он ждал. В его искаженном болью сознании тикал таймер: он был уверен, что терпение Джареда на исходе. Что однажды альфа просто вызовет «людей в белых халатах», отдаст им распоряжения и уйдет, не в силах больше созерцать это кровавое пепелище вместо своего омеги. Дженсен считал себя сломанной вещью, которую невозможно починить, а лишь поддерживать в рабочем состоянии. Но Джаред был непоколебим. Он стал для Дженсена не просто мужем, а живым щитом от его собственных мыслей. — Посмотри на меня, — Джаред осторожно сел на край кровати и мягко, но настойчиво развернул его лицо к себе. — Ты думаешь, я вижу раны? Я вижу твою силу. Он хотел сделать тебя «пустым», открытым для боли. Но ты закрылся. Ты выжил. Джаред взял ладонь Дженсена и медленно провел ею по своему лицу, а затем — вопреки протесту Дженсена — прижал ее к своей груди. — Ты — мое все, Дженсен. Мой мир крутится вокруг этой палаты не потому, что мне тебя жалко. А потому, что без тебя в моем поместье просто стены, а здесь — вся моя жизнь. В тот вечер Джаред впервые не стал надевать перчатки. Он взял теплое масло и начал медленно втирать его в багровые рубцы на бедрах Дженсена, игнорируя то, как омега вздрагивает от каждого касания. Он приучал тело Дженсена к тому, что руки альфы — это не скальпель. Это не инъекция. Это просто любовь, которая не боится увечий. Дженсен плакал — тихо, беззвучно, глядя в окно на заходящее солнце. Он всё еще ждал подвоха, но тепло ладоней Джареда постепенно вытесняло лед подвала. Часть 12 Настал день, когда врачи, изучив графики регенерации, вынесли вердикт: ткани восстановились полностью. Благодаря феноменальной омежьей природе и постоянному присутствию его альфы, кожа в паху и на бедрах затянулась. На месте рваных ран остались лишь тонкие, мягкие багровые линии, которые со временем обещали стать почти невидимыми. Физически омега был здоров. Психологически он всё еще лежал на том столе под светом ламп в подвале. Когда врачи разрешили ему впервые сесть, Дженсен замер. Для него это означало смену горизонтали — переход из состояния «объекта» в состояние человека, но он боялся, что как только он примет вертикальное положение, швы разойдутся, а боль, затаившаяся внутри, снова разорвет его. — Я помогу, — Джаред подложил подушки ему под спину. Он действовал медленно, давая омеге возможность привыкнуть к каждому сантиметру движения. — Давай, родной. Просто обопрись на меня. Дженсен сел, вцепившись пальцами в плечи Джареда так, что костяшки побелели. Его дыхание было частым и рваным. Ноги, теперь свободные от фиксаторов, он инстинктивно подтянул к животу, закрываясь, сжимаясь в комок. — Посмотри, — Джаред мягко коснулся его колена. — Всё зажило. Врачи говорят, что кожа чистая. Дженсен мгновенно зажмурился и отвернул голову к стене. — Нет. Не проси меня. Там… там уродство. Я чувствую это. Я чувствую холод стали каждый раз, когда двигаюсь. Джаред, пожалуйста, не заставляй меня смотреть. Для Дженсена то место, которое похитители превратили в кровавое месиво, стало запретной зоной. В его сознании он всё еще был «вскрыт», изуродован, лишен всякой интимности и тайны. Он был уверен, что альфа просто проявляет благородство, скрывая отвращение под маской терпения. — Ты не урод, — голос Джареда был низким и вибрирующим от подавляемых эмоций. — Ты — чудо. Ты вернулся ко мне из ада, и я не позволю тебе похоронить себя в этой палате. Джаред по-прежнему не подпускал к Дженсену никого. Он сам проводил утренний туалет, сам помогал Дженсену переодеваться в мягкое белье, которое выбирал лично, чтобы ни один шов не натирал кожу. Он стал живым барьером между Дженсеном и «людьми в белых халатах», которых омега до сих пор воспринимал как потенциальных палачей. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Джаред взял лицо Дженсена в ладони, заставляя его открыть глаза, хотя бы на мгновение. — Я вижу своего мужа, который оказался сильнее, чем вся ненависть этого мира. Мне не нужны «идеальная» кожа. Мне нужен ты. Весь. С каждой твоей царапиной. Дженсен всхлипнул, пряча лицо на груди Джареда. Он всё еще не верил. Он ждал, что рано или поздно Джареду надоест эта «поломанная игрушка», которая боится собственного отражения. Но Джаред просто сидел рядом, обнимая его, и его терпение было бесконечным, как океан. Часть 13 В госпитальном боксе наступил «час истины». Предстоял решающий осмотр: врачам нужно было убедиться, что внутри не образовались спайки — коварные сращения тканей, которые могли бы навсегда сделать жизнь омеги мучительной. Как только в палате появился набор инструментов, Дженсена начала бить неуправляемая дрожь. Это был не страх физической боли — чувствительность там, вопреки ожиданиям, вернулась лишь частично, оставляя странное чувство онемения, перемежающееся с редкими вспышками. Это был страх самого процесса. — Все выйдите, — альфа преградил путь ассистентам. — Доктор, оставьте инструкции и стойте у окна. Я всё сделаю сам. Джаред понимал: если сейчас чужие руки коснутся Дженсена в этой зоне, его разум может не выдержать. Альфа снова надел перчатки, его движения были доведены до автоматизма. — Джен, посмотри на меня. Только на меня, — Джаред осторожно развел его колени. — Я не сделаю больно. Я просто проверю, как всё зажило. Дженсен зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Он отвернул голову, вжимаясь затылком в подушку, отказываясь даже мельком взглянуть на то, что Джаред называл «зажившим». В его голове он всё еще был уродом, растерзанным куском мяса. Джаред взял медицинский расширитель — на этот раз стерильный, маленький, из теплого пластика. — Сейчас будет небольшое давление. Дыши, Дженсен. Дыши со мной. Когда инструмент мягко вошел внутрь, Дженсен вскрикнул и вцепился в бортики кровати. Его тело помнило стальные зазубрины Марка, и мозг мгновенно дорисовал ту же агонию, хотя на самом деле он чувствовал лишь легкое распирание. Джаред действовал с ювелирной точностью, проверяя эластичность тканей, убеждаясь, что швы лежат ровно и спаек нет. — Всё чисто. Слышишь? Всё идеально, — Джаред вытащил инструмент и тут же накрыл его бедра простыней, не давая Дженсену почувствовать себя выставленным напоказ. — Природа победила. Ты восстановился. Дженсен не открывал глаз. Его продолжало трясти в послешоковом ознобе. — Это не важно… — прошептал он. — Какая разница, как это выглядит снаружи, если я чувствую себя мертвым там, внутри? Джаред, ты же видишь… Как ты можешь на это смотреть и не испытывать тошноты? Джаред снял перчатки и, перегнувшись через кровать, крепко обнял его, прижимая к себе. — Я вижу не раны, Дженсен. Я вижу карту нашей победы. И если тебе нужно еще сто лет, чтобы поверить — я буду ждать каждый чертов день. Часть 14 Через месяц, когда последние процедуры были завершены и врачи дали добро на выписку, Джаред помог мужу одеться в домашнее. Он сам подобрал мягкие вещи, не сковывающие движений. Затем помог омеге дойти до машины, прижимая к себе и пряча от посторонних взглядов. Альфа видел, что Дженсен до сих пор боится. Дорога из клиники в поместье была заполнена тяжелым, вакуумным молчанием. Джаред вез его сам, отказавшись от водителя. Салон роскошного внедорожника, обычно пахнущий спокойствием и безопасностью, теперь казался Дженсену клеткой, пропитанной запахом антисептика и его собственного страха. Дженсен сидел на заднем сиденье, полулежа в специальном медицинском кресле. Он был укутан в мягкий кашемировый плед, но под этой дорогой тканью он чувствовал себя гниющим. Каждая выбоина на дороге отдавалась острой, дергающей болью в паху и животе, напоминая о том, что там, под слоями одежды, больше нет его прежнего тела. Ему казалось, что запах тех подвалов и перчаток садистов въелся ему под ногти, в поры кожи, в самые корни волос. Сколько бы раз его ни обтирали врачи и Джаред, он чувствовал себя оскверненным. Тело, которое он с такой гордостью носил пять лет, теперь казалось ему чужим, испорченным механизмом. Дженсен смотрел в окно на мелькающие деревья и чувствовал себя разбитой вазой, которую склеили слишком грубо. Он думал о детях и содрогался: «Как я обниму Эмми? Как посмотрю в глаза Тео, когда я сам — сплошная рана?» Он не мог заставить себя повернуть голову и встретиться взглядом с мужем в зеркале заднего вида. Ему было невыносимо от мысли, что Джаред теперь знает его таким — беспомощно распластанным, вскрытым, как туша на бойне. Джаред вел машину, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Он чувствовал состояние омеги каждой клеткой своего тела. Тишина била по нему сильнее, чем любые крики. Он видел в зеркало, как Дженсен съеживается под пледом, пытаясь стать невидимым. Джаред хотел заговорить, хотел пообещать, что всё пройдет, но слова застревали в горле. Он понимал, что сейчас любые утешения будут звучать как ложь. Когда они въехали в ворота поместья, Дженсен еще плотнее запахнул плед. Он не чувствовал, что вернулся домой. Он чувствовал, что привез в этот чистый дом свой персональный ад. — Джен… — тихо позвал Джаред, заглушив мотор. Дженсен не ответил. Он продолжал смотреть в одну точку, его лицо было бледной маской, а губы — плотно сжатой полоской. Он боялся, что если откроет рот, то из него вырвется не звук, а та самая чернота и кровь, которыми его наполнили в лаборатории. **** Будни поместья теперь напоминали жизнь в зоне сейсмической активности: тихая, внешне спокойная поверхность, под которой в любой момент мог произойти разлом. Джаред научился ходить по дому почти бесшумно, но даже шорох его домашних туфель по ковру заставлял омегу вскидывать голову с выражением затравленного зверя. Их дни проходили в странном, болезненном ритме: Дженсен просыпался первым, сразу же проверяя, на месте ли его «броня». Он никогда не выходил из спальни в домашнем халате. Только закрытые рубашки, застегнутые на все пуговицы, и плотные брюки, поверх которых он надевал плотные кардиганы. Он словно пытался запечатать свое тело от внешнего мира. Они сидели друг напротив друга, и Джаред видел, как дрожат пальцы Дженсена, когда тот берет нож. Стоило альфе просто протянуть руку, чтобы передать салфетку, как Дженсен инстинктивно отстранялся, вжимаясь в спинку стула. Он тут же опускал глаза, краснея от стыда за свою реакцию, но тело слушалось только старых инстинктов подвала. Но тяжелее всего давались ночи. Спальня, которая раньше была их святилищем, превратилась для омеги в место испытания. Он ложился в постель, одетый в плотную пижаму, застегнутую до самого подбородка, а сверху натягивал тяжелое одеяло, создавая вокруг себя непроницаемый кокон. Он лежал на самом краю матраса, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди — в позе, максимально защищающей пах и живот. Джаред ложился рядом, стараясь не тревожить его, но каждый раз, когда он не выдерживал и осторожно, почти невесомо касался омегу со спины, тот мгновенно каменел. Под ладонью Джареда мышцы Дженсена становились твердыми, как камень. Дыхание омеги замирало, а сердце начинало колотиться так сильно, что альфа чувствовал этот ритм через слои одежды и одеяла. Дженсен не просил уйти. Он доверял Джареду разумом, он хотел этого тепла, но его тело кричало об опасности. Он вздрагивал от каждого резкого звука за окном — скрипа ветки или шума дождя. Стоило Джареду просто перевернуться на другой бок, как Дженсен просыпался, резко подскакивая в постели с расширенными от ужаса глазами, не понимая в первую секунду, где он. Джаред проявлял нечеловеческое терпение. Он не задавал вопросов, не требовал близости. Если он видел, что Дженсена слишком сильно трясет, он просто начинал тихо говорить — рассказывал о планах на сад или о том, что Тео сегодня преуспел в учебе. Его голос служил мостом, по которому Дженсен медленно возвращался из своего кошмара в реальность. Джаред видел, как омега изнурен этой борьбой с самим собой. Как он мучительно хочет снова стать тем уверенным в себе мужчиной, но пока может только прятаться. Альфа принимал это. Он принимал эту дистанцию, эту одежду в постели и этот страх, становясь для Дженсена не любовником, а тихой гаванью, где можно просто быть сломанным, не боясь, что тебя выбросят. **** Чтобы не травмировать детей видом их искалеченного и напуганного отца Джаред решает отвезти их к своим родителям ведь те до безумия обожают внуков и готовы присмотреть за ними в любое время. Это решение далось Джареду с тяжелым сердцем, но оно было единственно верным. Дети — чуткие барометры, они считывали каждую судорогу Дженсена, каждый его испуганный вздох. Видеть отца, который боится собственной тени и прячется под слоями одежды, было для них медленным ядом. Альфа организовал отъезд быстро, обставив его как «большие каникулы у дедушки с бабушкой». Родители Джареда, живущие в поместье на побережье, были в восторге. Они видели в этом лишь желание сына дать детям морской воздух, пока он «занят важным государственным контрактом». Они не знали о подвале, о скальпелях и о том, что омега их сына сейчас напоминает раненую птицу, запертую в золотой клетке. Когда машина с детьми скрылась за воротами, в огромном доме воцарилась мертвая, звенящая тишина. Для Дженсена это стало одновременно облегчением и новым витком ада. С одной стороны, ему больше не нужно было играть роль «сильного папы», из последних сил сдерживая дрожь при детях. С другой — исчез единственный живой шум, который заставлял его хоть ненадолго отвлекаться от фантомных болей в паху. Будни в опустевшем поместье стали еще более призрачными. Без детского смеха каждый звук в доме стал оглушительным. Скрип половицы, шум лифта, звон посуды — омега вздрагивал от всего. Он стал проводить больше времени в спальне, сидя в кресле у окна, плотно обхватив себя руками. Теперь, когда детей не было, альфа сосредоточил всё свое внимание на муже. Он приносил еду в комнату, он сам наносил мазь на рубцы, когда Дженсен позволял. Но эта концентрация внимания пугала Дженсена. Он чувствовал себя неисправным механизмом, на ремонт которого Джаред тратит слишком много сил. Никто другой не мог войти в спальню. Джаред продолжал спать рядом, чувствуя через одеяло, как Дженсена колотит в три часа ночи. Иногда омега забывался в тяжелом сне, и его нога случайно касалась ноги Джареда — он тут же просыпался с криком, отдергивая конечность, словно обжегся о раскаленное железо. Джаред видел, как муж уходит в себя всё глубже. Без необходимости «держаться ради детей» омега начал медленно сдаваться своей травме. Альфа понимал: время «нежного баюканья» проходит. Если он не вытащит Дженсена сейчас, тот навсегда останется в этом коконе из пижам и страха. Но он боялся. Альфа боялся сделать еще хуже., Однажды вечером Джаред зашел в спальню, неся подносе с ужином, и увидел Дженсена, который пытался застегнуть пуговицу на манжете, но его пальцы так дрожали, что он просто бессильно уронил руку. — Они прислали видео, — тихо сказал Джаред, ставя поднос и включая планшет. На экране Тео и Эмми бежали по кромке прибоя, смеясь и толкая друг друга. Они выглядели счастливыми и целыми. Дженсен смотрел на экран, и по его лицу потекли слезы. Он понял, что его дети живут там, где нет боли, а он… он застрял здесь. Часть 15 Пар в ванной комнате стоял тяжелой, влажной пеленой, но он не приносил тепла. Джаред осторожно приоткрыл дверь, встревоженный долгим молчанием и шумом воды. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться в тиски. Дженсен стоял в самом центре кафельного пола, прямо под бьющими струями душа, но он не мылся. Он застыл каменным изваянием, одетый в три слоя одежды: домашние брюки, футболку и плотный кардиган, который он судорожно сжимал у горла побелевшими пальцами. Его взгляд был прикован к сливному отверстию, а тело сотрясала крупная, рваная дрожь. В его сознании шум воды смешивался с гулом аппаратуры в подвале, а открытое пространство ванной казалось операционной. — Джен… — тихо позвал Джаред, делая шаг внутрь. — Родной, это я. Омега вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие, но не обернулся. Он лишь сильнее вцепился в края кардигана, пытаясь закрыться, спрятать свое тело, которое он всё еще считал оскверненным и уродливым. Альфа подошел ближе. Он не стал выключать воду. Он медленно опустился на колени перед мужем, оказываясь ниже его уровня, чтобы не доминировать, не пугать. — Давай я помогу. Тебе нужно согреться, — голос Джареда был как теплый бархат, обволакивающий панику омеги. Он протянул руки и крайне осторожно коснулся пальцев Дженсена, разжимая их замок на кардигане. Мужа трясло, его дыхание стало свистящим, но он не отстранился. Это было высшее проявление доверия — позволить коснуться себя в момент такого тотального бессилия. Джаред медленно снимал тяжелую, мокрую одежду. Сначала кардиган, затем футболку. Когда ткань соскользнула с плеч, обнажая бледную кожу с тонкими следами былых побед и новых мучений, Дженсен инстинктивно попытался скрестить руки на груди, закрывая живот и бедра. — Не прячься от меня, — прошептал Джаред, приступая к самому сложному. Он помог Дженсену освободиться от брюк. Когда Дженсен остался полностью обнаженным, выставленным напоказ под безжалостным светом ламп, он зажмурился, а его ноги начали подкашиваться. Джаред подхватил его, усаживая на специальную скамью в душевой нише. Взяв губку, Джаред настроил воду так, чтобы она была теплой. Он начал мыть омегу, избегая резких движений. Каждое касание было выверенным: он омывал плечи, спину, осторожно обходил багровые следы на теле. Дженсен был напряжен как струна; каждый раз, когда губка приближалась к его паху, его мышцы судорожно сокращались, а пальцы впивались в предплечья мужа. — Дыши, Дженсен. Это просто вода. Это мои руки, — Джаред взял немного мыла и начал медленно промывать те самые места, которые Марк превратил в зону боли. Омега всхлипнул, запрокинув голову. Его всё еще колотило, но он заставил себя разжать колени, подставляя израненное тело под ладони мужа. Это была не гигиена, это был обряд возвращения. Джаред омывал его так, словно смывал саму память о боли, слой за слоем возвращая Дженсену ощущение, что его тело — это не «объект», а храм, который всё еще свят для его альфы. Когда всё закончилось, альфа обернул его в огромное теплое полотенце и просто прижал к себе, прямо там, в пару, игнорируя свою промокшую одежду. Омега уткнулся ему в плечо, и его рыдания наконец прорвались — тихие, исцеляющие, смывающие остатки ледяного оцепенения. Часть 16 Состояние Дженсена напоминало стеклянный замок, который восстановили внешне, но внутри которого гуляет ледяной сквозняк. Несмотря на то, что физически его природа сотворила чудо и ткани регенерировали, его мозг остался в заложниках у той недели в подвале. Физически Дженсен здоров, но его тело стало гиперчувствительным зеркалом. Там, где были глубокие раны, чувствительность восстановилась неравномерно. Он мог не чувствовать легкого касания ткани, но вздрагивать от внезапного тепла. Его тело помнило позу с разведенными ногами как позу казни. Поэтому теперь он почти всегда сидел или спал, плотно сжав колени или скрестив ноги, инстинктивно защищая пах. При любом резком звуке, напоминающем лязг металла или щелчок включателя, у него мгновенно расширялись зрачки, а кожа покрывается ледяным потом в ожидании удара. Он чувствовал себя непоправимо оскверненным. Даже зная, что Джаред его любит, Дженсен подсознательно ждал момента, когда муж «прозреет» и увидит в нем не любимого человека, а испорченный биоматериал. Джаред для него — одновременно и единственный спаситель, и напоминание о пережитом. Если Джаред подходил сзади и клал руки на талию, Дженсен каждый раз каменел. Его дыхание замирало, и он втягивал голову в плечи. Ему нужно было несколько секунд, чтобы осознать: это руки мужа, а не захваты стола. Омега сейчас был словно оголенный нерв. Он доверял Джареду на сто процентов своим разумом, но его тело всё еще ждало предательства. Каждое «нормальное» действие Джареда — будь то выбор фруктов или предложение посмотреть фильм — воспринималось Дженсеном как проверка: «Смогу ли я вести себя как нормальный человек? Не подведу ли я его своим страхом?» Джаред все это замечал. Внешне он остается той же несокрушимой скалой, главой корпорации и защитником семьи, но внутри него выжжена огромная дыра, заполненная ледяной яростью и невыносимым чувством вины. Он не мог простить себе те несколько минут, когда был недоступен. Каждый след на теле омеги для Джареда — это его личный провал. Он винил свою власть в том, что она оказалась медленной, и свои деньги в том, что они не купили безопасность. Но его ярость никуда не исчезла после спасения мужа. Она переросла в холодный, расчетливый контроль. Он стал одержим безопасностью до паранойи: в поместье сменили все коды, охрана удвоена, а сам альфа спал вполуха, реагируя на каждое изменение в дыхании Дженсена. Как альфа, он болезненно реагировал на запах страха, исходящий от омеги. Этот запах бил по его инстинктам, заставляя его либо рычать на окружающих, либо впадать в глубокую депрессию от собственного бессилия. Для Джареда «обычная жизнь» превратилась в минное поле, где он боится подорваться на триггерах Дженсена. Джаред чувствовал себя атлантом, который держал небо над своей семьей, пока его собственные кости трещали от нагрузки. Он запретил себе ломаться, потому что знал: если он покажет слабину, Дженсен окончательно поверит, что они оба разрушены. Его любовь стала формой аскезы — он был рядом, давая своему омеги то чувство безопасности, которое Дженсену было нужно и ничего не прося взамен. Они будто вернулись на шесть лет назад. когда Джаред вытащил омегу в похожем состоянии, только в этот раз все было хуже. Джаред надеялся. что в этот раз они справятся как и тогда. Часть 17 Ночь в спальне была удушливой от невысказанной боли. Джаред сидел в кресле, наблюдая за тем, как Дженсен спит — чутко, тревожно, едва дыша, словно даже во сне он ожидал удара. Свет ночника падал на бледный профиль омеги, и Джаред с ужасом осознал: его нежность стала для мужа новым видом клетки. Альфа посмотрел на свои руки, которыми он только что бережно втирал мазь в белеющие рубцы, и видел в них не спасение, а путы. Его забота, его бесконечное «тише», его готовность носить мужа на руках — всё это лишь подтверждало Дженсену его собственную беспомощность. Джаред превратил его в хрупкую вазу, в объект культа, лишив его главного — права быть сильным, права быть собой. В тишине комнаты в памяти Джареда всплыл голос доктора Кейна, старого терапевта, который вытаскивал Дженсена шесть лет назад. Тогда Джаред так же пытался задушить Дженсена своей опекой, и Кейн сказал фразу, которая тогда показалась Джареду безумием: «Господин Падалеки, вы лечите его как жертву. А ему нужно, чтобы вы видели в нем равного. Жалость — это яд для омеги, который привык сражаться. Пока вы подносите ему стакан воды, вы напоминаете ему, что он не может сделать этого сам. Если вы хотите, чтобы он ожил — перестаньте его жалеть. Дайте ему повод для ярости или ответственности, но не для смирения». Джаред закрыл глаза, и в его груди заворочалось темное, тяжелое осознание. Он понял, что омега уходит в себя, потому что в глазах альфы он видит только отражение своей трагедии. Каждый раз, когда Джаред целует его шрамы, он напоминает мужу о том часе на операционном столе. «Он не хочет быть «спасенным». Он хочет быть «нужным». Джаред вспомнил Омегу-главу фонда — уверенного, жесткого, порой резкого. Тот Дженсен ненавидел слабость. А сейчас Джаред заставлял его быть слабым 24 часа в сутки. Альфе было физически больно от мысли, что он должен изменить тактику. Его инстинкт требовал баюкать, прятать и закрывать собой. Но разум говорил: если он не даст Дженсену возможности снова проявить силу, омега просто угаснет в этой золотой клетке из бинтов и нежности. Джаред посмотрел на спящего мужа и почувствовал, как внутри него закипает иная решимость. Не та, с которой он шел убивать врагов, а та, с которой признают поражение в методах. «Прости меня. Я думал, что исцеляю твои шрамы, а я лишь полировал твою боль. Больше никакой жалости. Завтра я заставлю тебя вспомнить, кто ты есть на самом деле», — подумал Джаред, и его взгляд из скорбного стал жестким и целеустремленным. Он понял: Дженсену не нужны были мази. Ему нужен был повод снова встать в строй, даже если его тело всё еще кричало от боли. Ему нужно было, чтобы Джаред перестал смотреть на его живот и снова посмотрел ему в глаза, как партнеру по войне. Джаред вдруг понял: его нежность стала для его омеги ватой, в которой тот задыхается. Жалость подтверждала статус жертвы. Укутывая его, альфа лишь помогал ему строить стену от жизни. Часть 18 С первыми лучами солнца альфа резко сел. Он не стал, как обычно, шептать успокаивающие слова. Он протянул руку и одним рывком откинул все одеяла на пол. Дженсен вскрикнул, мгновенно пытаясь сжаться, закрыться руками. Его глаза расширились от дикого, первобытного ужаса. — Джей… холодно… пожалуйста… — прохрипел он, дрожа всем телом. — Хватит, Дженсен, — голос альфы прозвучал не нежно, а жестко и властно, как в те времена, когда он вырывал его из Центра. — Ты не в подвале. Ты в своем доме. И ты не покойник, чтобы я накрывал тебя саваном каждую ночь. Джаред встал, подошел к окну и настежь распахнул тяжелые шторы, впуская в комнату первые лучи солнца. Затем он вернулся к кровати и, проигнорировав попытку Дженсена отползти, твердо перехватил его запястья. — Вставай, — скомандовал Джаред. — Я.… я не могу… я.… мне страшно… — омега захлебывался словами, его глаза метались. — Вставай, — повторил Джаред, не ослабляя хватки, но и не причиняя боли. — Мы идем вниз. Прямо сейчас. В том, в чем ты есть. Это был первый шаг — принудительное возвращение в реальность. Джаред заставил его подняться. Он не нес его на руках, как хрустальную вазу, а заставил идти самого, чувствуя стопами холодный паркет. Он привел его в огромную гостиную, включил яркий, «неуютный» свет и поставил Дженсена прямо посреди комнаты. Омега стоял, обхватив себя руками, в своей душной пижаме, босой, и его колотило так, что зубы стучали. — Зачем ты это делаешь?.. — прошептал он, глядя на мужа с обидой и страхом. — Чтобы ты почувствовал пол под ногами, — Джаред подошел вплотную, возвышаясь над ним, возвращая ту самую иерархию, которая когда-то дала Дженсену опору. — Чтобы ты понял: стены не сжимаются. Я не Марк. Я твой альфа, и я требую, чтобы ты вернулся. Мне не нужна тень. Мне нужен мой муж. Джаред взял со стола стакан холодной воды и заставил Дженсена выпить его. Резкий холод внутри заставил Дженсена вздрогнуть и впервые сфокусировать взгляд не на своих внутренних демонах, а на лице мужа. — Завтра ты снимешь эту пижаму, — отрезал Джаред, глядя ему прямо в глаза. — Ты наденешь костюм, который я выберу. И ты выйдешь к ужину. Я больше не буду прятать тебя от мира, Дженсен. И не позволю тебе прятаться от меня. В ту ночь Джаред не позволил омеге спасть на краю кровати. Он притянул его к себе — жестко, властно, заставляя чувствовать тепло своего тела без лишних сантиментов. И Дженсен, шокированный этой переменой, впервые за долгое время заснул не от истощения, а от подчинения этой новой, живой силе. **** Джаред чувствовал себя сапером, идущим по минному полю в полной темноте. Каждый раз, когда ему удавалось заставить Дженсена дойти до окна или провести завтрак без пледа, следующая ночь обнуляла всё: Дженсен просыпался от крика, забивался в угол и часами не давал к себе прикоснуться. Эти два шага назад после одного крошечного вперед изматывали Джареда, выжигая в нем остатки самообладания. Он боялся. Боялся, что его новая «жесткость» станет для Дженсена лишь другой формой насилия. И когда после очередного приступа паники Дженсен пролежал сутки, глядя в стену и не реагируя на голос, Джаред не выдержал. Он пришел к доктору Кейну поздно вечером, не снимая пальто, пахнущий дождем и отчаянием. — Я ломаю его, — глухо сказал Джаред, меряя шагами кабинет. — Я заставляю его снимать эти чертовы слои одежды, я требую, чтобы он смотрел мне в глаза, а он… он смотрит на меня как на мучителя. Я вижу этот проблеск ужаса в его глазах. Может, я ошибаюсь? Может, его нужно оставить в покое в этой гребаной темноте? Кейн долго молчал, наблюдая за тем, как дрожат руки самого могущественного человека города. — Вы делаете самое сложное, Джаред, — наконец произнес терапевт. — Вы возвращаете ему гравитацию. В коконе, который вы создали раньше, он парил в невесомости, где нет боли, но нет и жизни. Сейчас вы ставите его на ноги, и ему больно просто от того, что на него давит реальность. Кейн подался вперед, его голос стал сухим и профессиональным: — Не отступайте. Но измените тактику. Жесткость не должна быть агрессией. Она должна быть предсказуемостью. Ваш муж сейчас не доверяет своему телу. Он должен доверять вашим правилам. Если вы сказали, что завтрак в девять — он должен быть в девять, даже если он проплачет всё утро. Ваша задача — стать для него не «доброй нянькой», а незыблемым законом. — А если он возненавидит меня за это? — Джаред остановился, глядя на врача с почти детской мольбой. — Лучше пусть он ненавидит вас и живет, чем любит вас, медленно умирая в своей постели, — отрезал Кейн. — Дайте ему структуру. Начните с телесного присутствия. Не спрашивайте «можно ли тебя обнять?». Просто берите его за руку и ведите. Он должен вспомнить, что власть альфы — это не только угроза, но и направление. Джаред вышел от терапевта с ледяной ясностью в голове. Вернувшись в поместье, он зашел в спальню. Дженсен спал, свернувшись в тугой узел, натянув пижаму до самых ушей. Джаред сел на край кровати. Он не стал гладить его по волосам. Он просто положил тяжелую ладонь на его плечо, чувствуя, как Дженсен мгновенно напрягся во сне. — Завтра, Дженсен, — негромко, но твердо произнес Джаред. — Мы едем в город. К детям. Ты не будешь заходить в дом, ты просто увидишь их издалека. Но ты оденешься как мужчина, а не как тень. Это не просьба. Дженсен открыл глаза, в которых плескался чистый страх, но Джаред не отвел взгляда. Он ждал. И впервые Дженсен не отвернулся к стене, а лишь коротко, почти незаметно кивнул. Часть 19 Следующее утро началось с того, что Джаред не позволил Дженсену остаться в постели лишней минуты. Он заставил его встать, сам подвел к гардеробу и, проигнорировав попытку омеги схватить старый растянутый кардиган, выложил на кровать строгий черный костюм и тонкую рубашку из плотного шелка. — Надевай, — коротко бросил Джаред. Его голос не дрожал, хотя внутри он сгорал от жалости, видя, как Дженсена колотит мелкая дрожь. Для омеги этот сбор превратился в кошмар наяву. Процесс одевания был похож на облачение в доспехи перед казнью. Каждый слой ткани, касавшийся заживших, но всё еще гиперчувствительных рубцов, отзывался в мозгу фантомным жжением. Он судорожно застегивал пуговицы, промахиваясь, хрипло дыша, пока Джаред молча не перехватил его руки и не доделал всё сам — быстро, жестко, не давая времени на истерику. Когда они вышли к машине, паника Дженсена достигла пика. Ему казалось, что воздух на улице отравлен. В каждом охраннике у ворот, в каждом случайном садовнике ему мерещилось лицо Марка. Очки, халат, холодный блеск скальпеля — галлюцинации вспыхивали за каждым углом. — Он там… я видел его… Джаред, он в тени деревьев! — вскрикнул Дженсен, пытаясь рвануть обратно в дом. Альфа перехватил его за талию, почти силой втискивая на заднее сиденье внедорожника. — Его нет, Дженсен. Он мертв. Смотри на меня, а не по сторонам. Мы едем. Всю дорогу до побережья омега просидел, вжавшись в дверцу. Он не смотрел в окно — он смотрел на свои сцепленные пальцы, боясь, что, если поднимет голову, увидит за стеклом фургон Центра. Его трясло так сильно, что зубы стучали о край стакана с водой, который Джаред заставил его держать. Они остановились на утесе, с которого открывался вид на сад родительского дома. Джаред заглушил мотор и опустил стекло со стороны Дженсена. Морской воздух, резкий и соленый, ворвался в салон. — Смотри, — приказал альфа, указывая вниз. Там, далеко внизу, по зеленой лужайке бегали Тео и Эмми. Они играли с собаками, их звонкий смех доносился до утеса лишь обрывками, но этого было достаточно. Дженсен замер. Его глаза, расширенные от ужаса секунду назад, начали сужаться. Он жадно впитывал образ своих живых, целых, смеющихся детей. Он потянулся к ручке двери, но альфа накрыл его ладонь своей. — Нет. Мы не выходим. Ты еще не готов им улыбаться, а я не позволю им увидеть твой страх. Сегодня ты просто вспоминаешь, ради чего мы живем. Дженсен прижался лбом к холодному стеклу. Он видел, как Тео по-отечески поправляет панамку сестре, и эта сцена ударила его сильнее любого тока. Он понял, что пока он прячется в своих пижамах, его дети растут без него. — Я хочу домой, — прошептал Дженсен спустя десять минут. Его голос был севшим, но в нем впервые за поездку не было мольбы о смерти. Джаред кивнул, заводя мотор. Он видел, что этот «шаг вперед» стоил Дженсену всех оставшихся сил, но это было необходимо. На обратном пути Дженсен не закрывал глаза. Он смотрел на дорогу, и, хотя он всё еще вздрагивал от каждой встречной машины, он больше не прятал лицо в ладонях. **** Едва шины внедорожника зашуршали по гравию поместья, Дженсен практически вывалился из машины. Он не бежал — он шел, пошатываясь, ссутулив плечи в своем дорогом костюме, который теперь казался ему смирительной рубашкой. В холле он даже не взглянул на зеркало. Добравшись до спальни, он рухнул на кровать прямо в обуви и пиджаке, подтянув колени к подбородку. Его колотило в жесточайшем ознобе. Перенапряжение от увиденных детей, от открытого пространства и фантомных лиц в толпе выжигало остатки его нервных сил. Джаред вошел следом, но не стал заставлять его раздеваться. Он просто накрыл Дженсена тяжелым пледом поверх костюма, создавая ту самую «берлогу», в которой омега так нуждался. И тут произошло то, чего не было долгие недели. Дженсен не вздрогнул от звука закрывшейся двери. Его дыхание, рваное и свистящее, вдруг начало выравниваться. Лицо, застывшее в гримасе вечного ожидания удара, расслабилось. Он уснул. Глубоко, беспробудно, проваливаясь в спасительную темноту, где не было ни скальпелей, ни солнечного света побережья. Вид живых и счастливых детей стал для его измученного мозга единственным разрешением на отдых. Джаред стоял у окна, глядя на неподвижную фигуру мужа. Он видел, как во сне рука Дженсена разжалась, выпуская край пиджака. Джаред достал телефон и, выйдя на террасу, набрал номер доктора Кейна. — Он спит, — не здороваясь, бросил Джаред. Его голос вибрировал от смеси облегчения и глухой боли. — Впервые за всё время. Без снотворных. Прямо в ботинках и костюме. — Это реакция торможения, Джаред, — отозвался Кейн. — Его психика достигла предела и «выключилась», чтобы не сгореть. Но это хороший знак. Это значит, что реальность — вид живых детей — перевесила его внутренний кошмар. Он выбрал жизнь, и его тело теперь восстанавливает ресурс. — Что дальше? — Джаред сжал перила так, что металл заскрипел. — Я видел, как его трясло. Я видел, как он искал палача в каждом прохожем. Я не хочу больше так рисковать его рассудком. — Рискнете, — жестко отрезал терапевт. — Как только он проснется, он почувствует себя слабым и захочет снова залезть в пижаму. Не позволяйте. Его сон — это фундамент. Когда он откроет глаза, он должен понять, что мир не рухнул от того, что он вышел на улицу. Следующий шаг — верните ему его голос. Заставьте его принимать решения, касающиеся дома или фонда. Он должен перестать быть ведомым. Джаред закончил разговор и вернулся в спальню. Он сел в кресло напротив кровати, наблюдая за Дженсеном. Альфа понимал: завтра будет еще сложнее. Завтра Дженсен будет ненавидеть его за этот выход. Но Джаред уже не мог остановиться. Часть 20 Джаред решил, что отчеты и цифры подождут. Омеге нужно было вернуть не статус главы фонда, а ощущение власти над собственным домом и право на желания. Когда Дженсен проснулся поздно вечером — все еще в помятом пиджаке, дезориентированный и опустошенный — Джаред не дал ему уползти в ванную, чтобы смыть с себя «уличную грязь» и снова залезть в пижаму. Он сел на край кровати, перегородив выход, и положил перед Дженсеном тяжелую связку ключей и планшет с камерами наблюдения поместья. — Дети вернутся через неделю, Дженсен, — голос альфы был сухим и деловым, лишенным привычной жалости. — Я распорядился обновить детскую и снести ту беседку в саду, которая тебе никогда не нравилась. Но рабочие не приступят, пока ты не утвердишь проект. Дженсен замер, его пальцы судорожно сжали покрывало. — Джей… я не могу. Пусть дизайнеры сделают как всегда. Мне всё равно. — Мне не всё равно, — отрезал альфа. — Это твой дом. И это твои дети. Если они вернутся и увидят, что здесь всё решает прислуга, а папа прячется за запертой дверью, они поймут, что Марк победил. Ты решишь, какого цвета будут стены в комнате Дочери. Ты выберешь новую систему охраны для Тео. Прямо сейчас. Джаред заставил его сесть. Он не помогал ему, не подкладывал подушки. Дженсен, пошатываясь от слабости и нервного истощения, был вынужден сам удерживать равновесие в своем «бронированном» костюме. — Смотри на экран, — альфа включил камеру в детской. — Видишь эти обои? Они пахнут старой пылью и твоим страхом. Выбирай новые. И нет, вариант «мне всё равно» не принимается. Если не выберешь ты — я выкрашу там всё в больничный белый. Омега вздрогнул. Упоминание белого цвета стерильных палат ударило в цель. Он посмотрел на планшет, затем на Джареда. В его глазах промелькнула искра — не паники, а сопротивления. Джаред нарочно злил его, провоцировал, заставляя мозг переключиться с режима «выживание» на режим «управление». — Только не белый, — прохрипел Дженсен. Его рука, всё еще дрожащая, потянулась к экрану, чтобы пролистать образцы. — Эмми любит персиковый. А Тео… Нашему сыну нужны карты на стенах. Он хочет быть как ты. — Вот и отлично, — альфа встал, не давая мужу возможности расслабиться. — Завтра приедут мастера. Ты выйдешь к ним и лично покажешь, где ставить перегородки. Они должны видеть лицо хозяина дома, а не тень в коридоре. Это был гениальный и жестокий ход. Джаред заставил омегу не просто выйти в мир, а взять на себя ответственность за безопасность и уют детей. Дженсен просидел над чертежами до глубокой ночи. Он всё еще был в костюме, но в голове впервые за долгое время вместо криков Марк звучал вопрос: «Понравится ли это Тео?». **** На следующий день пришел черед беседки. Джаред и сам мог все организовать и сделать, но он помнил слова Кейна, именно поэтому сейчас Дженсен стоял в тени колонны на террасе, вцепившись пальцами в край своего пиджака так сильно, что костяшки побелели. Он сделал этот шаг, он надел костюм, он убедил себя, что он — хозяин этого дома. Но реальность ударила под дых. Внизу, в саду, рабочие в одинаковых комбинезонах разгружали материалы. Они смеялись, перебрасывались короткими фразами, сверялись с чертежами. Но в глазах омеги картинка поплыла. Гул их голосов превратился в шелест консилиума врачей, а их инструменты — тяжелые молотки и дрели — заблестели в лучах солнца как хирургическая сталь. Ему показалось, что каждый из них, мимолетно поднимая взгляд на дом, смотрит именно на него. Оценивает его походку, видит сквозь ткань костюма те самые багровые шрамы, знает, в какой позе он лежал на столе. В его воспаленном мозгу пронеслась мысль: «Они знают, что я брак. Они видят, что я вскрыт». Омега застыл. Воздух застрял в горле, а ноги стали ватными. Он начал медленно отступать назад, в спасительную темноту холла, чувствуя, как паника ледяной волной поднимается от живота к сердцу. Джаред, который всё это время неотступно следовал за ним тенью, среагировал мгновенно. Он не стал обнимать его или шептать слова утешения — это бы только подтвердило слабость мужа перед «врагами». Альфа просто сделал шаг вперед, перекрывая собой обзор на рабочих, и жестко положил руку на плечо Дженсена, буквально пригвождая его к месту. — Смотри на меня, — голос Джареда был низким, лишенным всякой мягкости. — Не на них. На меня. Дженсен вскинул на него полные ужаса глаза. Его колотило. — Они… они смотрят, Джаред. Они всё знают. Они видят… — Они видят своего работодателя, который платит им втрое больше рынка, — отрезал Джаред, слегка встряхнув его за плечо. — Им плевать на твое прошлое. Им плевать на твой подвал. Им важно, чтобы ты сейчас спустился и сказал, где будет стоять игровой комплекс Тео. Если ты сейчас уйдешь, ты признаешь, что они имеют над тобой власть. Ты этого хочешь? Дженсен сглотнул, хватая ртом воздух. Джаред стоял перед ним как несокрушимый барьер, его уверенность была почти осязаемой. — Иди вперед, — альфа подтолкнул его, не давая времени на раздумья. — Я иду за тобой. Ты — Дженсен Эклз. Ты — власть в этом доме. И если кто-то из них посмеет поднять на тебя глаза дольше, чем на секунду — они больше никогда не найдут работу в этом городе. Дженсен сделал первый шаг вниз по лестнице. Его трясло, каждый шаг по гравию отдавался фантомной болью, но рука Джареда на его пояснице была той самой опорой, которая не давала упасть. Когда они подошли к бригадиру, омега не поднял глаз, но он заговорил. Его голос был тихим и хриплым, но он отдавал распоряжения. Он стоял там, под открытым небом, среди чужих людей, и, хотя его «кокон» всё еще был при нем, он впервые позволил реальности коснуться себя и не рассыпался в прах. **** Когда все закончилось и план был полностью утвержден Джаред позволил мужу уйти в дом. Джаред понимал: каждый час, проведенный Дженсеном в этом коконе, — это победа Марка, даже если сам он уже мертв. Он видел, как костюм, ставший для омеги инструментом пытки на улице, теперь служил ему последним убежищем, в котором тот и уснул. Это был сон предельного истощения, когда психика просто выключает свет, чтобы не сгореть от перегрузки. Джаред вышел из спальни, плотно прикрыв дверь, и набрал номер доктора Кейна. Его голос, обычно стальной, теперь вибрировал от едва сдерживаемой боли. — Он спит, — не здороваясь, бросил Джаред. — Прямо в ботинках. Его трясло так, что я думал, он развалится на части. Я держал его там, в саду, заставлял смотреть… Доктор, я чувствую себя еще одним монстром в его жизни. Он смотрит на меня с такой немой мольбой, когда я приказываю ему сделать шаг. — Вы делаете то, что не может сделать никто другой, Джаред, — голос Кейна в трубке был сухим и отрезвляющим. — Вы — его внешний скелет. Сейчас у Дженсена нет собственных опор, его воля парализована страхом. Если вы дадите ему слабину сейчас, он никогда не выйдет из этой комнаты. Тот факт, что он уснул после такого стресса, — это колоссальный прогресс. Его мозг начал обрабатывать реальность, а не только кошмар. — Но он прячется, — Джаред сжал перила террасы. — Как только он просыпается, он ищет, во что закутаться. — Пусть прячется, — отрезал терапевт. — Кокон — это его способ накопить силы. Но не позволяйте ему оставаться в нем на весь день. Завтра вы дадите ему новое направление. Он справился с ролью «хозяина», теперь он должен вспомнить роль «созидателя». Ему нужно сделать что-то физическое для детей. Что-то, где он увидит результат своих рук, а не только приказов. Джаред закончил разговор и вернулся в спальню. Он сел в кресло напротив кровати, наблюдая, как омега вздрагивает во сне. Альфа понимал, что завтра будет еще сложнее. Завтра Дженсен будет ненавидеть его за эту усталость, за стертые в кровь от нервного напряжения пальцы и за этот костюм. Но Джаред знал: это единственный путь назад. — Я вытащу тебя, — прошептал он в темноту, — даже если потом ты меня возненавидишь. Часть 21 На следующее утро Джаред не позволил Дженсену даже прикоснуться к привычному кардигану. Он заставил его надеть простую футболку с коротким рукавом, обнажая шрамы на предплечьях, и привел в обновленную детскую. Посреди комнаты лежали разобранные панели из тяжелого светлого дуба и коробка с фурнитурой. — Мы соберем этот шкаф вместе, Дженсен, — альфа указал на пол. — Никаких рабочих. Только ты и я. Тео должен знать, что его вещи трогали руки отца, а не чужаков. Когда Джаред открыл ящик с инструментами, Дженсен отшатнулся, едва не ударившись спиной о стену. Вид стальных отверток, ключей и шестигранников, поблескивающих в лучах солнца, вызвал у него мгновенный приступ тошноты. В его сознании эти предметы удлинялись, истончались, превращаясь в те самые иглы и расширители Марк. — Я.… я не могу… — прохрипел омега, прижимая руки к груди, пытаясь закрыться. — Джей, они… они такие же. Они холодные. Пожалуйста, убери их! Джаред подошел вплотную. Он не стал его обнимать. Он взял руку Дженсена — холодную, влажную от пота — и силой вложил в нее тяжелую массивную отвертку. — Сожми ее, — приказал альфа. Его голос вибрировал от скрытого напряжения. — Почувствуй вес. Это дерево и сталь. Это инструмент созидания, а не разрушения. Ты не жертва на столе, Дженсен. Ты — мастер, который строит дом для своего сына. Дженсена колотило так, что инструмент лязгал о металлические детали крепежа. Его глаза расширились, он смотрел на свои руки и видел кровь там, где была лишь древесная пыль. Но Джаред опустился на пол рядом, прижимаясь своим плечом к его бедру — твердая, живая опора. — Вкручивай, — альфа указал на первый винт. — Я держу панель. Она не упадет. Я не дам тебе ошибиться. Первый винт занял вечность. Омега хрипел, его дыхание срывалось на всхлипы, когда металл со скрежетом входил в дерево. Этот звук напоминал ему хруст собственных тканей, но Джаред продолжал давить своим присутствием, своей аурой, не давая мужу провалиться в бездну. — Еще один. Давай, Джен. Тео нужно место для книг. Ты сильнее этой стали. К середине работы Дженсен был абсолютно мокрым от пота. Его пальцы были стерты, а мышцы сводило от напряжения, но произошло нечто удивительное. Физическое сопротивление материала — дерева и металла — начало вытеснять фантомные боли. Реальное усилие, необходимое для сборки, заставляло его мозг фокусироваться на «здесь и сейчас». Когда последний шуруп был затянут, Дженсен бессильно прижался спиной к стене. Его руки всё еще дрожали, но он не бросил отвертку. Он смотрел на готовый каркас шкафа. — Мы сделали это, — выдохнул Джаред, впервые за утро позволяя себе коснуться волос мужа. Дженсен поднял на него взгляд. В нем всё еще был страх, но сквозь него проступило забытое чувство власти над материей. Он не просто выжил — он что-то создал. — Мои руки… — прошептал Дженсен, глядя на свои ладони в пыли. — Они больше не пахнут тем подвалом. Они пахнут деревом. Альфа кивнул, понимая, что этот шкаф стал первой настоящей баррикадой между Дженсеном и его прошлым. Но он знал, что как только они выйдут из этой комнаты, омега снова захочет спрятаться. **** После сборки шкафа Дженсен выглядел так, словно прошел через настоящую битву: взмокшая футболка прилипла к спине, ладони были в древесной пыли и мелких царапинах, а лицо осунулось от предельной концентрации. Джаред молча завел его в ванную. В этот раз он не ждал, пока Дженсен застынет у воды, а действовал с той же уверенной жесткостью, которую проявлял в детской. Джаред начал раздевать его, и, хотя внутри у альфы всё сжималось от желания спрятать Дженсена в мягкие коконы, он заставлял свои руки быть твердыми и надежными. Он видел полосы шрамов, которые теперь казались еще ярче на бледной, измученной коже, и каждый сантиметр этого тела кричал Джареду о его собственной вине. Ему хотелось зацеловать каждую отметину, спрятать мужа от света, но он знал: сейчас это будет откатом назад. — Стой ровно, — негромко приказал альфа, направляя струю теплой воды на плечи Дженсена. Дженсен вздрогнул, его мышцы инстинктивно напряглись, ожидая подвоха, но Джаред не отступил. Он взял мочалку и начал смывать пыль и пот, проводя по груди, животу и бедрам Дженсена с хозяйской уверенностью. Это не было нежным поглаживанием — это было очищение. Джаред намеренно касался тех зон, которые Дженсен считал «мертвыми» или «грязными», заставляя его нервные окончания реагировать на живое тепло, а не на фантомную сталь. Омега хрипло выдохнул, его пальцы судорожно вцепились в плечи альфы. — Джаред… там… больно смотреть… — прошептал он, пытаясь отвернуться. — Я смотрю. И я вижу своего омегу, который сегодня своими руками собрал мебель для сына, — альфа прижал ладонь к его пояснице, заставляя выпрямиться. — Хватит дрожать. Ты чист. И ты цел. Внутри Джареда бушевал шторм: он до смерти бояться причинить дискомфорт, его пугала мысль, что он может переступить грань и стать в глазах Дженсена еще одним мучителем. Но он продолжал мыть его, дюйм за дюймом «отвоевывая» тело мужа у его памяти. Когда он дошел до самых израненных мест в промежности, Дженсен зажмурился, и его тело пробила крупная дрожь доверия, смешанного с ужасом. Джаред не отвел взгляда. Он промыл каждый рубец, каждое напоминание о расширителе, делая это спокойно, без тени брезгливости или излишнего причитания. Он приучал омегу к тому, что его тело — это просто его тело, а не место преступления. Когда они закончили, альфа не стал кутать его в три полотенца. Он просто обтер его и протянул чистую, легкую домашнюю одежду. Дженсен выглядел опустошенным, но в его взгляде, когда он посмотрел на свои чистые руки, впервые не было той мутной пелены диссоциации. — Завтра, — сказал Джаред, вытирая свои мокрые по локоть руки, — мы пойдем в сад. И ты сам посадишь там дерево. Твои руки должны чувствовать землю, Дженсен. Жизнь, а не только сталь. **** Вечер в поместье замер в неестественной, хрупкой тишине. Дженсен, вымотанный физическим трудом и эмоциональным штормом, уснул почти мгновенно. Но в этот раз произошло то, чего Джаред не видел с момента похищения: Дженсен не стал зарываться в слои ткани, не превращал одеяло в крепостную стену. Он лежал поверх него, раскинув руки, беззащитный в своей домашних штанах и футболке, открывающей шрамы на запястьях. Его тело больше не пыталось сжаться в комок. Джаред стоял в дверях, не решаясь войти. Вид спящего, открытого мужа должен был принести облегчение, но вместо этого альфу захлестнула холодная, липкая паника. Ему казалось, что эта покорность — не признак исцеления, а признак того, что он сломал Дженсена окончательно. Что Дженсен перестал сопротивляться не потому, что выздоровел, а потому что его воля превратилась в пыль под давлением Джареда. Он вышел на балкон и, дрожащими руками набрал номер Кейна. — Он спит на одеяле, — без предисловий бросил Джаред. Его голос сорвался. — Доктор, я заставил его держать сталь. Я сам мыл его, игнорируя его дрожь. А теперь он лежит там… как сломанная кукла. Я боюсь, что я выжег в нем всё живое. Я стал для него вторым Марком, просто в другой обертке. — Успокойтесь, Джаред, — голос Кейна был сухим и резким. — Вы ждали, что он проснется и побежит марафон? То, что он не укрылся, — это высшая степень доверия пространству, которую он мог проявить. Его подсознание приняло ваш приказ «быть здесь» и «быть в безопасности». Он не сломан. Он капитулировал перед вашей силой, потому что его собственная сила сейчас на нуле. — Но он смотрит на меня с ужасом! — Джаред ударил кулаком по перилам. — Каждый раз, когда я приказываю ему что-то сделать, в его глазах вспыхивает этот чертов страх. — Этот страх — его единственный способ контакта с реальностью, — отрезал терапевт. — Слушайте меня внимательно: завтра он проснется и почувствует себя голым. Буквально. Его мозг осознает, что защиты (одеяла) не было. Он может попытаться «откатиться» назад с удвоенной силой. Ваша задача — не дать ему уйти в самобичевание. Завтра вы не будете приказывать. Завтра вы дадите ему выбор. — Выбор? — Джаред нахмурился. — Вы же говорили, что я должен быть его скелетом. — Скелет оброс первыми мышцами. Теперь дайте ему решить что-то незначительное. Пусть он сам выберет, где вы будете завтракать. Или какую музыку слушать. Он должен почувствовать, что его воля всё еще при нем, даже если он подчиняется вашим глобальным правилам. И, Джаред… — Кейн помолчал. — Перестаньте винить себя. Если бы вы его сломали, он бы не спал. Он бы лежал с открытыми глазами, ожидая конца. Джаред закончил разговор, вернулся в спальню и сел на пол у кровати, привалившись спиной к матрасу. Он смотрел на бледную руку Дженсена, свисавшую с края. Ему до боли хотелось накрыть её своей, согреть, но он сдержался. Он обещал быть законом, а не нянькой. Часть 22 Утро началось не с мягкого шепота, а с резкого звука отодвигаемого кресла в соседней комнате. Омега открыл глаза и замер, мгновенно осознав: он лежит поверх одеяла. Холодный воздух комнаты касался его кожи, и это ощущение незащищенности ударило по нервам, как электрический разряд. Он судорожно потянулся к краю покрывала, чтобы снова зарыться, исчезнуть, спрятать себя и свою уязвимость. — Вставай, Дженсен, — голос альфы прозвучал от двери, сухой и энергичный. — У нас мало времени. План поменялся. Джаред вошел в спальню, засучив рукава рубашки. В его движениях не было и тени вчерашней тревоги — только решимость. Он видел, как омегу начинает трясти, как тот пытается сжаться в комок, осознав свою «беззащитность». Но Джаред не дал ему уйти в оцепенение. Он подошел, решительно стянул одеяло на пол и протянул Дженсену одежду. — Сегодня мы переставляем мебель в восточном крыле и гостиной. Мне не нравится, как падает свет. Ты будешь указывать, куда двигать тяжелые шкафы, и сам расставишь книги и декор. — Джаред… я.… я не могу, — омега прижал руки к груди, его зубы начали постукивать. — Давай не сегодня. Мне страшно. Я проснулся и.… я не чувствую себя собой. — Именно поэтому мы и начнем, — отрезал альфа, буквально поднимая его за плечи. — Хватит сидеть в этой пыльной тишине. Дом должен ожить. Двигайся. Следующие три часа превратились в хаотичный, шумный штурм пространства. Джаред действовал как стихийное бедствие. Он двигал массивные диваны, с грохотом переставлял дубовые комоды, обливаясь потом и демонстрируя ту самую первобытную мощь альфы, которая всегда восхищала Дженсена. Но он не просто работал сам — он втягивал Дженсена в процесс. — Держи эту вазу. Не вздумай уронить, она из семейной коллекции. Ставь её на камин. Выше. Еще выше. — Подвинь этот ковер. Сильнее, Дженсен! Упрись ногами, я приподниму край. Омега метался по комнате, выполняя посильные задачи. Его пот смешивался с пылью, а руки ныли от напряжения. Он был так занят тем, чтобы не уронить хрупкое стекло и правильно рассчитать расстояние между креслами, что у него не осталось оперативной памяти на страх. Перелом произошел в гостиной. Джаред, пытаясь в одиночку развернуть тяжелый стеллаж, нарочно «не рассчитал» силу, и стопка старых журналов с шумом рассыпалась по полу, едва не задев вазу, которую Дженсен только что выставил. — Черт! — рыкнул альфа, картинно вытирая пот со лба. — Дженсен, ну куда ты смотришь? Поддержи с той стороны! И тут Дженсен взорвался. Это не был плач или скуление. Это был живой, человеческий гнев. — Да потому что ты невыносим, Джаред! — выкрикнул омега, всплеснув руками. Его лицо раскраснелось, глаза блестели от ярости, а не от слез. — Ты двигаешь всё так, будто за тобой гонятся! Ты чуть не разбил подарок Тео! Отойди, я сам расставлю эти книги, ты только всё путаешь своим «дизайном»! Джаред замер. Он смотрел на мужа — взъерошенного, злого, живого. Дженсен стоял, уперев руки в бока, и в этот момент он совершенно забыл, что с ними произошло совсем недавно. Он просто защищал свой дом от «неуклюжего» альфы. Джаред медленно выпрямился, его губы дрогнули в едва заметной, победной улыбке. — Ну наконец-то, — прошептал он так тихо, чтобы омега не услышал. — Наконец-то ты подал голос. Омега осекся, осознав, что он только что накричал на своего «надзирателя». Его гнев мгновенно сменился смущением, но кокон уже был прорван. Он не убежал. Он просто сердито фыркнул и начал собирать журналы, продолжая ворчать под нос о том, что мужу нельзя доверять деликатные вещи. Это был первый раз, когда Дженсен отреагировал на мир не как жертва, а как человек, имеющий право на эмоции. Джаред понял: Кейн был прав. Труд и направление сделали то, что не смогла сделать нежность. **** Вечернее торжество жизни, которое Джаред пытался раздуть из искры дневного гнева, к ужину снова подернулось пеплом. Стерильная тишина столовой давила на плечи. Дженсен сидел напротив мужа, вымытый, переодетый в свежую закрытую одежду, и его недавняя вспышка казалась лишь коротким замыканием в сломанной цепи. Он снова был в своем коконе. Плечи опущены, взгляд прикован к краю тарелки, руки спрятаны под столом. Дженсен не проявлял инициативы: он не начинал разговор, не просил передать соль, не поднимал головы. Он ел механически, словно выполнял очередную тяжелую повинность, навязанную Джаредом. Джаред наблюдал за ним через мерцание свечей. Внутри альфы боролись ликование от дневного «бунта» Дженсена и глухое отчаяние от того, как быстро муж снова «схлопнулся» внутрь себя. — Журналы, которые ты расставил… — начал альфа, намеренно напоминая об инциденте. — Они смотрятся гораздо лучше. У тебя всё еще отличный вкус. Дженсен вздрогнул, его вилка едва слышно звякнула о фарфор. — Да. Спасибо, — коротко, безжизненно выдохнул он, даже не подняв глаз. Эта покорность ранила Джареда сильнее, чем дневной крик. Он видел, что омега физически здесь, но его душа снова заперлась в подвале, переваривая ужас от собственной смелости. Дженсен словно наказывал себя за то, что позволил себе на мгновение забыть о своей роли «испорченного омеги». — Посмотри на меня, — голос Джареда стал тверже. Дженсен медленно, через силу поднял взгляд. В его глазах не было злости — только бесконечная усталость и немой вопрос: «Когда это кончится?». Он выглядел так, будто ждал приказа закончить ужин и вернуться в свою добровольную тюрьму. Джаред понял: дневной прорыв был лишь трещиной в стене, а не её обрушением. Дженсен не собирался брать инициативу, он всё еще ждал, что им будут управлять. — Завтра утром мы пойдем в оранжерею. Ту самую, которую ты забросил. Цветы засыхают, Дженсен. Садовники боятся трогать твои редкие сорта без распоряжения. Дженсен вздрогнул, его пальцы судорожно сжали салфетку. — Джей… я не могу. Там слишком много стекла. Слишком светло. Я.… я не помню, как за ними ухаживать. — Вспомнишь, — отрезал альфа. — В десять утра. Ты выйдешь туда и решишь, что оставить, а что выбросить. И ты сделаешь это сам. Я буду рядом, но я не коснусь ни одного секатора. Дженсен молча кивнул, его плечи поникли. Он ушел в спальню своей тихой, скользящей походкой, и Джаред слышал, как за ним закрылась дверь. Ночью Джаред не выдержал. Пока Дженсен спал своим тяжелым, неспокойным сном, альфа зашел в гардеробную. Он действовал быстро и решительно, как на спецоперации. Он собрал все «безопасные» вещи Дженсена: безразмерные серые кардиганы, растянутые свитера с высоким горлом и те самые плотные пижамы-коконы, в которые муж замуровывал себя каждую ночь. Он вынес их из комнаты, оставив в шкафу только прежнюю одежду Дженсена: футболки, легкие шелковые рубашки, брюки и джинсы, приталенные пижамы и мягкие джемперы, которые не скрывали фигуру, а лишь подчеркивали её. Джаред понимал, что утром это вызовет бурю или глубочайший обморок от ужаса, но он больше не мог смотреть, как Дженсен прячет свою жизнь под слоями тряпья. Он вернулся в спальню и сел в кресло. — Прости меня, — прошептал он, глядя на спящего омегу. — Но я не дам тебе прятаться в этом сером цвете. Утро началось с тишины, которая внезапно взорвалась хриплым, паническим вскриком из гардеробной. Джаред медленно поднялся, поправляя манжеты. Игра в «скелет» продолжалась. Часть 23 Когда из гардеробной донесся сдавленный, панический вскрик, Джаред даже не вздрогнул. Он ожидал этого. Он вошел медленно, заполняя собой пространство, пресекая попытку Дженсена забиться в угол между пустыми полками, где еще вчера лежали его серые «доспехи». Дженсен стоял в одной тонкой пижаме, обхватив себя руками, его глаза метались по вешалкам, где теперь висели только вещи из его «прошлой» жизни. Яркие, качественные, подчеркивающие фигуру. — Их нет, Дженсен, — спокойно сказал Джаред, игнорируя то, как омегу начала бить мелкая дрожь. — Я их сжег. Тебе больше не нужно прятаться в мешковине. Джаред подошел к дальнему стеллажу. Его пальцы коснулись мягкой, застиранной ткани темно-синих джинсов. Он замер на секунду, и на его жестком лице промелькнула тень несвойственной ему нежности. — Помнишь их? — альфа снял их с вешалки. — Шесть лет назад я три часа доказывал тебе, что в них ты выглядишь как свободный человек, а не как собственность Центра. Ты упирался, называл их «непозволительным вызовом», а потом… — Джаред усмехнулся, — потом я месяц не мог заставить тебя надеть классические брюки для офиса, потому что ты влюбился в этот деним. Джаред достал к ним простую белую футболку из плотного хлопка. — В ней ты впервые гулял с Тео по набережной. Ты тогда забыл, что на тебе нет пиджака, и просто бегал с ним за воздушным змеем. На твоем плече тогда остался след от его мороженого. Омега смотрел на эти вещи как на артефакты из чужой, мифической жизни. Для него они были символами того Дженсена, который не боялся чужих взглядов. — Надень это, — Джаред протянул ему одежду. — Они не сковывают движения. В них ты сможешь дышать. И в них я снова увижу своего мужа, а не пациента в казенном халате. Дженсен потянулся к джинсам, его пальцы коснулись грубой ткани. Он вспомнил. Вспомнил, как Джаред тогда, в начале их пути, застегивал на нем эти самые пуговицы, приучая к мысли, что одежда может быть удовольствием, а не прикрытием позора. — Я.… я боюсь, что они будут давить на… — прошептал омега, глядя на пояс. — Они мягкие, Дженсен. Я проверил каждый шов. Они будут просто обнимать тебя, как мои руки. Джаред сам помог ему. Он не отворачивался, когда Дженсен натягивал джинсы. Он смотрел на его бедра, на багровые линии рубцов, и его взгляд был полон не жалости, а утверждения жизни. Когда Дженсен застегнул молнию, он невольно выпрямился. Плотная ткань дала ему то самое ощущение опоры, которого не хватало в рыхлых пижамах. — Вот так, — альфа одел на него футболку, расправляя ткань. — Сегодня в оранжерее ты будешь в этом. В одежде, которая помнит твой смех, а не твои слезы. Дженсен посмотрел в зеркало. Впервые за долгое время он увидел не «объект 402», а силуэт человека, который когда-то был счастлив. **** Джаред привел его в оранжерею, где в воздухе висел тяжелый аромат влажной земли и жасмина. Оставив омегу посреди зелени, альфа отошел к выходу, но не покинул помещение. Он замер в тени, превратившись в безмолвного стража. Его взгляд, острый и сканирующий, был прикован к каждой дрожи в плечах мужа. Альфа был готов в любую секунду рвануться вперед, если увидит, что Дженсен снова «уплывает» в стерильный кошмар прошлого. Дженсен замер перед длинным столом с рассадой. Прямо перед ним, поблескивая на солнце, лежали садовые инструменты: маленькие лопатки, изящные секаторы, тонкие стальные грабельки. Джаред увидел, как Дженсен отшатнулся. Омега смотрел на металл с таким первобытным ужасом, словно это были те самые расширители. Дженсен прерывисто вздохнул и, сжав кулаки, намеренно отодвинул инструменты в сторону. Он опустился на колени прямо на гравий и начал работать голыми руками. Наблюдать за этим было физически больно. Дженсен действовал неловко, хаотично. Он запускал пальцы в грубую землю, рыхлил её пальцами, выкапывал луковицы, не обращая внимания на то, как почва забивается под ногти. Он делал всё, чтобы не коснуться стали. В его движениях сквозила отчаянная, болезненная попытка созидать, обходя стороной всё, что напоминало о боли. Он вздрагивал от каждого шороха листвы, инстинктивно сжимая бедра и пряча руки, если тень от рамы оранжереи падала на него слишком резко. В этот момент внутри Джареда что-то окончательно перегорело. Глядя на измазанные в земле, дрожащие пальцы своего омеги, он понял: его терпение к миру исчерпано. Пока те, кто обеспечивал работу подвала, ходят по этой земле, воздух в поместье будет отравлен. Джаред достал телефон, не сводя глаз с Дженсена. Его голос, когда он заговорил с начальником безопасности, был тихим, холодным и лишенным всякого милосердия. — Начинайте, — бросил он. — Мне не нужны просто имена. Мне нужны все. Найдите каждого лаборанта, который подавал иглы. Каждого охранника, который закрывал дверь. Каждого поставщика, который возил туда «расходники». Я хочу знать адреса их семей, их новые убежища, их счета. Часть 24 Джаред задействовал все свои финансовые и политические рычаги, поднимая связи в самых темных структурах. Он приказал отыскать каждый винтик в этой сломанной машине Центра. Для него это больше не было вопросом правосудия — это была тотальная зачистка. Он собирался выжечь саму возможность того, что Дженсен когда-нибудь снова увидит знакомое лицо из своего кошмара. — Обыщите каждый подвал в стране, если потребуется, — прошипел альфа в трубку. — Если кто-то из них еще дышит — это моя личная недоработка. Он смотрел, как Дженсен, не замечая крови на расцарапанной об острые камешки ладони, бережно прижимает росток к почве. Джаред знал: он будет «скелетом» Дженсена здесь, в саду, но снаружи он станет разрушителем, который сотрет само упоминание о тех, кто посмел превратить его сокровище в «объект». **** Жизнь Джареда раскололась на две параллельные реальности, каждая из которых требовала от него предельного напряжения воли. Днем он оставался «внешним скелетом» для Дженсена. Он заставлял его завтракать без пледа, контролировал посадку деревьев в саду и твердо, не терпя возражений, направлял каждое движение мужа. Он видел, как Дженсен вздрагивает от блеска садовых ножниц, и заставлял его смотреть на них, пока паника не утихала. Джаред был скалой — надежной, сухой и непоколебимой. Но как только Дженсен засыпал своим тяжелым, изломанным сном, Джаред превращался в ангела мщения. В своем кабинете, залитом холодным светом мониторов, он изучал данные, которые стекались к нему со всей страны. То, что он обнаружил, заставило его кровь превратиться в жидкий азот. Подвал был лишь верхушкой айсберга. Джаред увидел на схемах целую сеть теневых центров, «черных клиник» и закрытых распределителей. Это была гигантская, отлаженная машина по перемалыванию судеб. На экранах мелькали отчеты: «Объект №…», «Коррекция поведения», «Деструкция связи». Джаред листал фотографии изъятых журналов учета и в каждом снимке изможденного омеги, в каждом испуганном взгляде он видел тень Дженсена. Каждая багровая полоса на чужой коже отзывалась в его душе фантомной болью за мужа. Сотни омег прямо сейчас проходили через те же «калибровки», через ту же сталь, виновные лишь в том, что природа наделила их даром давать жизнь. Джаред руководил зачистками как военными операциями. Он не просто закрывал эти места — он стирал их. Его люди врывались в подвалы, пока Падалеки по видеосвязи наблюдал, как рушатся стены этих камер. Он не давал приказа «арестовать». Он давал приказ «ликвидировать инфраструктуру» вместе с персоналом. Глубокой ночью, когда ярость в нем начинала зашкаливать, он снова набрал номер Кейна. — Доктор, я нашел еще три точки, — голос Джареда был похож на скрежет металла. — Там клетки. Там те же иглы, что вытаскивали из Дженсена. Я смотрю на этих омег и понимаю, что, если бы не я, Дженсен сейчас был бы просто пеплом в одной из таких печей. Как мне не сойти с ума, когда я возвращаюсь в его спальню? Как мне касаться его рук после того, что я вижу на этих мониторах? — Вы используете свою ярость как топливо для его защиты, Джаред, — голос Кейна был трезвым и жестким. — То, что вы делаете снаружи, — это ваша личная терапия. Но помните: Дженсен не должен почувствовать запах этой крови на ваших руках. Если он поймет, что вы ведете войну, он снова уйдет в кокон, чтобы не быть для вас обузой. — Я вижу его в каждом из них, — прошептал Джаред, глядя на экран, где спецназ выводил из подвала дрожащего подростка-омегу. — Я хочу сжечь этот мир дотла, Кейн. — Сначала восстановите свой мир, — отрезал терапевт. — Ваша зачистка дает вам иллюзию контроля, но настоящий контроль — это когда Дженсен завтра утром сам, без вашего приказа, выйдет на террасу. Направляйте его. Ваша ярость должна стать его безопасностью, а не его новым кошмаром. Джаред закрыл ноутбук. Он долго сидел в темноте, выравнивая дыхание, прежде чем вернуться в спальню. Он вошел тихо, снял рубашку, пахнущую озоном от серверов, и лег на край кровати. Омега заворочался во сне, инстинктивно прижимаясь к телу альфы. Джаред замер, боясь пошевелиться. Он был монстром для всего мира, но здесь, в этой тишине, он был единственным, кто держал небо над этим израненным человеком. Часть 25 Джаред стоял на террасе, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Прогресс Дженсена был очевидным и болезненным одновременно: омега уже не напоминал тень, он спорил о цвете штор, смеялся, слушая дочь по видеосвязи, и уверенно носил те самые джинсы. Но в спальне, когда наступал момент сбросить последнюю преграду — футболку, Дженсен ломался. Он по-прежнему отворачивался к стене, гасил свет или закрывал глаза, словно его собственная кожа была для него чужой, отравленной территорией. — Последний барьер, Кейн, — голос Джареда был глухим. — Он боится своего отражения в моих глазах. Он боится, что я вижу там. Я хочу… я хочу коснуться его не как врач, а как муж. Но я боюсь, что один неверный жест — и он снова закроется в коконе на месяцы. — Вы ждали, когда он «разрешит» вам, Джаред, — отозвался Кейн. — Но Дженсен сам себе никогда не разрешит. Он ждет, что вы присвоите его тело обратно. Его следы на теле для него — это метки собственности Центра. Ваша задача — перекрыть их своими метками. Не нежностью, а утверждением. Он должен понять, что его тело принадлежит не боли, а вам. И вам оно нравится любым. Джаред закончил разговор и вошел в спальню. Дженсен уже был там, он как раз собирался переодеться ко сну и, по привычке, замер, спиной к Джареду, натягивая край футболки, чтобы проскользнуть под одеяло незамеченным. — Не выключай свет, — негромко, но властно произнес альфа. Дженсен застыл. Его плечи напряглись, а пальцы судорожно сжали ткань. — Джей… пожалуйста… я не хочу. Там… Давай просто в темноте. Джаред подошел вплотную. Он не стал ждать. Он обхватил запястья Дженсена и медленно, не терпя возражений, поднял его руки вверх, снимая футболку. Дженсен зажмурился, его тело пробила крупная, паническая дрожь, он попытался ссутулиться, спрятать грудь и живот. — Смотри на меня, — приказал Джаред, разворачивая его к себе лицом. Он не стал отводить взгляд от багровых полос на ключицах и белесых шрамов на ребрах. Напротив, Джаред смотрел на них жадно, открыто, с тем самым первобытным обожанием, от которого у омеги когда-то подкашивались ноги. — Ты видишь уродство, — Джаред прижал ладонь к самому крупному шраму на боку Дженсена, чувствуя, как тот судорожно вздохнул. — А я вижу карту твоей силы. Каждый этот след — это рана, которую ты вынес, чтобы вернуться к нам. Ты думаешь, я могу брезговать своей победой? Джаред медленно опустился на колени перед ним, прямо там, под ярким светом ламп. Он взял ладони Дженсена и положил их себе на плечи, заставляя его стоять прямо, не закрываясь. — Сегодня, Дженсен, мы сожжем последний призрак боли, — прошептал Джаред, и его губы коснулись первого шрама. Это был решающий бой. Снаружи альфа уничтожал центры и их персонал, но здесь, в этой комнате, он уничтожал саму суть их власти над душой Дженсена. Он целовал каждый рубец, каждое напоминание о боли, превращая их в территорию своей любви. Омегу трясло, он плакал, но он больше не отворачивался. Он смотрел вниз, на голову своего альфы, и впервые чувствовал, что его тело — это не «грязный объект», а сокровище, за которое стоит сражаться. Эта ночь стала для них точкой невозврата. В спальне не было привычной тьмы, в которой можно было спрятаться — Джаред намеренно оставил мягкий свет ламп, чтобы каждый сантиметр кожи Дженсена был виден. Когда Джаред опустился перед ним на колени, Дженсен задохнулся от смеси ужаса и невыносимой нежности. Он ждал, что альфа коснется его как раненого зверя, с жалостью, но Джаред коснулся его как мужчина, истосковавшийся по своему омеге. Его губы прижимались к багровым рубцам на бедрах, к тонким следам на животе, и Дженсен чувствовал, как фантомный холод стали вытесняется живым, требовательным жаром. Джаред не обходил стороной самые изувеченные места; напротив, он уделял им больше всего внимания, превращая зону боли в зону принадлежности. — Ты мой, — рычал альфа в самую кожу, и Дженсен впервые за долгое время не сжался от этого властного тона. Он почувствовал, как внутри него, под слоями страха, просыпается забытый ответный импульс. В ту ночь Джаред вернул ему не просто физическую близость, а право на удовольствие. Он двигался медленно, заполняя собой всё пространство, не давая Дженсену ни секунды, чтобы вернуться в кошмар. Когда Дженсен наконец вскрикнул, выгибаясь в руках мужа, это был крик живого человека, который почувствовал не сталь, а жизнь. **** Утро застало их в переплетенных простынях. Омега по привычке дернулся, чтобы найти футболку и закрыться, но Джаред перехватил его руки. — Нет, — твердо сказал он. — Сегодня — так. Джаред поднял его с постели. Дженсен пытался спрятать лицо, его плечи судорожно поднимались, но Джаред подвел его к огромному ростовому зеркалу и встал сзади, обнимая за талию. — Смотри, Дженсен. Смотри на нас, — приказал альфа, удерживая его за подбородок. Дженсен заставил себя открыть глаза. В зеркале он увидел не «объект 402» и не искалеченное мясо. Он увидел двоих. Огромного, мощного альфу, чьи руки уверенно и ласково покоились на его бедрах, и омегу — бледного, со следами вчерашних поцелуев, чья кожа, исчерченная шрамами, сияла в лучах солнца. Джаред начал медленно водить ладонями по его телу. Его пальцы очерчивали контуры шрамов в паху, задерживались на бедрах. — Видишь? — шептал Джаред ему в затылок. — Здесь нет боли. Здесь только я. И я люблю каждый этот след, потому что он привел тебя ко мне. Дженсен смотрел, как руки Джареда ласкают те самые места, где он помнил только расширитель и ток. От этой нежности, проявленной при ярком свете, в самом сердце его стыда, Дженсена начало трясти. Но это была не паника — это было очищение. Он увидел, что в глазах альфы, отраженных в зеркале, нет брезгливости. Только голодное, искреннее обожание. Омега медленно положил свои ладони поверх рук мужа, впервые не пытаясь закрыться. Он смотрел на свое отражение и видел не шрамы, а историю своей победы, написанную на коже. — Я.… я вижу нас, — прошептал Дженсен, и его голос больше не дрожал. В этот момент последний барьер рухнул. Дженсен перестал быть жертвой. Он стал омегой, который принял свои шрамы как часть себя самого. **** Этот день стал первым за долгое время, когда в поместье воцарилась не оглушительная тишина госпиталя, а живая, густая тишина покоя. Утро перетекло в полдень, но Джаред так и не позволил Дженсену надеть его «броню». Вместо закрытых рубашек он принес ему простую свободную футболку, которую Дженсен натянул, чувствуя кожей прохладу ткани, а не фантомную боль. Они не пошли в кабинет и не поехали в город. Джаред просто вывел его на террасу, где стол уже был накрыт к завтраку. Дженсен впервые сидел, не скрещивая судорожно ноги под столом. Его движения стали плавными. Он ловил на себе взгляды Джареда — теперь не сканирующие на предмет паники, а открыто восхищенные. Они долго гуляли по саду. Дженсен сам подошел к тем самым инструментам в оранжерее, которые вчера вызывали у него ужас. Он не взял их, но и не отпрянул. Он просто постоял рядом, признавая их существование. Джаред шел за ним тенью, давая пространство, но оставаясь на расстоянии вытянутой руки. В какой-то момент Дженсен оступился на влажной траве. Раньше это вызвало бы вспышку страха и мгновенный откат в состояние «жертвы». Но сейчас, когда Джаред подхватил его за талию, Дженсен лишь рассмеялся — хрипло, непривычно, но это был живой смех. Он не отстранился, а прижался к плечу альфы, вдыхая его запах. После обеда они вместе позвонили родителям Джареда. Дженсен впервые не прятался за экраном. Он взял планшет в руки и долго разговаривал с Тео и Эмми. Он обещал им, что через два дня они вернутся. И когда Эмми спросила: «Папа, ты больше не болеешь?», Дженсен посмотрел на свои шрамы на руках, затем на Джареда, и твердо ответил: «Нет, милая. Папа здоров». Часть 26 Вечер в кабинете обещал быть тихим. Дженсен уже час сидел на глубоком кожаном диване с книгой, и Джаред постепенно расслабился, погрузившись в отчеты своих штурмовых групп. Он был уверен, что Дженсен увлечен чтением, и не заметил, как омега бесшумно поднялся и подошел к столу, движимый мимолетным желанием просто оказаться ближе к мужу. Джаред листал файлы со снимками из только что зачищенного распределителя на севере. На экране в высоком разрешении развернулось фото: изможденный омега на грязном полу, его ноги разведены стальными фиксаторами, а кожа в промежности представляет собой сплошное кровавое месиво — точь-в-точь как у Дженсена два месяца назад. Судорожный, свистящий выдох над самым ухом заставил Джареда вздрогнуть. Он мгновенно захлопнул ноутбук, но было слишком поздно. Дженсен застыл, глядя в потемневший экран. Его зрачки расширились, затапливая радужку, а лицо в одно мгновение стало серым, как пепел. Книга выпала из его ослабевших пальцев, с глухим стуком ударившись о ковер. — Дженсен… — Джаред вскочил, пытаясь подхватить его, но Дженсен отшатнулся с такой силой, что ударился спиной о стеллаж. Это был жесточайший откат. Вспышка на экране мгновенно пробила все защитные барьеры, которые они строили неделями. Дженсен перестал видеть кабинет. Он перестал видеть Джареда. Для него стены снова стали бетонными, а запах дорогого табака сменился вонью антисептика. — Нет… нет, пожалуйста… — прохрипел Дженсен, сползая по стенке. Он судорожно обхватил себя руками, пытаясь «закрыться», спрятать свое тело. — Я всё сделаю… только не ток… не надо… Его накрыла паническая атака. Дыхание стало частым, поверхностным, он начал хватать ртом воздух, словно тонул. Омега вцепился в собственные бедра, раздирая ногтями ткань джинсов там, где под ними скрывались шрамы. Он снова был на том столе. Он снова чувствовал, как сталь входит в него, разрывая плоть. — Дженсен! Посмотри на меня! — альфа упал перед ним на колени, но не решался коснуться, видя, как мужа выкручивает от ужаса. — Это я! Ты дома! Это просто фото, Дженсен! Но Дженсен не слышал. Он забился между диваном и полками, скуля, как раненый зверь. Всё утро у зеркала, вся нежность ночи — всё это было стерто одной секундой правды о том, что ад всё еще существует. Он снова превратился в «объект 402», который молит о смерти. Джаред смотрел на него, и его собственная душа рвалась на части. Он понял, что совершил роковую ошибку, оставив файлы открытыми. Он видел, как омега сжимается, как он плачет беззвучно, заходясь в кашле от нехватки кислорода. — Прости меня… — прошептал Джаред, наконец решаясь и с силой прижимая бьющегося в истерике Дженсена к своей груди, блокируя его руки и ноги своим весом. — Прости, родной. Я здесь. Я всех их убью, слышишь? Я всех их сожгу. Дженсен обмяк в его руках спустя вечность, наконец обессилев от шока. Он впал в состояние ступора, глядя в одну точку невидящими глазами. Весь прогресс последних дней превратился в руины. **** Джаред сидел на полу кабинета, привалившись спиной к дивану. На его груди неподвижным грузом лежал Дженсен. Омега не просто уснул — он «выключился», как перегоревший прибор. Его тело было пугающе тяжелым, руки безвольно свисали, а дыхание было прерывистым, с судорожными всхлипами во сне. Костюм Дженсена был измят, а на бедрах остались полосы от его собственных ногтей, которыми он впивался в ткань во время приступа. Джаред достал телефон дрожащей рукой. Он набрал номер Кейна в три часа ночи, не заботясь о приличиях. — Я всё уничтожил, — голос Джареда был едва слышным хрипом. — Одной секундой. Он увидел фото из северного центра. Кейн… он кричал… Он не узнал меня. Он просил… просил не бить его током. Джаред зажмурился, прижимаясь щекой к макушке Дженсена. От омеги пахло холодным потом и тем самым острым, химическим страхом, который, казалось, навсегда исчез утром у зеркала. — Это реактивный психоз, Джаред, — голос Кейна в трубке был пугающе спокойным, медицинским. — Его мозг увидел визуальный триггер идеальной точности. Для Дженсена это не было «фотографией другого омеги». Для него это было возвращением его собственного тела на тот стол. Произошла мгновенная декомпенсация. — Он лежит на мне как мертвый, — прошептал Джаред, чувствуя, как его собственное сердце обливается кровью. — Вся эта неделя… оранжерея, шкаф, зеркало… это всё зря? Мы снова в первый день? — Нет, не в первый, — отрезал терапевт. — Но фундамент треснул. Послушайте меня: не смейте его сейчас жалеть. Когда он проснется, он будет чувствовать тотальное унижение. Он будет помнить, как сорвался в вашем присутствии. Если вы начнете над ним причитать — вы подтвердите, что он безнадежен. — Что мне делать? — Джаред сжал свободный кулак. — Когда он откроет глаза, ведите себя так, будто произошел досадный инцидент, а не катастрофа. Не прячьте ноутбук. Но и не заставляйте смотреть. Вы должны показать ему, что его слабость не меняет ваших планов. Если вы планировали завтрак на террасе — идите на террасу. Если планировали ехать за детьми — поезжайте. Его психика должна зацепиться за вашу стабильность. И Джаред… уберите эти файлы под пароль. Вы не воин света, вы — муж, который чуть не убил своего партнера правдой, к которой тот не готов. Джаред закончил разговор и долго сидел в темноте. Он осторожно переложил Дженсена на диван, укрыл его пледом, но сам не отошел ни на шаг. Он смотрел на бледное лицо омеги и понимал: завтра начнется самая тяжелая битва. Битва не с Марк, а со стыдом Дженсена за собственную целостность. Часть 27 Рассвет просачивался в кабинет холодными синими полосами, когда Дженсен открыл глаза. Первое, что он ощутил — это невыносимая тяжесть в груди и сухость в горле, словно он кричал часами. Он лежал на диване, укрытый пледом, а прямо перед ним, на полу, прислонившись спиной к подлокотнику, сидел Джаред. Память вернулась мгновенно. Экран. Развороченная плоть чужого омеги. Вспышка боли такая реальная, что Дженсен непроизвольно дернулся, пытаясь свести ноги. Он вспомнил свой крик. Вспомнил, как умолял. Вспомнил, как Джаред видел его — не сильным главой фонда, а скулящим «объектом», размазывающим слезы по щекам. Тотальное, выжигающее унижение накрыло его волной. Омега зажмурился, желая провалиться сквозь землю, лишь бы не встречать взгляд мужа. — Проснулся? — голос альфы был спокойным, будничным, без капли той удушающей жалости, которой Дженсен так боялся. Джаред медленно поднялся, разминая затекшие плечи. Он не бросился к Дженсену, не начал причитать. Он подошел к столу, закрыл ноутбук (на этот раз осознанно и спокойно) и повернулся. — Вставай. У нас много дел. Кофе уже готов на террасе, и повар приготовил те блинчики, которые ты любишь. Дженсен сел, кутаясь в плед как в саван. Его руки всё еще мелко дрожали. — Джаред… я.… — его голос сорвался. — То, что ты видел… прости меня. Я не хотел. Я просто… я увидел его и… — Дженсен, — Джаред перебил его, подходя ближе и кладя руку на его плечо. Хватка была твердой, заземляющей. — Вчера был тяжелый вечер. Твой мозг выдал ошибку на визуальный триггер. Это биология, а не слабость. Хватит жевать этот стыд, он невкусный. Дженсен поднял на него глаза, полные боли и недоверия. — Ты… ты не считаешь меня сумасшедшим? — Я считаю тебя человеком, который прошел через ад. И я считаю, что сегодня отличный день, чтобы поехать в город за новыми игрушками для детей. Они возвращаются завтра, помнишь? Джаред протянул ему руку. Дженсен смотрел на эту ладонь — ту самую, которая вчера удерживала его от падения в безумие. Он понял, что Джаред не изменил своего отношения. Для него Дженсен не стал «поломанным». — Помоги мне… встать, — прошептал Дженсен. Джаред рывком поднял его на ноги. Дженсен пошатнулся, его еще мелко трясло от пережитого стресса, но он устоял. Он не ушел в кокон. Он позволил Джареду вывести себя из кабинета, где еще несколько часов назад он потерял человеческий облик. Они вышли на террасу. Свежий утренний воздух начал выветривать запах антисептика из сознания Дженсена. — Мы купим Тео тот конструктор, о котором он просил? — спросил Дженсен, делая первый глоток кофе. Его голос еще дрожал, но он уже строил планы на будущее, а не оглядывался на вчерашний кошмар. Джаред кивнул, чувствуя, как внутри него медленно отпускает тиски. Кейн был прав: стабильность была лучшим лекарством. **** Торговый центр встретил их гулом голосов, ярким неоном и навязчивыми запахами фуд-корта. Для Дженсена это было сродни высадке на вражескую территорию. Каждый блик на витрине казался ему вспышкой лампы в операционной, а каждый мужчина в светлой куртке — потенциальным мучителем. Он шел рядом с мужем, вцепившись в его локоть так сильно, что пальцы немели. Его плечи были подняты к ушам, а взгляд метался по лицам прохожих, выискивая угрозу. — Дыши, Джен, — негромко, но твердо произнес альфа, когда они вошли в огромный магазин игрушек. — Посмотри на стеллаж. Нам нужен отдел с конструкторами. Видишь его? Омегу начало накрывать прямо у входа. Толпа подростков с громким смехом пронеслась мимо, и он инстинктивно сжался, его дыхание стало свистящим. Прошлое потянуло его вниз, в ту вязкую темноту кабинета, где он видел фото истязаемого омеги. Джаред мгновенно почувствовал это. Он не стал уводить его в сторону или шептать нежности. Он остановился, развернул мужа к себе и жестко перехватил его ладони, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Дженсен. Здесь и сейчас. Какого цвета кубики на той полке? — Джаред буквально вколачивал вопрос в его сознание. — Я.… я не знаю… Джей, там люди… они смотрят… — Какого цвета кубики? Отвечай. Дженсен судорожно сглотнул, фокусируя взгляд на полке, преодолевая пелену диссоциации. — Красные… и синие. Там… там робот на коробке. — Хорошо. Иди и возьми его. Сам. Это было испытание. Омеге нужно было преодолеть три метра открытого пространства до стеллажа. Он сделал шаг, чувствуя себя абсолютно голым, несмотря на плотную одежду. Его тело пробрало мелкой дрожью — тело кричало, что оно в опасности. Но Джаред стоял сзади, как незыблемый утес, его взгляд создавал вокруг Дженсена невидимый защитный периметр. Дженсен взял коробку. Тяжелый картон, острые углы — реальный, осязаемый предмет. Он прижал его к груди, и это физическое действие окончательно вытолкнуло его из флешбэка. — Я взял… — прошептал он, оборачиваясь к Джареду. В его глазах страх смешался с крошечной искрой триумфа. — Идем на кассу, — альфа положил руку ему на поясницу, направляя его движение. Каждый раз, когда Дженсен застывал, натыкаясь взглядом на охранника или пугаясь резкого звука объявлений по громкой связи, Джаред возвращал его: коротким вопросом, крепким сжатием плеча или требованием проверить цену. Он не давал ему «уплыть». Он заставлял его мозг работать, анализировать, выбирать. Когда они вышли на парковку, Дженсен буквально рухнул на сиденье машины. Он был выжат как лимон, его футболка промокла от пота, но он не сорвался. — Мы купили всё, — Дженсен посмотрел на пакеты на заднем сиденье. — Джаред… я справился. Я не убежал. Джаред завел мотор и, прежде чем тронуться, на секунду прижал ладонь к щеке мужа. — Ты справился. Завтра, когда Тео откроет этот конструктор, он увидит отца, а не тень. И это стоит каждой секунды твоего страха. Дома Дженсен впервые за долгое время сам предложил выпить чаю на кухне, а не в спальне. Откат в кабинете был глубоким, но Джаред вытащил его быстрее, чем в прошлый раз. Часть 28 Вечер в кабинете был пропитан запахом крепкого кофе и остывающего воска. Дженсен сидел на том же диване, где вчера его раздавило осознание чужой боли, но сегодня он не прятался в плед. Он смотрел на ноутбук Джареда, и в его взгляде не было парализующего ужаса — только тяжелая, выстраданная решимость. Джаред заметил этот взгляд. Он замер, перестав перекладывать бумаги, готовый в любую секунду захлопнуть компьютер или увести мужа из комнаты. — Джаред, — голос Дженсена был тихим, но в нем впервые прозвучала сталь главы фонда. — Те снимки… те омеги. Сколько их? Джаред медленно выпрямился. Он не ожидал этого вопроса так скоро. Кейн предупреждал, что Дженсен может попытаться «вытеснить» травму, но Дженсен выбрал идти ей навстречу. — Много, Дженсен. Слишком много, — Джаред не стал врать. — Марк был лишь частью сети. Я нашел данные о десяти подобных центрах. Три уже… перестали существовать. Дженсен сглотнул, его пальцы судорожно сжались на коленях, сминая ткань джинсов. — Тот, на фото… он жив? Джаред помедлил. Он помнил то фото — растерзанное тело, фиксаторы, кровь. — Его успели вытащить. Он в моей клинике, под охраной. Но он… он еще там, Дженсен. В своей голове он всё еще на том столе. Дженсен встал. Его походка была немного скованной, шрамы в паху отозвались ноющей болью от воспоминаний, но он подошел к столу и положил руку на крышку ноутбука. — Покажи. — Дженсен, ты вчера едва не сошел с ума, — Джаред накрыл его ладонь своей, пытаясь остановить. — Кейн сказал… — Кейн не был в том подвале! — Дженсен вскинул голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Джаред боялся, что больше никогда не увидит. — Я не могу просто покупать конструкторы Тео, зная, что в эту секунду кто-то другой молит о смерти. Если я не посмотрю им в глаза — хотя бы через экран — я никогда не перестану чувствовать себя жертвой, которой повезло. Я должен стать их голосом. Альфа смотрел на него долго, оценивая риски. Он видел, как дрожит жилка на шее Дженсена, видел его бледность, но видел и нечто новое — волю, которая начала прорастать сквозь руины. Джаред медленно открыл вкладку. Ввел пароль. На экране снова появилось то самое фото. Его снова ударило. Джаред почувствовал, как воздух в кабинете стал холодным от мгновенного выброса адреналина в кровь мужа. Омега вцепился в край стола так, что костяшки побелели, а на лбу выступила испарина. Его взгляд приковало к знакомым очертаниям фиксаторов на чужих ногах. Дженсена затрясло. Это не была вчерашняя истерика, это была тихая агония. Он смотрел на экран, и его тело вновь прошило фантомной болью, словно расширитель снова был внутри него. — Он… он такой же, как я, — прошептал Дженсен, и слеза скатилась по его бледной щеке. — Смотри, Джей… у него те же следы от зажимов. Ему… ему сейчас так же страшно, как было мне? — Ему страшно, Дженсен. Но он в безопасности. Мои люди вывезли его два дня назад, — Джаред встал и обнял мужа сзади, плотно прижимая его спину к своей груди, создавая живой корсет, не давая ему упасть. Дженсен не отстранился. Он прижался затылком к плечу Джареда, продолжая смотреть на ужас на экране. Он всё еще чувствовал себя жертвой, маленькой и раздавленной, но в этом добровольном созерцании чужой боли рождалось нечто новое — сострадание, которое было сильнее его собственного страха. — Не закрывай, — попросил он, когда Джаред потянулся к мышке. — Я хочу запомнить это. Я хочу знать, что я не один такой «сломанный». Джаред… ты найдешь их всех? Каждого, кто это делал? — До последнего клерка, Дженсен. Я обещаю, — альфа поцеловал его в висок, чувствуя, как дрожь в теле мужа постепенно затихает, сменяясь тяжелым, свинцовым спокойствием. Дженсен закрыл ноутбук сам. Его рука дрожала, но движение было уверенным. Он всё еще боялся темноты, всё еще не мог смотреть на себя в зеркало без содрогания, но сегодня он разделил тайну Джареда. **** Джаред сидел в кабинете, глядя на закрытый ноутбук, в котором хранились архивы боли. В спальне Дженсен забылся тяжелым сном — на этот раз он не прятался под одеялом, но его пальцы судорожно сжимали край подушки, а лицо даже во сне хранило выражение предельного напряжения. Джаред набрал номер Кейна. Его голос был тихим, сухим, как треск ломающегося льда. — Он заставил меня открыть файлы, — бросил Джаред, едва терапевт ответил. — Он смотрел на снимки. На те самые, от которых вчера чуть не сошел с ума. Он стоял там, в своих джинсах, в моей футболке, и я чувствовал, как его колотит от ужаса, но он не отвел взгляд. Джаред замолчал, пытаясь унять дрожь в собственной руке. — Он плакал, Кейн. Не как жертва, а как… свидетель. Он искал на чужих телах свою боль. Он сказал, что хочет знать, что я делаю по ночам. Я боюсь, что я впустил его в свой персональный ад слишком рано. Он всё еще напуган. Он всё еще вздрагивает, если я слишком быстро поднимаю руку. — Это не вы его впустили, Джаред. Это он взломал дверь, — голос Кейна в трубке прозвучал почти с уважением. — Дженсен совершил акт высшего мужества для человека с его травмой. Он перестал бежать от образа своей боли и признал её существование в мире. Это огромный шаг от «объекта» к человеку, который сопереживает другим. — Но его трясло! — Джаред почти сорвался на рык. — Я чувствовал его пульс через спину, он зашкаливал! — И при этом он не ушел в оцепенение, — отрезал Кейн. — Он остался в контакте с вами. Это значит, что ваше «направление» работает. Дженсен начинает понимать, что его травмы — это не только его позор, но и его связь с теми, кто еще не спасен. Это рождение миссии, Джаред. А миссия — лучшее лекарство от депрессии жертвы. — Завтра возвращаются дети, — напомнил Джаред, потирая виски. — Я боюсь, что этот груз знаний о центрах раздавит его в момент встречи. Он будет смотреть на Тео и Эмми сквозь призму тех фотографий. — Напротив, — голос терапевта стал мягче. — После того, что он увидел ночью, дети станут для него абсолютным светом. Он будет обнимать их с двойной силой, потому что теперь он знает истинную цену их безопасности. Не мешайте ему. Завтра вы увидите другого Дженсена. Все еще раненого, все еще пугливого, но решившего, что он больше не позволит этому случиться ни с кем. Джаред положил трубку и вернулся в спальню. Он осторожно лег рядом, не касаясь мужа, чтобы не напугать, но омега сам, не просыпаясь, придвинулся ближе, ища тепла альфы. Джаред замер, понимая: завтра их жизнь изменится навсегда. Часть 29 Утро приезда детей было наэлектризовано ожиданием. Джаред стоял на крыльце, внешне спокойный, но его взгляд то и дело возвращался к мужу. Омега был одет в светлый джемпер, который Джаред сам выбрал для него — мягкий, не скрывающий фигуры, но дающий чувство защищенности. Дженсен заметно нервничал: он то поправлял манжеты, то судорожно сцеплял пальцы, а его глаза расширялись от каждого шороха гравия. Но когда в конце аллеи показалась машина, всё изменилось. Едва автомобиль затормозил и двери распахнулись, из него вихрем вылетели Тео и Эмми. — Папа! Папочка! — звонкий крик дочки разрезал утренний воздух, как солнечный луч — туман. В этот момент в сознании Дженсена что-то щелкнуло. Все кошмары последней ночи, страшные снимки из архивов Джареда, фантомная боль в изуродованном теле и страх перед собственным прошлым — всё это рухнуло, отступив перед мощной, первобытной волной отцовской любви. Дженсен не стал ждать. Он забыл о своей осторожной походке, забыл о том, что должен «беречь швы». Он практически сбежал по ступеням вниз. Когда Эмми с разбегу врезалась в его колени, а Тео, стараясь выглядеть взрослым, но не скрывая слез, крепко обхватил его за талию, Дженсен впервые за всё время выпрямился во весь рост. Затем он опустился на колени прямо на гравий, не боясь боли в бедрах, и сгреб детей в охапку. — Мои маленькие… мои золотые… — шептал он, зарываясь лицом в их волосы, вдыхая их запах — запах солнца, моря и жизни, который мгновенно выжег из его легких застойный запах антисептика. Джаред наблюдал за этой сценой сверху, и у него перехватило дыхание. Он видел, как лицо Дженсена разгладилось. В его глазах больше не было затравленного блеска «объекта 402». Там была только нежность. Омега смеялся, подхватывая дочь на руки, и он даже не вздрогнул, когда она случайно задела его бедро, где под тканью скрывался один из самых глубоких шрамов. Для детей он не был жертвой. Для них он был центром вселенной, их сильным и добрым папой, который наконец-то выздоровел. Джаред медленно спустился к ним и положил руку на плечо мужа. Дженсен поднял голову и посмотрел на мужа — открыто, без тени того стыда, который мучил его в кабинете. В этом взгляде была клятва: он больше не позволит прошлому стоять между ним и его семьей. — Идемте в дом, — сказал Дженсен, крепко держа детей за руки. — У нас в детской новый шкаф, который мы с отцом собрали для вас. В этот миг Джаред понял: терапевт был прав. Дети стали тем самым светом, в котором сгорели последние тени боли. Дженсен еще будет вздрагивать по ночам, он еще будет бояться зеркал, но здесь, в кругу своей семьи, он снова был целым. Они вместе приготовили легкий ужин, вместе накормили и уложили детей. И теперь, вернувшись в их спальню Джаред решил, что его муж больше не может прятаться. Он должен вернуться к делам фонда. — Завтра утром мы едем в офис, — сказал он, — нужно разобраться с накопившимися делами. Дженсен молча и едва заметно кивнул, глядя на него. Он уже знал, что альфа не отступит и не изменит своего решения. Часть 30 Утро в офисе фонда было пропитано звенящим напряжением. Когда Дженсен переступил порог, в приёмной воцарилась мертвая тишина — сотрудники замерли, не зная, как реагировать на возвращение своего главы. Кто-то потянулся к нему с сочувственным вздохом, кто-то отвел глаза, полные тяжелой жалости. Но за спиной Дженсена, как грозовая туча, вырос Джаред. Его ледяной, сканирующий взгляд прошил пространство, мгновенно отсекая любые попытки проявления жалости. Одним этим взглядом он провел невидимую черту: здесь нет жертвы, здесь есть руководитель. По залу пронесся шепот, сменившийся деловым шумом — Джаред заставил систему работать, не давая ей захлебнуться в сострадании. Они вошли в кабинет Дженсена. На столе уже лежала стопка папок — медицинские отчеты о состоянии омег, спасенных из тех самых центров. Джаред сел в кресло напротив, наблюдая, как его муж тянется к первому документу. Пальцы омеги, едва коснувшись бумаги, начали мелко, неуправляемо дрожать. Его лицо побледнело, а в глазах на мгновение вспыхнул тот самый мутный блеск диссоциации. Он читал сухие строки: «повреждения мягких тканей… использование расширителей… некроз…» — и каждое слово отзывалось пульсирующей, фантомной болью в его собственном теле. Джаред видел, как Дженсена бьет мелкая дрожь, как он судорожно сглатывает, борясь с тошнотой. Внутри альфы всё кричало: «Хватит!». Ему хотелось вырвать эти бумаги, сжечь их, подхватить Дженсена на руки и увезти в их поместье, запереть ворота и никогда больше не выпускать его в этот жестокий мир. Его инстинкт требовал спрятать свое сокровище от любого напоминания о боли. Но альфа сжал кулаки под столом, заставляя себя оставаться неподвижным. — Читай дальше, Дженсен, — его голос прозвучал жестко, как удар хлыста. — Ты обещал им быть их голосом. Голос не должен дрожать. Дженсен вскинул на него взгляд, полный немой мольбы, но встретил лишь непоколебимую уверенность мужа. Джаред не давал ему соскользнуть. Он был его внешним каркасом, его стальной волей. — Я.… я не могу… здесь фото… — прошептал омега, переворачивая страницу. — Можешь, — отрезал Джаред. — Ты — Дженсен Эклз. Ты глава этого фонда. Если ты сейчас закроешь эту папку, они останутся там, в своих кошмарах, одни. Закончи отчет. Дженсен глубоко вдохнул, его плечи расправились. Дрожь в руках не исчезла, но стала контролируемой. Он дочитал до конца, поставил свою подпись и нажал кнопку селектора. — Соберите юридический отдел. У нас есть работа. Джаред медленно выдохнул. Он видел, каких сил это стоило Дженсену, видел, как под футболкой были напряжены его мышцы. Но он также видел, что Дженсен вернул себе право действовать. Падалеки был монстром для врагов и тираном для слабости мужа, но именно эта тирания выковала из Дженсена человека, способного не просто выживать, а побеждать. **** Вечер в поместье наступил под аккомпанемент дождя, барабанящего по стеклам кабинета. Джаред сидел в темноте, не зажигая ламп, глядя на то, как в кресле напротив спит его муж. Омега отключился прямо с папкой документов на коленях — изможденный, бледный, но с каким-то новым, жестким спокойствием на лице. Джаред набрал номер Кейна, едва сдерживая дрожь в голосе. — Мы были в фонде, — бросил он, как только терапевт поднял трубку. — Весь день. Я заставил его читать медицинские отчеты о таких же травмах, как у него. «Разрывы», «фиксаторы», «некроз»… Я видел, как его колотило. Я видел, как его тошнило от каждого слова, но я не позволил ему закрыть папку. Я стоял над ним как надзиратель, Кейн. Альфа замолчал, сжимая переносицу пальцами. — Я чувствую себя подонком. Мне хотелось схватить его и увезти на край света, спрятать от этой грязи. А вместо этого я заставлял его подписывать протоколы осмотра пострадавших. Я видел в его глазах мольбу о пощаде, но я не отступил. Скажите мне, что я не превращаюсь в монстра, используя его боль как инструмент. — Вы используете его боль как прививку, Джаред, — голос Кейна был холодным и отрезвляющим. — Если бы вы его спрятали, он бы до конца жизни вздрагивал от каждого медицинского термина. Сегодня вы дали ему власть над этой болью. Он перестал быть «тем, кого мучили», и стал «тем, кто спасает». Чувствуете разницу? — Он подписал всё, — прошептал альфа, глядя на спящего мужа. — А потом пришел домой и сам, без напоминания, сел ужинать с детьми. Он не ушел в кокон. — Потому что у него появилась миссия, которая больше его страха, — отрезал терапевт. — Ваша «жестокость» — это единственный способ вытянуть его из трясины жалости к себе. Продолжайте. Не давайте ему застаиваться. Завтра он должен встретиться с кем-то из выживших лично. — Лично? — Джаред едва не выронил телефон. — Кейн, он сам еще не до конца зажил! Если он увидит чужие раны вживую, он… — Он увидит в них свое исцеление, — перебил Кейн. — Он увидит, что он не один. И что он сильнее их, потому что он уже стоит на ногах. Будьте его скелетом еще немного, Джаред. Скоро его собственные мышцы окрепнут настолько, что он сам поведет вас за собой. Джаред положил трубку и подошел к Дженсену. Он осторожно забрал папку из его рук и накрыл плечи омеги одеялом. Дженсен заворочался, почувствовав запах альфы, и на его губах промелькнула слабая, едва заметная улыбка. Джаред замер, понимая: война за Дженсена почти выиграна, но война за сотни других только начинается. Часть 31 Стерильные коридоры клиники Падалеки давили на Дженсена привычным, удушающим весом. Запах озона и антисептика вызывал мгновенную тошноту, а тихий шелест автоматических дверей напоминал лязг затворов в Центре. Дженсен шел по коридору, вцепившись в локоть мужа. Его плечи были напряжены, а под светлой тканью джемпера бешено колотилось сердце. Джаред чувствовал эту дрожь всем телом, но не останавливался. Он вел его к палате №302, где лежал молодой омега, спасенный из того же ада три дня назад. Когда они вошли, Дженсен замер. На кровати, укрытый по пояс, лежал юноша. Его ноги были зафиксированы в тех же мягких держателях, в которых Дженсен провел свои первые недели. Взгляд парня был пустым, устремленным в потолок — та самая стеклянная диссоциация, которую омега знал слишком хорошо. Джаред остался у двери, скрестив руки на груди. Он видел, как Дженсена качнуло, как его пальцы судорожно сжались, ища опору. Дженсен медленно подошел к кровати. Он смотрел на купол над промежностью парня, на тонкие иглы капельниц, и в его мозгу вспыхнул весь ужас собственного распятия. Фантомная боль прошила его тело с такой силой, что он едва не вскрикнул. — Привет, — прошептал Дженсен. Его голос сорвался. — Я.… я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я знаю, что ты думаешь, будто твое тело никогда не станет чистым. И что ты теперь навсегда открыт для боли. Юноша не шевельнулся. Дженсен вдруг обернулся к Джареду. Его лицо было бледным, по щекам катились слезы, но взгляд был пронзительно ясным. — Джей… я больше не могу притворяться, — выдохнул он. — Ты хочешь, чтобы я был сильным. Ты хочешь, чтобы я был «голосом». Но мне страшно. Каждую секунду. Мне больно смотреть на него, потому что я вижу себя. Я чувствую… Я ненавижу этот запах. Я ненавижу эти белые стены. Джаред сделал шаг вперед, готовый подхватить его, но Дженсен выставил ладонь, останавливая его. — Нет, слушай! — Дженсен всхлипнул, поворачиваясь обратно к раненому омеге. — Мне страшно, но я здесь. Я признаю это. Я — жертва, Джаред. Я изломан. Я никогда не буду прежним. Но… — Дженсен взял холодную, безжизненную руку парня в свою, — именно поэтому я единственный, кто может его вытащить. Потому что я знаю, как звучит темнота в его голове. Альфа замер. Это было первое честное признание. Дженсен перестал играть роль «выздоравливающего пациента» для мужа. Он принял свою травму не как позор, а как часть себя. Омега опустился на край кровати, игнорируя протестующий стон своего тела. — Меня зовут Дженсен, — сказал он парню, и в его голосе впервые за всё время появилась мягкая, настоящая сила, не заимствованная у Джареда. — Я прошел через это два месяца назад. Смотри на меня. Я стою. Я дышу. И я обещаю: однажды ты тоже сможешь жить и не чувствовать боли. Джаред стоял в тени, чувствуя, как у него самого перехватывает горло. Он понял, что его «жесткая терапия» достигла цели: Дженсен перестал прятать свою боль и превратил её в оружие. Вечером, когда они вернулись домой, Дженсен впервые не ушел в кокон. Он сел на террасе и долго смотрел на закат, держа Джареда за руку. — Спасибо, что не дал мне спрятаться, — тихо сказал он. — Теперь я знаю, кто я. Я не «объект 402» и не просто «муж Джареда». Я тот, кто выжил, чтобы не дать погаснуть остальным. **** Жизнь в поместье превратилась в череду тихих побед, за каждой из которых стоял жесткий расчет и бесконечное терпение Джареда. Джаред продолжал следовать своему плану: он больше не позволял Дженсену замыкаться в себе, но делал это с ювелирной точностью. В критические моменты, когда Дженсен застывал перед зеркалом или вздрагивал от случайного прикосновения, Джаред уходил в кабинет и звонил Кейну. Терапевт давал сухие, рабочие советы: «Не жалейте его чрезмерно, это заставляет его чувствовать себя калекой. Дайте ему ответственность». Дженсен менялся. Сначала он начал сам выбирать маршруты для прогулок, затем — распоряжаться в фонде без оглядки на Джареда. Его движения стали свободнее, а взгляд — прямее. Но барьер интимности оставался последним бастионом, за которым Дженсен прятал свой стыд за шрамы. Перелом случился тихим дождливым вечером. Джаред читал в спальне, когда Дженсен вышел из ванной. На нем не было привычной плотной пижамы — только легкий шелковый халат, едва прикрывающий колени. Дженсен стоял у двери, его пальцы судорожно сжимали пояс, а дыхание было прерывистым. — Джей… — Дженсен запнулся, глядя в пол. — Я… я устал бояться. Я устал чувствовать себя только «пациентом» или «главой фонда». Альфа медленно отложил книгу, чувствуя, как внутри всё натянулось. Он не шевелился, давая мужу пространство. Дженсен сделал шаг к кровати, преодолевая сопротивление собственного тела. — Я всё еще ненавижу то, что вижу в зеркале. Я всё еще боюсь, что ты увидишь там, — голос омеги дрогнул, но он не отвел глаз. — Но я хочу… я хочу снова почувствовать себя живым. С тобой. Пожалуйста… Будь моим мужем. Он подошел вплотную и сам, дрожащими руками, развязал пояс халата. Ткань соскользнула, обнажая бледную кожу и следы прошлого. Дженсен зажмурился, ожидая удара или брезгливости, но почувствовал лишь обжигающее тепло ладоней Джареда на своих бедрах. — Ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел, — прошептал Джаред, притягивая его к себе. — И никакие шрамы не изменят того, как сильно я тебя хочу. В ту ночь Дженсен впервые за долгое время плакал не от боли, а от того, что его тело снова стало его собственным. Джаред был предельно осторожен, превращая каждое касание в акт исцеления, пока Дженсен сам не перехватил его руки, требуя большего, требуя жизни. Часть 32 Корпорация «Пангея», стоящая за сетью центров, действовала тонко. Они поняли, что физически семью Джареда им теперь не достать — поместье превратилось в неприступный бастион. Тогда они нанесли удар по самому больному: по памяти и достоинству Дженсена. Утром на личную почту Дженсена в фонде пришло письмо без темы. Внутри был не текст, а прямая трансляция из скрытой камеры в одной из новых «клиник». В кадре был операционный стол, идентичный тому, на котором пытали омегу, а на нем — пустая роба с его старым номером «402». Голос за кадром, искаженный модулятором, произнес: «Мы сохранили твое место, Четыреста второй. Мы знаем, что твое тело исцелилось, но ты еще помнишь наши методы. Каждое здание, которое сжигает Джаред, приближает твое возвращение сюда. Выбирай: тишина или полная деструкция». Дженсен сидел в своем кабинете, глядя в экран. В первую секунду у него почва ушла из-под ног. Воздух стал густым, как свинец, сердце забилось в горле, а перед глазами поплыли кровавые пятна. Его затрясло — той самой мелкой, позорной дрожью «объекта». Он почти потянулся к телефону, чтобы вызвать мужа и умолять его остановиться, спрятать, спасти… Но в этот момент его взгляд упал на собственные ладони. Они были в земле после утренней работы в оранжерее. Теплые, живые, сильные руки, которые две недели назад собирали шкаф для сына. Когда Джаред ворвался в кабинет (его служба безопасности перехватила сигнал секундой позже), он ожидал увидеть Дженсена в состоянии глубочайшего отката, забившегося под стол. Но Дженсен стоял у окна, выпрямившись, сцепив руки за спиной. Его лицо было мертвенно-бледным, но взгляд — ледяным. — Ты видел? — хрипло спросил Джаред, подлетая к нему, готовый обнять, закрыть собой. — Видел, — Дженсен повернулся. Его дыхание было сбитым, но голос — твердым. — Они думают, что я испугаюсь пустого стола. Они думают, что номер «402» — это всё еще я. Дженсен подошел к Джареду и положил руку ему на грудь, прямо над бьющимся сердцем. — Джаред, я не буду больше сидеть здесь и ждать, пока ты приносишь мне отчеты. Я хочу участвовать в следующей зачистке. Джаред замер. Его глаза сузились от ярости и страха за мужа. — Нет. Ни за что. Ты едва дышишь после одного снимка! Увидеть это вживую… запах, звуки… это убьет тебя. Ты снова уйдешь в оцепенение, и я не смогу тебя вытащить. Это самоубийство. — Нет, Джаред. Самоубийство — это сидеть здесь и ждать, пока они придут за мной снова, — Дженсен сократил дистанцию, его голос, обычно мягкий, теперь вибрировал от яростной решимости. — Я — единственный, кто знает эти центры изнутри. Ты будешь стрелять, а я буду забирать у них то, что они украли — их данные и их пленников. Джаред схватил его за плечи, почти встряхивая. — Ты не понимаешь! Там будет кровь, там будет сталь… та самая сталь! — Значит, я возьму эту сталь в свои руки и сломаю её, — отрезал Дженсен. — Если ты не возьмешь меня с собой, я поеду сам. Я больше не ваза, Джаред. Я — твоя половина. И я иду на войну. Джаред смотрел в его глаза и видел в них не жертву, а карателя. Впервые за всё время он почувствовал не жалость к Дженсену, а настоящий, трепет перед его силой. — Хорошо, — выдохнул альфа, подойдя ближе и прижимаясь лбом к его лбу. — Но ты наденешь полный комплект брони. И ты не отойдешь от меня ни на шаг. Если я увижу, что ты «плывешь» — я вынесу тебя оттуда на руках, и ты больше не выйдешь из поместья до конца жизни. Согласен? Дженсен кивнул. Его трясло, но теперь это была дрожь перед боем. **** Джаред заперся в кабинете, едва сдерживая рычание. Он набрал номер Кейна дрожащими от ярости и бессилия пальцами. Как только терапевт ответил, Джаред сорвался на хрип: — Он сошел с ума! Доктор, «Пангея» прислала ему трансляцию из пыточной. С его старым номером. Я думал, он умрет на месте, а он… он потребовал включить его в штурмовую группу. Он хочет идти в самое пекло, в эти подвалы! Скажите мне, что это бред. Скажите, что я должен запереть его в поместье под замок, пока он не погубил себя окончательно! Кейн молчал долго, слышно было лишь мерное тиканье часов на том конце провода. — Джаред, — голос врача был сухим и отрезвляющим. — Вы боитесь, что он сломается физически, или того, что он перестанет быть вашей «послушной вазой»? — Я боюсь, что он увидит сталь и сойдет с ума прямо там! — взревел альфа. — Он до сих пор вздрагивает от кухонного ножа! Какая зачистка?! — Послушайте меня внимательно, — Кейн стал предельно серьезным. — То, что Дженсен не ушел в откат после видео, а выдал агрессию — это чудо. Это его психика нашла способ переработать ужас в действие. Если вы сейчас его запрете, вы подтвердите слова корпорации. Вы скажете ему: «Да, ты объект №402, ты слаб, ты принадлежишь своему страху». Вы добьете его этим «спасением». Джаред сжал телефон так, что пластик хрустнул. — Вы предлагаете мне взять его в ад? — Я предлагаю вам позволить ему сжечь свой ад собственноручно, — отрезал Кейн. — Он не будет стрелять. Пусть он будет тем, кто открывает клетки. Пусть он будет тем, кто говорит выжившим: «Я такой же, как вы, и мы уходим». Это единственный способ для Дженсена перестать чувствовать фантомный ошейник. Он должен увидеть врага не через экран, а через прицел — и увидеть, как этот враг боится его. — Я не переживу, если с его головы упадет хоть волос, — прошептал Джаред, закрывая глаза. — Тогда станьте его броней. Наденьте на него лучший бронежилет, дайте ему связь, будьте в шаге от него. Но не смейте говорить ему «нет». Сейчас решается, кем он будет следующие годы: вечной жертвой под вашей опекой или свободным омегой со своей судьбой. Джаред положил трубку. Он долго смотрел на свои руки — руки, которые умели только убивать или защищать. Теперь им предстояло сделать и то, и другое одновременно. Он вышел из кабинета и направился в спортзал, где хранился его арсенал, где Дженсен уже ждал его, бледный, но с абсолютно прямой спиной. Джаред понял, что проиграл этот спор, в ту секунду, когда встретился с Дженсеном взглядом в спортзале поместья. Омега пришел туда сам, сменив мягкий домашний халат на тренировочную одежду, которая подчеркивала его беззащитность. Но в его осанке было столько стали, что Джаред невольно выпрямился в ответ. Подготовка началась не с оружия, а с информации. Дженсен заставил Джареда принести все карты объектов. Они часами просиживали в кабинете, где Дженсен, бледный, но сосредоточенный, маркером отмечал уязвимые зоны Центров под диктовку альфы. — Они не ждут нападения со стороны тех, кого считают «материалом», — чеканил Дженсен, подняв взгляд на мужа и его голос больше не дрожал. — Мы ударим там, где они чувствуют себя в полной безопасности. Джаред лично занялся обучением Дженсена самообороне. Это были самые тяжелые часы для обоих. Альфа боялся причинить боль, боялся, что резкое движение спровоцирует новый откат, но Дженсен был беспощаден к себе. — Сильнее, Джаред! — выдыхал Дженсен, когда муж пытался мягко блокировать его удар. — Враг не будет меня жалеть. Если я окажусь там, я должен уметь убить одним движением. Джаред видел, как на лбу мужа выступает холодный пот, как он закусывает губу до крови, преодолевая фантомную панику при каждом захвате, имитирующем действия санитаров Центра. Но омега перепрошивал свой страх. Он превращал паническую атаку в яростный выпад. Альфа учил его обращаться с ножом и компактным пистолетом, чувствуя, как его омега постепенно обрастает невидимой броней. За несколько часов до первого совместного рейда Джаред принес Дженсену его снаряжение: легкий бронежилет, скрытый под темной курткой, и гарнитуру связи. Они стояли друг напротив друга в тишине оружейной. Джаред медленно затянул ремни на жилете мужа, проверяя, чтобы они не давили. Его руки всё еще подрагивали — не от страха перед врагом, а от осознания того, что завтра он поведет самое дорогое, что у него есть, в эпицентр боя. — Пообещай мне одну вещь, — Джаред взял лицо Дженсена в свои ладони, заглядывая в самую глубину его потемневших глаз. — Если я скажу «уходи» — ты уходишь. Без споров. Нашим детям нужен хотя бы один из нас. Дженсен накрыл его руки своими. Его взгляд был спокойным, как поверхность замерзшего озера. — Мы вернемся оба, Джаред. Потому что мы — их единственная защита. В эту последнюю ночь перед боем они не спали. Они сидели в детской, просто глядя на спящих детей. Эмми мирно сопела, сжимая в руке любимую игрушку, а Тео во сне хмурился, словно чувствуя перемены в воздухе. Дженсен и Джаред сидели плечом к плечу — два защитника, один из которых был мечом, а другой — острым, как бритва, умом, готовым разрезать путы прошлого раз и навсегда. — Собирайся, — коротко бросил альфа, рано утром открывая сейф с экипировкой. — Но, если я скомандую «назад», ты исчезнешь из здания быстрее, чем я успею моргнуть. Понял? Дженсен лишь кивнул, и в его глазах Джаред впервые увидел не мольбу, а холодный блеск стали, которая теперь принадлежала только им двоим. Часть 33 В бронированном внедорожнике, мчащемся к объекту, тишина была настолько плотной, что казалась осязаемой. Дженсен сидел, вцепившись в ремни экипировки, его лицо было бледнее снега. Он до боли в суставах сжимал рукоять тактического планшета, боясь не того, что пуля попадет в него, а того, что в решающий момент он не справится — превратится в ту самую дрожащую тень и подведет Джареда. Джаред сидел напротив, внешне напоминая изваяние из черного гранита. Он следовал совету Кейна, подавляя в себе неистовое желание развернуть машину. Внутри него кричал ужас: он боялся, что этот визит в «ад» станет последним ударом, который окончательно сломает психику омеги. Но он смотрел в глаза мужа и видел там, за пеленой страха, ту самую искру, которую нельзя было гасить. Когда они вышли из машин у серого бетонного здания, воздух пропитался запахом пороха и гари. Штурм уже завершился, спецназ Джареда зачистил периметр. — Помни, — альфа перехватил руку мужа, обращая на себя внимание, — ты здесь хозяин. Ты — их спасение. Когда они зашли внутрь, по залу прошел электрический разряд. Бойцы Джареда, суровые наемники, повидавшие всё, непроизвольно выпрямлялись и замирали, отдавая негласную дань уважения. Вид омеги в полной боевой броне, идущего в эпицентр своего кошмара, вызывал у них почти мистический трепет. Падалеки действовал по заранее продуманному плану. Как только они поравнялись с дверью, за которой в наручниках сидел пленный персонал центра — врачи в окровавленных халатах и надзиратели, — Джаред преградил мужу путь своим телом. — Даже не смотри туда, — отрезал он, его голос был полон ледяной угрозы, адресованной пленным. — Парни, разберитесь с этим мусором сами. Сделайте так, чтобы они пожалели о каждой секунде, проведенной здесь. Но чтобы господин Эклз их не видел и не слышал. Дженсен вздрогнул, услышав стон из-за двери, но он не обернулся. Он смотрел вперед, туда, где за решетками ждали те, ради кого он приехал. В этот момент его страх за себя исчез, сменившись яростной решимостью. Он больше не был жертвой; он был силой, которая пришла вернуть долги. — Ключи, — Дженсен протянул руку к командиру отряда, и его голос больше не дрожал. — Я сам открою клетки. Джаред шел за ним в шаге, держа руку на кобуре, готовый убить любого, кто просто не так посмотрит на его мужа. Он видел, как омега подходит к первой решетке, и понял: Кейн был прав. В этом грязном подвале Дженсен наконец-то убивал своего внутреннего раба. **** Дженсен подошел к первой камере. Руки в тактических перчатках подрагивали, когда он вставлял электронный ключ в замок. Раздался тяжелый, лязгающий щелчок — звук, который пять лет назад означал для него начало пытки, а теперь стал гимном свободы. Дверь со скрипом отворилась. В углу, на грязном матрасе, сжался в комок омега. Он был нагим, прикрытым лишь обрывком казенной простыни, его ноги были стянуты фиксаторами, а взгляд — пустым, мертвым, направленным в никуда. Тот самый «объект», каким Дженсен видел себя в зеркале каждую ночь. Дженсен замер на пороге. Фантомная боль вспыхнула с такой силой, что он едва не согнулся пополам. Но он заставил себя сделать шаг внутрь. Он опустился на колени прямо в пыль, в эту грязь, и протянул руку. — Посмотри на меня, — прошептал Дженсен. Его голос, хриплый от сдерживаемых слез, прорезал тишину подвала. — Я не врач. Я не надзиратель. Меня зовут Дженсен, и я пришел забрать тебя домой. Парень медленно поднял голову. Увидев Дженсена — омегу в бронежилете, с оружием на бедре, но с глазами, полными такой же боли, как у него самого, — он издал тонкий, надрывный всхлип. Эклз не побоялся коснуться его. Он обнял его, игнорируя запах пота и страха, и почувствовал, как внутри него самого в этот момент срастается что-то бесконечно важное. Он больше не был один. Он был тем, кто вернулся за своими. В это время в другом конце коридора, за звуконепроницаемой дверью кабинета главного врача, Джаред заканчивал свою часть работы. Перед ним на коленях стоял человек в белом халате — заместитель Марка, тот, кто подписывал отчеты о «калибровках» омеги Джареда. Он что-то бессвязно лепетал о приказах, о науке, о корпорации «Пангея». Падалеки слушал его с пугающим, мертвенным спокойствием, медленно натягивая кожаную перчатку. — Наука? — тихо переспросил Джаред. Его голос был подобен шороху оползня. — Мой муж до сих пор вздрагивает, когда я обнимаю его ночью. Это тоже… часть вашего исследования? Альфа не стал тратить пули. Он взял со стола тяжелый стальной зажим — тот самый инструмент, который фигурировал в отчетах. — Я обещал мужу, что сталь больше не коснется его, — Джаред схватил врача за волосы, запрокидывая его голову. — Но я ничего не обещал вам. Крики из кабинета не долетели до ушей Дженсена — Джаред позаботился о тишине. Когда альфа вышел в коридор, его лицо было абсолютно чистым, но глаза горели холодным, удовлетворенным огнем. Он увидел Дженсена, который выводил из камер целую группу дрожащих омег, бережно поддерживая самого слабого из них. Дженсен остановился, встретившись взглядом с мужем. В этом обмене взглядами не было слов, но было всё: признание, прощение и общая тайна. Джаред увидел, что его омега больше не сутулится. Его плечи были расправлены. — Мы закончили здесь? — спросил Дженсен. — Да, — Джаред подошел и коротко прикоснулся к его лбу своим. — Этого места больше нет на карте. И тех, кто в нем работал — тоже. Когда они вышли на свежий воздух, Дженсен впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Он посмотрел на свои руки — они были в пыли и крови, но это была кровь победы. Часть 34 Зачистки превратились в бесконечный, праведный марафон. С каждым новым рейдом Дженсен менялся так стремительно, что Джаред едва успевал осознавать масштабы этой метаморфозы. Омега больше не просто «сопровождал» группу — он стал её сердцем и самым решительным звеном. Дженсен входил в подвалы первым. Он больше не вздрагивал от лязга засовов, он сам выбивал их. В помещениях, где пахло смертью и антисептиком, он двигался с холодной, хирургической точностью. Джаред видел, как его муж подходит к самым изломанным, самым напуганным узникам. Эклз не просто освобождал их от цепей — он забирал их страх себе, переплавляя его в свою растущую силу. — Мы уходим. Я — это ты через месяц. Смотри на меня и вставай, — эти слова Эклза, произнесенные стальным, лишенным сомнений голосом, действовали на пострадавших сильнее любых лекарств. **** В этом центре воздух был особенно тяжелым — едкая смесь хлорки и застарелого пота. Дженсен шел впереди группы захвата, его шаги по кафелю чеканили ритм уверенности, пока он не распахнул дверь в смотровую. Там, в окружении своих инструментов, стоял доктор Вагнер. Тот самый, который в паре с Марком ставил «эксперименты на выносливость». Увидев Дженсена в тактической броне, Вагнер не бросился бежать. Он медленно снял очки, и на его губах заиграла та самая ядовитая, покровительственная усмешка, от которой у Дженсена внутри всё обледенело. — О, Четыреста второй? — голос Вагнера разрезал тишину, как скальпель. — Надо же, как ты вырос. Нацепил на себя железо, чтобы спрятать то, как тебя трясет? Я ведь чувствую твой запах отсюда, Дженсен. Запах сломленного омеги, который до смерти боится, что я сейчас прикажу ему лечь на стол. Эклз отшатнулся. Его дыхание мгновенно сбилось, а пальцы, сжимавшие рукоять оружия, онемели. Стены комнаты начали сужаться, превращаясь в ту самую камеру. Слова Вагнера били точно в цель, оживляя в мозгу рефлексы покорности. — Помнишь, как ты плакал, когда я включал шокер? — Вагнер сделал шаг вперед, его взгляд впился в Дженсена, гипнотизируя. — Ты всё еще тот же кусок мяса. Ты чувствуешь, как твоё тело предаёт тебя… Омега пошатнулся, его взгляд начал стекленеть, уходя в диссоциацию. Он почти физически почувствовал холод стали в паху. В этот момент за его спиной возник Джаред. Он не стал стрелять. Он просто положил свою тяжелую, горячую ладонь на затылок мужа, обозначая свое присутствие, создавая живой, непробиваемый щит. — Не слушай его, — голос альфы прозвучал над самым ухом Дженсена, низкий, вибрирующий от ярости, но бесконечно надежный. — Он никто. Он тень. Почувствуй мою руку. Ты здесь. Ты — Дженсен Эклз. Ты — кара за всё, что они сделали. Джаред чуть сильнее сжал его затылок, возвращая мужа в реальность через физическое давление. — Посмотри на него, Дженсен. Он боится. Он говорит, потому что это его единственное оружие. Но у тебя в руках — его жизнь. Омега судорожно вдохнул, ловя запах кедра и пороха от куртки мужа. Морок развеялся. Он поднял голову и посмотрел на Вагнера. Теперь он видел не всемогущего бога боли, а жалкого, плешивого старика, который отступал к стене, заметив холодный блеск в глазах подошедшего Джареда. — Я больше не жертва, — голос Дженсена вернулся, став ледяным. — Твои слова больше не имеют власти надо мной. Дженсен медленно подошел к Вагнеру. Он не стал его бить. Он просто взял со стола тот самый расширитель, который врач готовил для новой жертвы, и с силой швырнул его в стену, сминая металл. — Джаред, — Эклз обернулся к мужу, и в его взгляде была абсолютная ясность. — Я выведу омег. А ты… закончи его «исследование». Пусть он узнает, как звучит тишина, когда его никто не слышит. Альфа кивнул, его лицо превратилось в маску беспощадного судьи. Он дождался, пока Дженсен выйдет из комнаты, и медленно закрыл за собой дверь на засов. В тот вечер, возвращаясь домой, Дженсен впервые за всё время не прятал руки в карманы. Он победил не просто центр — он победил голос своего палача в собственной голове. **** Машина мчалась по ночному шоссе, разрезая фарами густую темноту. В салоне пахло озоном, порохом и едва уловимым ароматом мяты, которую Дженсен всегда вдыхал, чтобы унять тошноту после рейдов. Джаред вел машину сам, вцепившись в руль так, что кожа перчаток скрипела. Его взгляд то и дело соскальзывал в сторону — он проверял Дженсена. Дженсен сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник. Его грудь мерно поднималась под тактическим жилетом, который он так и не снял. Он не дрожал. Он просто смотрел в окно на пролетающие огни. — Ты в порядке? — голос Джареда прозвучал хрипло, разрезая тишину. — Когда Вагнер начал говорить… я на секунду подумал, что ты уйдешь в оцепенение. У меня сердце едва не остановилось. Дженсен медленно повернул голову. Свет придорожных фонарей ритмично выхватывал его лицо — бледное, со следами сажи, но с удивительно спокойными глазами. — В какой-то момент я действительно ушел, Джаред, — тихо признался Дженсен. — Я снова почувствовал холод того стола. Его голос… он звучал как щелчок тумблера в моей голове. Я почти опустил руки. Джаред сжал руль еще крепче, чувствуя, как внутри закипает опоздавшая ярость. — Я должен был пристрелить его раньше, чем он раскрыл пасть. — Нет, — Дженсен протянул руку и накрыл ладонь Джареда на рычаге передач. Его пальцы были твердыми. — Хорошо, что ты этого не сделал сразу. Твоя рука на моей шее… она выдернула меня обратно. Я почувствовал твой запах и понял: Вагнер — это просто кусок плоти, который скоро перестанет существовать. А я — это ты. Твоя сила, твой выбор. Дженсен замолчал, глядя на свои ладони в тактических перчатках. — Знаешь, что я понял, когда он начал угрожать мне «номером 402»? Что он боится меня больше, чем я его. Он пытался вернуть власть словами, потому что видел — сталью он меня больше не возьмет. Я больше не «вскрыт», Джаред. Я зажил. Джаред перевернул руку, переплетая свои пальцы с пальцами Дженсена. — Ты был великолепен там. Когда ты швырнул этот инструмент в стену… я увидел в тебе не того омегу, которого выкупил в Центре. Я увидел равного. — Ты ведь закончил с ним? — Дженсен не спрашивал, он утверждал. — Его больше нет, — коротко отрезал Джаред. — Как и всего, что он построил. Дженсен закрыл глаза и впервые за весь вечер глубоко, свободно вздохнул. — Завтра мы пойдем в оранжерею с Эмми. Она хотела посадить свои первые цветы. И я возьму секатор, Джаред. Сам. Без перчаток. Джаред поднес руку Дженсена к губам и поцеловал костяшки пальцев, чувствуя, как тяжесть, давившая на них обоих пять лет, окончательно растворяется в ночном воздухе. Они ехали домой — в мир, где больше не было номеров, а были только имена и абсолютное доверие. Джаред наблюдал за ним со стороны, и тяжесть, которая давила на него все эти месяцы, начала медленно, слой за слоем, осыпаться. Видя, как омега превращается из жертвы в карателя и спасителя, альфа перестал чувствовать себя палачом, который «сломал» его своей жесткой терапией. Джаред больше не видел перед собой «хрустальную вазу». Рядом с ним стоял равный — воин, чья уверенность подпитывала его собственную. Теперь, когда они возвращались из рейдов, в поместье воцарялась другая тишина. Это была не тишина оцепенения, а тишина воинов после победы. Джаред чувствовал, как его собственные плечи расправляются. Он больше не был «внешним скелетом». У Дженсена выросли свои кости — крепкие, закаленные в боях. Однажды ночью, после особенно тяжелой зачистки крупнейшего центра «Пангеи», Джаред снова набрал номер Кейна. — Доктор, я больше не буду звонить, — сказал Джаред, глядя через панорамное окно на Дженсена, который внизу, в саду, при свете прожекторов тренировался с Тео. — Моя помощь ему больше не нужна. Он не просто вернулся. Он стал больше и сильнее, чем был когда-либо. Тяжесть ушла, Кейн. Я снова могу просто любить его, а не спасать. Терапевт на том конце провода лишь удовлетворенно хмыкнул: — Вы сделали главное, Джаред. Вы дали ему меч вместо щита. Теперь просто не мешайте ему менять этот мир. Часть 35 Утро в оранжерее было залито медовым весенним светом. Запах влажного чернозема и цветущих лимонов вытеснял из памяти последние крупицы стерильного кошмара. Эмми в своем розовом комбинезоне восторженно прыгала вокруг невысокого стола, на котором стояли горшки с молодой рассадой. — Папа, смотри! Этот самый зеленый! Давай его первым! — она тянула омегу за руку, ее глаза сияли той самой чистой радостью, ради которой Дженсен прошел через ад. Джаред стоял в дверях оранжереи, прислонившись к косяку. Он больше не был «внешним скелетом». Он был просто мужем и отцом, наблюдающим за своим миром. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, теплел, когда он видел, как омега спокойно, без тени вчерашнего напряжения, поправляет волосы дочери. Дженсен медленно перевел взгляд на поднос с инструментами. Там, поблескивая на солнце, лежал маленький стальной секатор. На мгновение в голове омеги промелькнула тень — холодный смех Вагнера, лязг расширителя. Сердце привычно екнуло, но Дженсен не отвел глаз. Он посмотрел на Джареда. Альфа не бросился на помощь, не сжал его плечо. Он просто улыбнулся — спокойно и уверенно, транслируя веру в то, что его омега уже перерос свою боль. Дженсен глубоко вдохнул, наполняя легкие ароматом жасмина, и протянул руку. Его пальцы сомкнулись на прохладной металлической рукояти. Он не вздрогнул. Он не почувствовал тока. Он почувствовал лишь вес инструмента, созданного для того, чтобы помогать жизни расти. — Держи, Эмми, — Дженсен аккуратно срезал лишний усик у ростка, и звук «клик-клик» металла больше не был для него звуком пытки. — Теперь твоя очередь прижимать землю. Он работал без перчаток. Его ладони теперь были измазаны в плодородной почве. Он больше не прятал их. Он видел, как солнце подчеркивает тонкие линии на его запястьях, и понимал: это не клеймо позора. Это знак победы. Джаред подошел сзади и положил руки Дженсену на плечи. Омега откинул голову, прижимаясь к груди мужа, чувствуя его силу и покой. — Ты справился, — прошептал Джаред, целуя его в макушку. — Мы справились, — поправил Дженсен, переплетая свои испачканные землей пальцы с чистыми пальцами мужа. Часть 36 Корпорация «Пангея» осознала: Дженсен стал для них не просто сбежавшим «объектом», а живым символом крушения всей их идеологии. Каждое его публичное выступление, каждый спасенный им омега доказывали, что их методы «коррекции» — это ложь. Дженсен Эклз стал опасен самим фактом своего исцеления. Они подготовили ловушку на заброшенном заводе медицинских препаратов, заманивая группу Джареда сообщением о крупном узле связи. Вечером в кабинете поместья воцарилась тяжелая атмосфера. Дженсен только что уложил детей и заснул сам, утомленный мирным днем в оранжерее. Джаред изучал карты, когда в дверь постучал Морган, начальник его службы безопасности — альфа, прошедший три войны и не вздрагивавший под обстрелами. — Сэр, — Морган остановился у порога, не снимая тактической кепки. Его лицо было землистого цвета. — Я прошу вас… нет, я настаиваю. Не берите господина Эклза на завтрашний объект. Джаред медленно поднял голову, откладывая планшет. За последние месяцы он привык, что его муж идет в первом эшелоне, что его воля крепка, а его присутствие вдохновляет бойцов. — В чем причина, Морган? Мы обсуждали это. Дженсен — наш лучший переговорщик с пострадавшими. Он единственный, кто может вывести их из ступора на месте. Морган не ответил сразу. Он подошел к столу и положил на него тонкую синюю папку. Его руки, покрытые шрамами от ожогов, заметно дрожали. — Там не просто распределитель, сэр, — голос Моргана сорвался, превратившись в глухой хрип. — Там… там дети. Альфа замер. Воздух в кабинете словно выкачали насосом. — О чем ты говоришь? У «Пангеи» нет детских блоков, они работают только с половозрелыми… — Они открыли «ясли», — Морган перебил его, и в его глазах, видавших горы трупов, плеснул первобытный ужас. — Экспериментальное крыло. Они пытаются ломать их до первого цикла. Чтобы они никогда не узнали, что такое воля. Мы перехватили снимки… там клетки, Джаред. Маленькие клетки. Падалеки дрожащими пальцами открыл папку. На первом же зернистом фото был запечатлен стерильный бокс, где в ряд стояли крошечные медицинские столы с фиксаторами — уменьшенные копии того, на котором лежал Дженсен. Джаред почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Он понял: если омега увидит это — если он увидит детей, распятых так же, как он сам, — никакая терапия Кейна, никакая любовь не удержат его рассудок. Это будет не просто откат. Это будет полное саморазрушение. Корпорация знала это. Они выложили свою последнюю карту, надеясь убить Дженсена зрелищем того, что они делают с такими, как его Эмми и Тео. — Я понял, — прошептал Падалеки, закрывая папку. — Он не узнает. Ни одной детали. Завтра в пять утра мы уходим без него. Скажешь ребятам: полная зачистка. Пленных не брать. Ни одного. Джаред вышел из кабинета и зашел в спальню. Муж спал, разметавшись по кровати, его рука во сне искала руку мужа. Джаред сел рядом на пол, глядя на это спокойное лицо, и в его глазах загорелся такой черный огонь, которого не видела даже «Пангея». Он собирался превратить этот завод в могилу для всех, кто прикоснулся к детям на фотографиях в этой папке. Часть 37 Утром Джаред проснулся будто от толчка. Сперва он не понял, что именно его разбудило, но повернув голову он наткнулся на пустое место там, где должен был спать его муж. Омеги не было в спальне. И через минуту альфу прошибло ледяным осознанием — папка осталась на столе. Дженсен может ее увидеть. Альфа подскочил, все еще надеясь успеть, спасти омегу от этой правды, но… Тишина в кабинете была неестественной, колючей. Джаред вошел бесшумно, готовый забрать папку и навсегда сжечь эти снимки, но замер в дверях. Дженсен стоял у стола. Он был в домашних штанах и тонкой футболке, босой, взъерошенный после сна. В тусклом свете настольной лампы его профиль казался высеченным из слоновой кости. Синяя папка была раскрыта. Джаред опоздал на пять минут. Пять минут, которые снова раскололи их мир. Омега не шевелился. Он смотрел на зернистое фото маленького стола с фиксаторами — уменьшенной копии своего ада. Его дыхание было не просто сбитым — он задыхался, его грудная клетка ходила ходуном, а пальцы, впившиеся в края папки, побелели до синевы. — Дженсен… — голос Джареда надломился. Он сделал шаг вперед, желая вырвать это знание из его головы, закрыть его собой. — Не смотри. Закрой это. Это ловушка. Они специально подбросили это Моргану, они знали, что я не смогу скрыть это от службы безопасности. Дженсен медленно поднял голову. В его глазах не было привычного отката. Там не было оцепенения или безумия. Там была черная, бездонная бездна. Такого взгляда Джаред боялся больше, чем слез. Это был взгляд человека, который только что увидел, как убивают его Бога. — Маленькие… — прошептал Эклз. Его голос был сухим, как треск старых костей. — Джей, там фиксаторы… для детских рук. Они… они делают это с ними прямо сейчас? Пока наша Эмми спит в своей кроватке? — Мы сотрем это место с лица земли. Через три часа там будет только пепел. — альфа схватил его за плечи, пытаясь встряхнуть, вернуть в реальность. — Но ты остаешься. Это приказ. Ты… Ты не вынесешь этого. Омега вдруг резко, с неожиданной силой сбросил руки альфы. Он выпрямился, и посмотрел на мужа холодным, обжигающим взглядом. Он больше не дрожал. — Ты думаешь, мой страх важнее их криков? — Эклз указал на папку. — Ты хочешь спрятать меня, чтобы я сохранил свою «целостность», пока они ломают хребты тем, кто даже не умеет просить о пощаде? Дженсен подошел к сейфу, где хранилась его экипировка, и с лязгом открыл его. — Если я не поеду туда, Джаред, я никогда больше не смогу коснуться наших детей. Я буду чувствовать на своих руках кровь этих малышей. Мы едем вместе. И в этот раз… — Эклз обернулся, и его глаза светились ледяным огнем карателя, — в этот раз я не буду открывать клетки. В этот раз я буду выжигать. Альфа смотрел на него и понимал: «ваза» не просто разбилась, она переплавилась в боевой клинок. Он больше не мог его защищать, пряча от правды. Он мог только стоять плечом к плечу. — Хорошо, — выдохнул Джаред, доставая свое оружие. — Но, если ты почувствуешь, что сердце останавливается — ты уходишь. — Оно уже остановилось, Джаред, — Дженсен застегнул бронежилет, и звук липучек прозвучал как приговор корпорации. — Осталась только ярость. **** Дорога к заброшенному фармацевтическому заводу, превращенному в «ясли», прошла в тяжелом, гудящем молчании. В салоне броневика свет падал только от приборной панели, выхватывая резкие тени на лицах Дженсена и Джареда. Джаред сидел напротив мужа, сжимая в руках штурмовую винтовку. Он был похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет, разнеся всё вокруг в щепки. Каждую секунду он ждал, что омега сломается, что его плечи опадут, а взгляд подернется той самой мутной пеленой отката. Альфа ловил каждое его дыхание, готовый в любой миг скомандовать водителю «разворачивайся», плевав на приказы Кейна и тактику. Его инстинкт буквально выл, требуя немедленно выкинуть омегу из этой машины и отвезти в безопасное поместье. Но Эклз сидел неестественно прямо. Его пальцы, облаченные в тактические перчатки, методично проверяли крепления магазинов на жилете. «Клик. Клик. Клик». Этот сухой, механический звук был единственным, что нарушало тишину. — Джен, — Падалеки не выдержал, подавшись вперед и накрыв своей ладонью его колено. — Еще не поздно. Вертолет поддержки заберет тебя через пять минут. Ты не обязан это видеть… Дженсен поднял глаза. В них не было безумия. Там была арктическая пустота. — Если я не увижу это, Джаред, я буду видеть это во сне до конца жизни, — голос омеги был ровным, без единой ноты дрожи. — Они задели самое святое. Они задели детство. Я больше не боюсь за свое прошлое. Я боюсь за их будущее. Когда машина остановилась у черного входа, Джаред почувствовал, как воздух вокруг Дженсена заискрился от статического напряжения. Подготовка к штурму прошла молниеносно. Бойцы Моргана, привыкшие к любым ужасам, старались не смотреть на Дженсена. Его присутствие здесь, в этом месте, было чем-то запредельным. Джаред лично проверил шлем мужа, затянул ремни его бронежилета, на мгновение прижавшись шлемом к его шлему. — Второго шанса не будет, — прошептал Джаред через систему связи. — Если внутри ты застынешь хоть на секунду — Морган выведет тебя силой. Это мой приказ. — Я не застыну, — отрезал Эклз. Он проверил предохранитель своего оружия. — Я иду первым в детский блок. Это мои люди. Я знаю, как с ними говорить. Джаред увидел, как Дженсен делает глубокий вдох, «заземляясь», как учил Кейн. Но теперь это не было упражнением для выживания. Это была концентрация хищника. Двери вскрыли направленным взрывом. В пролом первым вошел Падалеки, прикрывая мужа, но Эклз не прятался за его спиной. Он вошел следом, и когда они оказались в стерильном коридоре, пахнущем детской присыпкой и озоном, Дженсен вскинул винтовку. Джаред ждал, что омега упадет на колени от этого запаха. Но Эклз лишь сузил глаза. Он больше не был омегой, которого пытали. Он был волком, который пришел за своими щенками. Часть 38 Стерильный коридор взорвался криками и топотом. Группа захвата двигалась стремительно, но на повороте к детскому сектору путь им преградили трое охранников «Пангеи». Это были наемники, лишенные эмпатии, для которых плач за стенами был лишь фоновым шумом. Один из них, крупный альфа, вскинул винтовку, целясь в голову, идущего впереди Джареда. Но Эклз оказался быстрее. Падалеки замер, на долю секунды, не веря своим глазам. Дженсен не впал в ступор от вида формы охранников. Он не задрожал. Он плавно сместился в сторону, уходя с линии огня, и выстрелил первым. Короткая, сухая очередь прошила бронежилет наемника. Омега нажал на спуск без тени сомнения, без колебаний. Его лицо в прицеле было каменным. Когда второй охранник попытался ударить его прикладом, Дженсен перехватил оружие, используя инерцию врага, и всадил пулю ему в колено, а затем — в плечо, выводя из строя с холодной, почти хирургической точностью. — Чисто, — бросил омега в рацию, перешагивая через стонущего врага. Его голос был лишен эмоций. Это не было убийством ради убийства — это было устранение препятствия на пути к спасению. Джаред шел следом, чувствуя, как его собственная кровь закипает от гордости и ужаса. Его омега больше не просил защиты. Он сам стал смертью для тех, кто посмел осквернить это здание. Они выбили тяжелые двойные створки и вошли в детский блок. Тишина там была страшнее любого боя. В огромном зале стояли ряды прозрачных пластиковых боксов. В них, на маленьких столах с фиксаторами, лежали дети — омеги не старше пяти-семи лет. Они были в сознании, но их глаза были пустыми. На каждом боксе горел индикатор «стабильное подавление». Дженсен замер. На мгновение его винтовка дрогнула, а дыхание стало свистящим. Он увидел маленькие ремешки, затягивающие крошечные запястья. Он увидел иглы, уходящие под нежную кожу шей. Весь его личный ад в подвале Марк показался ему детской прогулкой по сравнению с этим конвейером по уничтожению душ. — Джен… — Джаред шагнул к нему, готовый подхватить, если тот рухнет. Но Эклз не рухнул. Он сорвал шлем, отбрасывая его в сторону, и бросился к ближайшему боксу. — Джаред, коды! Взламывай систему подавления, живо! — закричал он, и в этом крике была такая первобытная мощь, что бойцы Моргана бросились к консолям быстрее, чем к укрытиям. Дженсен сам, голыми руками, сорвал первый фиксатор. Маленький мальчик в боксе вздрогнул и попытался сжаться. Эклз подхватил его, прижимая к своему бронежилету, закрывая собой. — Тсс… я здесь. Я такой же, как ты. Видишь? — Дженсен задрал рукав куртки, показывая ребенку свои следы на запястье. — Они не болят больше. И у тебя не будут. Мы уходим. Падалеки в этот момент вручную выдирал кабели из центрального сервера, чувствуя, как его пальцы горят от электрических разрядов. Когда система заглохла и индикаторы погасли, он обернулся. Эклз стоял посреди зала с ребенком на руках, отдавая четкие команды медикам: «Этого на носилки! Этому — антидот!». Он не был жертвой. Он был Верховным Командующим этого спасения. Джаред подошел к нему, тяжело дыша, и на мгновение прижался своим окровавленным плечом к его плечу. — Мы сделали это, Дженсен. — Мы только начали, — Дженсен посмотрел на мужа, и в его глазах Джаред увидел новую, несокрушимую веру. — Теперь они знают: я приду за каждым из них. Когда последний ребенок был передан медикам, а Джаред, тяжело дыша, вышел на свежий воздух, чтобы проконтролировать погрузку, омега замер у самого выхода. Пыль и гарь оседали на его лице, но сквозь гул вертолетных винтов он уловил звук, который не расслышал бы ни один прибор: тонкий, почти ультразвуковой всхлип. Он шел из глубины узкого, темного аппендикса коридора, ведущего к «смотровой». Эту комнату штурмовики Моргана пометили как «пустую» еще в начале зачистки. Но инстинкт Дженсена, обостренный до предела, заставил его развернуться. — Джаред, я сейчас, там кто-то остался! — бросил он в рацию, но из-за помех от работающих глушилок ответ потонул в треске. Эклз бросился вглубь коридора. Стоило ему подойти к тяжелой стальной двери смотровой, как за его спиной раздался мягкий, почти музыкальный щелчок. Огромная, бесшовная титановая заслонка опустилась из потолка с хирургической точностью, замуровав его в узком бетонном мешке. Снаружи это выглядело как монолитная стена. Инженеры «Пангеи» рассчитали всё: акустическую изоляцию, толщину сплава и время срабатывания. Для отряда Моргана коридор просто «закончился» тупиком, который был там изначально по схемам-обманкам. Дженсен бросился к перегородке, ударил по ней прикладом, и в ту же секунду из вентиляционных отверстий под потолком с шипением начал поступать желтоватый газ. — Джаред! — Эклз прижал ладонь к холодному металлу. — Джаред, я здесь! Заслонка! Но за стеной была тишина. Газ заполнял пространство стремительно. Дженсен почувствовал, как легкие обожгло огнем, а в глазах потемнело. Старый, животный страх «объекта 402» попытался вырваться наружу, но омега стиснул зубы. Он не стал тратить кислород на крик. Он сорвал с пояса гранату, понимая, что в таком замкнутом пространстве взрыв может убить его раньше газа, но это был единственный шанс подать сигнал. Снаружи Джаред отдавал команды по погрузке, уверенный, что Дженсен идет следом за Морганом. Только через три минуты, когда он обернулся, чтобы подать мужу руку у трапа, его прошиб ледяной пот. — Где Дженсен?! — его рык перекрыл шум двигателей. — Был сзади… уходил последним… — Морган растерянно оглянулся на пустой проем завода. Джаред сорвался с места. Эта трехминутная задержка стала для него вечностью. Он влетел в здание, добежал до «тупика» и замер. Его внутренний альфа взвыл: запах омеги обрывался здесь, прямо перед этой проклятой стеной. Внутри камеры Эклз лежал на полу, задыхаясь. Взрывная волна отбросила его к двери смотровой, из-под которой продолжал доноситься тот самый всхлип. Дженсен, теряя сознание, нащупал ручку двери. Он должен был увидеть, ради кого он умирает. Дверь поддалась. Внутри, в маленьком боксе, сидел не ребенок. Там стоял монитор, на котором крутилась запись плача Дочери, сделанная похитителями незадолго до случившегося с ним. Это была персональная ловушка. «Пангея» не хотела убить его просто так — они хотели, чтобы его последним чувством была надежда, превращенная в издевательство. — Джей… — прошептал Эклз, прижимаясь лицом к грязному полу, где еще оставалось немного кислорода. Его сознание уплывало. Падалеки понял, что времени на поиск пульта нет — планировка здания была слишком запутанной. Он рванул к пожарному щиту в соседнем коридоре и, разбив стекло, выхватил тяжелый топор. Каждый удар по стальному полотну отдавался в ушах звоном, но дверь поддавалась неохотно. Джаред действовал в состоянии ледяной ярости, вкладывая в каждый замах весь свой вес. В этот момент за стеной прогремел глухой, сдавленный взрыв. Стена не шелохнулась, но Джаред почувствовал вибрацию подошвами сапог и металл наконец прогнулся, образовав узкую щель. Джаред не стал ждать. Забрав монтировку у одного из группы штурма он использовал ее как рычаг, не обращая внимания как из комнаты вырвалось облако сероватого, сладковатого газа. Альфа задержал дыхание, натянул ворот куртки на нос и, издав последний хриплый крик, высадил замок. Дверь не поддалась, но образовавшейся дыры хватило, чтобы увидеть что происходит внутри. — Взрывчатку! Живо! — заорал Падалеки, начиная бить в титан кулаками. — Дженсен! Отзовись! Снаружи Падалеки уже не командовал. Он сам закладывал направленный заряд, игнорируя крики инженеров о том, что конструкция может рухнуть. Когда титан наконец вынесло взрывом, Джаред первым прыгнул в облако ядовитого газа, не надевая маску. Он не чувствовал, как газ обжигает его собственные легкие, — все его чувства были сужены до одной точки. Внутри стоял полумрак. Дженсен лежал у дальней стены, свернувшись калачиком, его пальцы были исцарапаны в кровь о бетон. Джаред увидел мужа в дверях «смотровой». Омега лежал ничком, его пальцы в тактической перчатке все еще судорожно сжимали пустую чеку, а грудная клетка едва заметно вздрагивала в последней попытке поймать кислород. — Дженсен! — хрип Джареда сорвался на рык. Он уже не пытался звать на помощь. Он подхватил мужа на руки, вынося его из отравленной зоны. На свежем воздухе, прямо на гравии у трапа вертолета, Падалеки рухнул на колени, укладывая Дженсена. Лицо омеги было пугающе серым, губы посинели, а зрачки, когда Джаред открыл его веки, были расширены и не реагировали на свет. — Реанимационный набор, живо! — заорал Падалеки подоспевшим медикам, но сам не отстранился ни на сантиметр. Врач спецназа наотмашь разрезал бронежилет Дженсена, обнажая грудную клетку. Под тонкой футболкой отчетливо проступили ссадины от пластин бронежилета, которые от взрыва впились в тело омеги. Сейчас они казались метками смерти. — Остановка дыхания! Пульс нитевидный! — выкрикнул медик, прикладывая к лицу омеги воздушную маску. Джаред своими руками начал делать непрямой массаж сердца. Он вкладывал в каждый толчок всю свою силу, весь свой ужас и ярость. Хруст ребер под его ладонями отозвался болью в его собственном сердце, но он не останавливался. — Дыши, черт тебя дери! Дыши, Эклз! Это приказ! Медик всадил в бедро омеги иглу с адреналином. Тело омеги дернулось под руками Джареда, как от удара током — страшная, ироничная аналогия с пытками в Центре. Падалеки сам накрыл лицо мужа кислородной маской, прижимая её так плотно, что его пальцы побелели. Джаред продолжая непрямой массаж сердца. Он делал толчок за толчком, считая про себя, его лоб покрылся крупными каплями пота. Сделав глубокий вдох, он убрал маску и вдул воздух в легкие омеги. Раз, еще раз. Тишина. Джаред снова навалился на грудную клетку. Его руки дрожали от напряжения и ужаса, который он не позволял себе осознать. На пятом цикле грудь омеги дернулась. Прошла вечность — бесконечные тридцать секунд, в течение которых мир для Джареда перестал существовать. И вдруг Эклз судорожно вздрогнул. Под маской раздался хриплый, захлебывающийся вдох. Его грудь поднялась, а пальцы слабо царапнули рукав куртки Джареда. Сначала это был лишь слабый спазм, а затем — мучительный, хриплый вдох, похожий на всхлип. Омегу скрутило в приступе судорожного кашля, его вырвало остатками газа и желчью, но он открыл глаза — мутные, невидящие, но живые. Падалеки, не сдержавшись, на секунду прижал его голову к своему плечу, чувствуя, как из него самого выходит накопленное напряжение. Дженсен открыл глаза. В них еще плескался ужас газовой камеры и плач дочери из динамиков, но, увидев перекошенное от муки лицо мужа, он сжал его ладонь. — Джаред… — его голос был едва слышным сипом. — Там… там была запись… — Тише, — Джаред прижал его к себе, не давая врачам забрать его на носилки еще несколько секунд. Его самого трясло так, что он едва мог говорить. — Больше никогда. Слышишь? Никогда… Падалеки сидел рядом с ним в вертолете, не выпуская его руку, пока медики подключали мониторы. Прибор мерно пищал, отсчитывая удары сердца Дженсена, и для Джареда этот звук был слаще любой музыки. «Пангея» совершила свою последнюю ошибку: они не убили Дженсена, они превратили его альфу в стихийное бедствие, которое завтра сотрет их с лица земли. Дженсен лишь крепче вцепился в его куртку. Его трясло, но взгляд был абсолютно ясным. Ловушка не сломала его — она окончательно вытравила из него остатки милосердия к этой корпорации. Часть 39 Домашний душ был наполнен не паром, а тяжелым молчанием. Падалеки действовал быстро и почти грубо, срывая с мужа остатки разрезанной экипировки. Он сам занес его под струи воды, поддерживая обмякшее тело всем своим корпусом. Омега едва стоял на ногах, его кожа была мертвенно-бледной, а каждый вдох давался с хрипом, от которого у Джареда внутри все переворачивалось. Газ обжег легкие, и любая попытка заговорить отзывалась в груди Дженсена колючей болью. Эклз попытался что-то прошептать, приложив ладонь к шее, но Джаред лишь покачал головой, прижимаясь мокрым лбом к его виску. — Молчи. Не смей тратить силы. Я всё знаю. Альфа мыл его с лихорадочной тщательностью, смывая невидимый яд «Пангеи». Он видел багровые шрамы, которые от горячей воды казались еще ярче, и теперь к ним добавились свежие синяки и ссадины от бронежилета и падения. Но Эклз не выглядел напуганным. В его остекленевшем, уставшем взгляде не было того прежнего рабского ужаса. Там была холодная, выжженная пустота человека, который заглянул в бездну и не отвел глаз. Когда омега был уложен в постель и подключен к портативному концентратору кислорода, Джаред застыл у дверей. За порогом спальни, в коридоре, уже дежурил лучший реаниматолог города — Падалеки привез его силой, приказав не спускать глаз с мониторов, пока омега спит. — Если показатели упадут хоть на единицу — врывайся, — бросил он врачу, и его взгляд пообещал тому смерть в случае неудачи. Сам Джаред направился в кабинет. Там его уже ждали Морган и двое аналитиков. Вид Падалеки пугал: промокшая насквозь одежда, руки в пятнах сажи и глаза, в которых не осталось ничего человеческого. — Карты штаб-квартиры «Пангеи», — он ударил ладонью по столу, не дожидаясь приветствий. — Мы не будем ждать рассвета. Они использовали голос нашей дочери, чтобы заманить его в камеру. Они пытались выжечь ему легкие. Морган молча развернул голограмму здания в центре делового квартала. — Сэр, это центр города. Там гражданские, полиция… — Мне плевать, — Падалеки перерезал его слова, как бритвой. — К утру этого здания не должно существовать. Я хочу, чтобы каждый, кто имел доступ к записям моей семьи, перестал дышать. Мы задействуем всё: тяжелую технику, глушилки, авиацию. Это не зачистка, Морган. Это экзекуция. Джаред смотрел на план здания, и в его голове стучала одна мысль: он едва не потерял мужа из-за собственной веры в его силу. Теперь он собирался превратить мир «Пангеи» в пепел, чтобы Дженсену больше никогда не пришлось доказывать свою стойкость. В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Джаред тяжело дышал, его пальцы впивались в край стола, сминая распечатанные карты. Он был готов отдать приказ «огонь», но Морган медленно поднял руку, останавливая поток его ярости. — Сэр, остановитесь, — голос начальника безопасности был тихим, но твердым. — Один из наших аналитиков только что закончил прогон ловушки. Послушайте его. Молодой бета-аналитик, бледный от осознания того, кому он сейчас перечит, кашлянул и вывел на экран данные с датчиков завода. — Господин Падалеки… посмотрите на тайминг. Газ был подан в герметичный отсек сразу после того, как заслонка отрезала выход. Датчики зафиксировали критическую концентрацию за две минуты. С точки зрения «Пангеи», Дженсен мертв. У них нет данных о том, что вы вытащили его и реанимировали. Джаред замер. Его ярость натолкнулась на ледяную логику. — Если вы сейчас ударите по их штаб-квартире всей мощью своей армии, — продолжил Морган, сделав шаг к столу, — вы подтвердите, что он жив. Вы вызовете новую волну атак. Но сейчас… сейчас у нас есть преимущество. Они празднуют победу над «объектом 402». — Вы предлагаете мне сидеть и ждать, пока мой муж задыхается в соседней комнате?! — Падалеки едва не перевернул стол, его глаза налились кровью. — Я предлагаю вам быть рядом с ним, — жестко отрезал Морган, и в его голосе прозвучало не подчинение, а сочувствие человека, видевшего смерть. — Дженсен прошел через ад. Он чуть не умер, слушая запись голоса своей дочери. Когда он откроет глаза, первое, что он должен увидеть — это вы, а не отчеты о количестве трупов. Ему нужен его альфа, а не каратель. Мы заблокируем все выходы для «Пангеи», мы подготовим удар, но штурм подождет до рассвета. Или до того момента, когда он сможет сам сжать вашу руку. Джаред посмотрел на Моргана, затем на аналитиков. Все они — тертые вояки, видевшие его мужа в деле — теперь смотрели на Джареда с немой просьбой. Они знали: если альфа уйдет сейчас, он может потерять ту хрупкую связь, которую они восстанавливали месяцами. Джаред медленно разжал кулаки. Тяжелый выдох вырвался из его груди, похожий на стон. — Морган, перевести отряды в режим полной готовности. никто не покидает город. Оцепить штаб-квартиру незаметно. Он развернулся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. В коридоре он прошел мимо медика, стоявшего у двери, и вошел в спальню. В комнате пахло озоном от концентратора и лекарствами. Дженсен лежал под капельницей, его дыхание было тяжелым, с натужным свистом, но на мониторе ритмично билось сердце. Джаред сел в кресло вплотную к кровати, взял холодную руку мужа в свои ладони и прижал ее к своим губам. — Прости меня, — прошептал он в пальцы Дженсена. — Я остаюсь. Я никуда не уйду, пока ты не проснешься. Он сидел так часы, слушая каждый хрип, каждую заминку в дыхании. Весь мир с его войнами и корпорациями перестал существовать. Остался только этот израненный омега и альфа, который впервые за долгое время выбрал любовь вместо мести. Часть 40 Рассвет просачивался сквозь плотные шторы спальни, окрашивая комнату в призрачный сизый цвет. Первое, что ощутил Дженсен, приходя в сознание, — это тяжесть в груди. Каждый вдох отзывался саднящей, жгучей болью, словно в легкие насыпали битого стекла, а в носу застыл едкий, химический привкус того самого газа. Он не открывал глаз. Память услужливо подбросила финальный аккорд: холодный металл заслонки, желтый туман и… голос Дочери. Тот самый всхлип, который заманил его в ловушку. Дженсен судорожно дернулся, пытаясь позвать дочь, но из горла вырвался лишь надсадный, свистящий хрип. — Тише, тише… Я здесь, — раздался совсем рядом голос, охрипший от долгого молчания. Дженсен открыл глаза. Мир поплыл, но сфокусировался на Джареде. Альфа выглядел так, будто сам прошел через газовую камеру: осунувшееся лицо, заросшее густой щетиной, покрасневшие глаза и одежда, в которой он был на штурме — помятая, в пятнах копоти и засохшей крови. Он сидел рядом, намертво вцепившись в руку Дженсена, словно это был единственный канат, удерживающий их обоих над бездной. Джаред не спал. Он караулил каждый его вздох. Дженсен попытался приподняться, но слабость свинцом прижала его к подушкам. Он посмотрел на капельницу, на маску концентратора рядом и, наконец, на Джареда. Омега медленно, преодолевая сопротивление обожженных легких, сжал пальцы мужа. — Ты… не ушел, — просипел Эклз. Говорить было невыносимо, но ему нужно было это подтверждение. — Я никуда не уйду, — альфа подался вперед, прижимаясь лбом к его руке. Его плечи, всегда прямые и властные, сейчас мелко дрожали. — Я хотел штурмовать их ночью. Все уже было готово, но… Морган, он… Он отговорил меня, и я понял… я не смог бы оставить тебя одного. Не в этот раз. Омега смотрел на него, и в его взгляде, несмотря на физическую немощь, вспыхнула та самая осознанная сила. Он вспомнил монитор в смотровой. Он вспомнил, как «Пангея» пыталась использовать его любовь как оружие против него. — Они думают… я мертв? — едва слышно спросил Эклз. Джаред кивнул, не поднимая головы. — Да. Они празднуют. Думают, что «объект 402» окончательно списан. Дженсен на мгновение закрыл глаза, и на его бледных губах промелькнула пугающая, холодная улыбка. Это была улыбка человека, который переродился в пламени. — Хорошо, — прошептал он, и в его хрипе прорезалась сталь. — Пусть празднуют. Мертвецы… приходят внезапно. Падалеки поднял голову. Он увидел, что Дженсен не сломлен. Газ повредил его легкие, но он закалил его волю до состояния алмаза. В эту секунду Джаред понял: штурм штаб-квартиры будет не его личной местью. Это будет их общим триумфом. — Дай мне… час, — Дженсен потянулся к стакану с водой. — И мы закончим это. Вместе. Часть 41 В высотке из стекла и хрома, в зале совещаний, залитом холодным неоновым светом, царило возбуждение, граничащее с экстазом. На главном экране застыл кадр с тепловизора завода: вспышка газа в герметичном боксе и неподвижное тело в бронежилете. — Объект 402 списан, — провозгласил седой бета в дорогом костюме, вальяжно откидываясь в кресле. — Мы вырвали сердце у этой оппозиции. Падалеки без своего омеги — просто бешеная собака без поводка. Он захлебнется в собственном горе. — Мало, — подал голос другой директор, нервно постукивая пальцами по столу. — Нужно дать ему «помариноваться». Пусть неделю воет над трупом, осознавая масштаб своего бессилия. А потом мы сотрем поместье с лица земли вместе с ним и его выродками. Одним ударом. — Идиот! — резко оборвал его глава службы безопасности корпорации, высокий альфа с холодным шрамом через всю щеку. — Ковровый удар по частному сектору привлечет внимание международного трибунала. Нам не нужны миротворцы под окнами. Джаред опасен именно сейчас, когда ему нечего терять. Он начнет жечь города, если мы не закончим это тихо. Завязался яростный спор. Одни требовали публичной казни, другие — полного забвения. Но страх перед мощью Джареда перевесил жажду театральности. — Решено, — глава «Пангеи» ударил ладонью по столу. — Никаких ракет. Мы организуем тихий штурм. Джаред сейчас раздавлен, его охрана расслаблена трауром. Мы пошлем «Призраков» — наш лучший ликвидационный отряд. Вход через три дня. Цель — устранение Джареда и зачистка свидетелей. Мир должен проснуться и узнать, что великий магнат покончил с собой, не выдержав гибели мужа. Корпорация готовила «тихий штурм» дома, который уже превратился в смертельную ловушку для них самих. Группа ликвидаторов «Пангеи» еще не подозревала, что они идут не на охоту, а на собственную казнь. **** В спальне поместья пахло лекарствами и крепким кофе. Дженсен сидел в кресле, бледный, с тёмными кругами под глазами. Каждый вдох всё ещё давался ему с трудом, напоминая о выжженных лёгких, но взгляд был острым. Он видел, как Джаред мечется по комнате, отдавая приказы по зашифрованной связи, и как Морган то и дело заглядывает в двери с папками разведки. — Джаред, положи телефон, — голос Дженсена был хриплым, надтреснутым, но в нём зазвучала та самая властная нота, которую альфа не мог игнорировать. Альфа замер. Он подошёл к мужу, порываясь поправить плед, его руки дрожали от подавляемого страха. Он только что вытащил омегу с того света и теперь физически не мог отойти от него ни на шаг, боясь, что тот просто перестанет дышать. — Тебе нужно спать, Дженсен. Морган доложил, что «Пангея» готовит удар. Я собираюсь превратить их квартал в выжженную землю до того, как они пересекут наши ворота. Мы ударим первыми. Масштабно. Чтобы от их офиса не осталось даже пыли. Дженсен медленно выпрямился, игнорируя вспышку боли в груди. Он жестом подозвал Моргана и выхватил планшет с планом контратаки. Его глаза быстро пробежали по красным зонам поражения. — Нет, — Эклз отшвырнул планшет на кровать. — Ты не сделаешь этого. — Дженсен, они пытались тебя убить! — Джаред почти сорвался на крик. — Они использовали голос Эмми! Я не оставлю от них камня на камне! Я… — В этом здании в центре города работают сотни людей, Джаред, — омега перебил его, глядя прямо в глаза, не отступая перед его яростью. — Уборщики, секретари, курьеры. Там семьи, которые ни в чём не виноваты. Ты хочешь принести их жизни на алтарь нашего спокойствия? Ты хочешь, чтобы я засыпал, зная, что цена моей безопасности — сотни гробов? Дженсен закашлялся, прижимая ладонь к груди, и Джаред мгновенно оказался рядом, подхватывая его. — Тише, тише… не говори много… — Послушай меня, — Дженсен вцепился в лацканы домашнего пиджака мужа. — Мы не станем такими, как они. Мы не будем убивать непричастных. Если «Пангея» хочет «тихий штурм» нашего дома, думая, что я мертв — пусть приходят. Мы встретим их здесь. На нашей территории. Только те, кто виновен, и мы. Альфа смотрел на него с ужасом и восхищением. Он хотел спрятать мужа в бетонный подвал, но понимал: если он сейчас пойдёт против его воли, он уничтожит ту человечность, которую они так долго восстанавливали. — Ты слишком слаб для боя, — прошептал Джаред, касаясь лбом его виска. — Для того, чтобы нажать на кнопку, сил хватит, — Дженсен слабо улыбнулся. — Мы устроим им «теплый» прием. Пусть «Призраки» увидят покойника, который пришел за ними лично. Джаред медленно кивнул Моргану. План штурма города был отменен. Теперь поместье превращалось в смертельную ловушку, где каждый коридор должен был стать последним для убийц из корпорации. Часть 42 Утро второго дня было наполнено тяжелым ожиданием штурма, но тишину кабинета нарушил резкий звонок из госпиталя. Морган вошел, не дожидаясь приглашения, его лицо было серым от усталости и бессилия. — Сэр, новости из реабилитационного центра для малышей, — голос начальника безопасности дрогнул. — Восемь детей… те самые, из «яслей». Они впали в глубокое шоковое состояние. Врачи называют это терминальной апатией. Они не едят, не реагируют на стимулы и просто медленно угасают. Медики перепробовали всё, но дети словно решили уйти вслед за своим страхом. Падалеки замер у окна, сжимая в руке чашку кофе. Его плечи напряглись. Он знал, что это значит — «Пангея» выжгла в них волю к жизни раньше, чем те научились говорить. — Мы не можем их потерять, — прорычал Джаред. — Наймите лучших… — Везите их сюда, — голос Дженсена прозвучал от дверей спальни. Он стоял, прислонившись к косяку, бледный, в своей свободной футболке, с портативным ингалятором в руке. Каждый вдох всё еще давался ему с присвистом, но взгляд был твердым и ясным, как никогда. — Ты с ума сошел? — альфа мгновенно оказался рядом, пытаясь увести его обратно в постель. — У нас на хвосте ликвидаторы «Пангеи». Этот дом через несколько часов станет зоной боевых действий! Ты сам едва дышишь! — Именно поэтому их нужно везти сюда, — омега отвел руку мужа, глядя ему прямо в глаза. — Врачи лечат их химией и протоколами. А им нужно чувствовать, что кто-то выжил. Им нужен омега, который пахнет не лекарствами, а домом. Они должны услышать смех нашей Эмми и увидеть Тео. Дженсен закашлялся, прижимая ладонь к груди, но не отступил. — Они уходят, потому что думают, что мир — это только кафель и электроды. Мы покажем им, что мир — это сад. Морган, немедленно подготовьте восточное крыло. Самое защищенное. Привезите врачей, оборудование, но главное — привезите детей. Джаред посмотрел на мужа и увидел в нем ту самую жертвенную силу, которая когда-то спасла его самого. Омега не просто предлагал помощь — он предлагал свою душу как донорский орган для этих восьми угасающих жизней. — Это безумие, — прошептал альфа, но уже через секунду обернулся к Моргану. — Вы слышали господина Эклза. Выполняйте. Усилить охрану в три раза. Если хоть одна пуля долетит до восточного крыла — я лично вырву сердца у всей штурмовой группы «Пангеи». Через два часа к воротам поместья подъехала колонна реанимационных машин. Эклз, вопреки запретам врачей, спустился в холл. Он стоял там, вдыхая свежий воздух сада, и ждал. Он знал: чтобы вытащить этих детей из бездны, ему придется снова в нее заглянуть, но теперь у него была броня из любви его собственной семьи. **** Восточное крыло поместья превратилось в тихую, залитую мягким светом гавань. Здесь не было белых халатов — Дженсен лично распорядился, чтобы врачи переоделись в обычную домашнюю одежду, а запах антисептика вытеснили ароматом лаванды и свежеиспеченного печенья. Восемь маленьких кроваток стояли полукругом. Дети — омеги от пяти до восьми лет — напоминали хрупких фарфоровых кукол. Они лежали неподвижно, с широко открытыми, но абсолютно пустыми глазами. Терминальная апатия съедала их: их тела функционировали, но души забились в самые темные углы сознания, прячась от боли и страха, которые им причиняли в «яслях». Омега вошел в комнату медленно. Его собственные легкие всё еще горели при каждом вдохе, а шаг был тяжелым, но он отказался от поддержки мужа, который замер в дверях, сжимая рукоять пистолета. Альфа был готов в любой момент подхватить его, видя, как тот бледен. Дженсен опустился на колени у первой кроватки. Там лежал маленький мальчик, тот самый, которого он первым вытащил из бокса. — Привет, — прошептал Дженсен. Его голос, хриплый и надтреснутый после газа, прозвучал в тишине как шелест листвы. — Помнишь меня? Я — тот, кто обещал, что больше не будет больно. Ребенок не шевельнулся. Дженсен медленно, давая мальчику время увидеть движение, протянул руку и расстегнул манжет своей рубашки. Он закатал рукав, обнажая белесые полосы на запястье — следы от стальных фиксаторов. — Смотри, — омега положил свою изуродованную руку рядом с крошечной ручкой малыша, на которой еще виднелись следы от ремней. — У меня такие же. Видишь? Я прошел через ту же темноту. Но я здесь. Я дышу. И я чувствую запах дождя за окном. Дженсен начал тихо напевать старую колыбельную, которую пел дочери. Он не требовал реакции, он просто наполнял пространство собой — своим запахом омеги, в котором теперь мешались нотки стали и безграничного материнского тепла. Прошло десять минут, прежде чем случилось чудо. Маленькие пальчики мальчика дрогнули. Он медленно, словно преодолевая сопротивление всей вселенной, повернул голову и посмотрел на шрамы Дженсена. В его пустых глазах на мгновение вспыхнула искра узнавания — он увидел своего. Ребенок издал тонкий, едва слышный всхлип и потянулся к омеге. Эклз подхватил его, прижимая к груди, игнорируя вспышку боли в собственных обожженных легких. — Я держу тебя, — шептал он, и слезы катились по его щекам. — Мы все здесь. Ты больше не объект. Ты — человек. Джаред, стоя у двери, почувствовал, как у него самого перехватывает горло. Он видел, как остальные семеро детей начали поворачивать головы на звук этого плача. Дженсен вытягивал их из бездны, используя свои раны как якорь. В этот момент Морган коснулся плеча Джареда и кивнул на часы. «Призраки» Пангеи вошли в периметр. Смерть приближалась к дому, но в восточном крыле в этот миг побеждала жизнь. Часть 43 Штурм «Призраков» начался беззвучно, как и планировала «Пангея», но закончился кровавой баней. Падалеки превратил холл поместья в зону истребления. Ликвидаторы, привыкшие к роли охотников, гибли в темноте коридоров, натыкаясь на профессионалов Моргана. Джаред работал лично — его нож находил горло каждого, кто осмеливался ступить на территорию, где его омега исцелял детей. Это была не битва, а санитарная очистка. Через сорок минут всё было кончено. В живых остался лишь один — командир отряда, тяжело раненный, прижатый к мраморному полу тяжелым сапогом альфы. — Отпустите его, — голос омеги прозвучал из тени галереи. Он спустился вниз, бледный, пропахший лавандой и детским теплом, но с глазами, в которых застыл арктический холод. В руках он сжимал планшет, на котором «Пангея» крутила запись плача его дочери. Падалеки удивленно обернулся, не убирая нож от сонной артерии пленника. — Дженсен, он пришел за твоей головой. Он видел лица детей. Его нельзя оставлять. — Именно поэтому он уйдет, — Эклз подошел вплотную, глядя на дрожащего наемника сверху вниз. — Отпусти его, Джаред. Это мой приказ. Джаред медленно убрал нож, подчиняясь этой новой, пугающей силе мужа. Пленник, не веря своей удаче, попытался отползти, но Дженсен швырнул ему под ноги планшет. — Передай своим хозяевам, — Дженсен выпрямился, — Скажи им, что я не умер. Скажи, что «объект 402» теперь сам открывает охоту. Мы не будем штурмовать ваш офис. Мы будем ждать вас здесь. Завтра в полдень я выведу всех восьмерых детей в сад на прогулку. Без охраны. Без Джареда. Приходите и заберите их, если сможете. Наемник схватил планшет и скрылся в ночи. В холле воцарилась тишина. Морган смотрел на омегу с суеверным ужасом, а Джаред медленно выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Дженсен, который еще вчера вздрагивал от шума воды, сейчас хладнокровно выстраивал шахматную партию, ценой в которой была вся корпорация. Падалеки схватил Дженсена за плечо, его голос сорвался на рык: — Дженсен, ты с ума сошел?! Это открытая ловушка, они выставят снайперов! Ты подставляешь детей! Дженсен развернулся к мужу, и в его взгляде альфа увидел высший замысел. — Они не выставят снайперов, Джаред. Они захотят забрать «символы своего триумфа» живыми. Они пришлют всю верхушку, чтобы лично засвидетельствовать наше падение. А мы… мы подготовим им встречу. Джаред замер. Он понял. Омега не собирался подставлять детей. Он собирался использовать оранжерею и сад — места своего исцеления — как огромный детонатор. — Ты уверен? — тихо спросил Джаред, обнимая его за плечи. — После того, как я увидел глаза тех восьмерых… — Дженсен прижался к нему, его голос был твердым. — У меня больше нет страха. У меня есть только справедливость. Мы выжжем их завтра, Джаред. Всех до одного. Часть 44 Победа «Пангеи» оказалась недолгой и призрачной. Всего через тридцать шесть часов после «ликвидации» Дженсена, в главном офисе корпорации на пятидесятом этаже раздался сигнал тревоги, который парализовал работу всех отделов. Один из выживших «Призраков», добравшись до главного офиса сообщал, что «объект 402» жив. Перед казнью он доложил, что лично видел его. В зале совещаний воцарилась ледяная, мертвенная тишина. Председатель совета директоров, человек, который еще вчера пил шампанское за «смерть 402-го», медленно поднялся, и его лицо побагровело от ярости. — Он жив, — прошипел он, и этот шепот был страшнее крика. — Этот дефектный кусок мяса не просто выжил в камере, которую мы проектировали как могилу. Он издевается над нами. Ярость руководства «Пангеи» переросла в одержимость. Они больше не доверяли наемникам. Они чувствовали личное оскорбление в том, что какой-то омега, которого они считали «браком», оказался сильнее их технологий. — Хватит посредников, — председатель ударил кулаком по столу, разбивая стеклянную панель. — Мы уничтожим его сами. Мы поедем туда в составе штурмовой группы «Призраков». Я хочу видеть, как свет гаснет в его глазах. Я хочу лично нажать на курок. — Но это неоправданный риск! Поместье Падалеки — крепость! — попытался возразить кто-то. — Джаред сейчас уязвим как никогда! — отрезал председатель. — Он верит в свое чудо. Он прячет этого недоноска в спальне. Они расслаблены своей маленькой победой. Мы войдем тихо, заберем детей как заложников, а омегу… Его мы казним на ступенях его собственного дома. Это будет не просто убийство. Это будет стирание легенды. **** Подготовка к завтрашнему дню превратила поместье в сложный, смертоносный механизм. Падалеки руководил внешним контуром, минируя подходы к саду, но Эклз взял на себя самое тяжелое — внутреннюю безопасность восточного крыла, где спали восемь спасенных малышей. Омега двигался по дому с пугающим спокойствием. Его легкие все еще отзывались саднящей болью на резкие вздохи, но он игнорировал это, сосредоточенно работая с Морганом. — Здесь, под центральной лестницей, и в подвальных перекрытиях, — Дженсен указал на чертеж поместья. — Установите детонаторы. Морган замер, его глаза расширились от шока. — Господин Эклз… это ваш дом. Вы хотите заминировать собственную спальню? — Если «Пангея» прорвется сквозь засаду в саду, они не должны получить ни одного ребенка живым. И нас тоже, — голос омеги был ровным, лишенным эмоций. — Они не остановятся ни перед чем. Если всё пойдет прахом, этот дом станет их могилой, а не нашим пленом. Услышав это Джаред подошел к мужу, накрыв его ладонь своей. Его прошиб холодный пот от осознания того, какую цену его муж готов заплатить за свободу. — Мы не позволим этому случиться. — Мы подготовим пути отхода, — Эклз не отвел взгляда. — Подземный туннель из восточного крыла к тропе к лесному домику. Морган, там должны дежурить две группы прикрытия. Всю ночь в поместье шел монтаж. Бойцы в полной тишине прокладывали кабели, маскировали заряды под обшивкой стен и проверяли герметичность туннеля. Эклз проверил каждую кроватку в восточном крыле, убеждаясь, что в случае тревоги детей можно будет эвакуировать за три минуты. Утро застало их в саду. омега стоял у оранжереи, глядя на туман, стелющийся по траве. В его кармане лежал пульт управления — и от ловушек в саду, и от судьбы самого дома. Он больше не боялся стали. Он сам стал сталью. — Они едут, — коротко бросил Морган в рацию. Джаред встал за спиной Дженсена, его рука легла на кобуру. За их спинами стоял дом, превращенный в пороховую бочку, а впереди была свобода, за которую они готовы были сжечь всё дотла. **** — Они идут за мной, — голос омеги прозвучал не как стон жертвы, а как констатация факта. — Они думают, что «объект 402» — это слабое место в твоей броне. Они идут за своим трофеем. Но их здесь будет ждать только смерть. Падалеки замер у окна, сжимая в руках штурмовую винтовку. Его скулы заострились, а в глазах плескалась холодная ярость. Он подошел к мужу, накрыв его ладонь своей прямо над пультом детонатора. — Мы можем закончить это в саду, Дженсен. Тебе не обязательно превращать наш дом в пепелище. — Нет, Джей… я знаю, на что они готовы, — Эклз поднял на него взгляд, в котором отразился отблеск красного диода на взрывчатке. — Если сад не станет их могилой, ею станет этот холл. Морган, когда я дам сигнал— ты уводишь детей и Джареда к вертолетной площадке в лесу. — Я не оставлю тебя здесь на кнопке! — рыкнул Джаред, перехватывая его за плечи. — Ты бредишь, если думаешь, что я уйду без тебя. — Ты уйдешь, потому что ты — их щит, — омега коснулся щеки мужа пальцами, которые больше не дрожали. — А я — их приговор. Если всё пойдет не по плану, я нажму на спуск и обрушу этот дом им на головы. Я не дам им коснуться ни одного ребенка из тех восьми. И нашей Эмми с Тео тоже. Всю ночь поместье жило в ритме подготовки к финалу. Дженсен еще раз проверил герметичность туннеля и готовность групп прикрытия в лесу. Он заглянул в восточное крыло, где восемь малышей мирно спали, не подозревая, что их кроватки стоят на пороховой бочке. Дженсен поправил одеяло самому маленькому омеге, и в этот момент он окончательно простился со своим страхом. Утро встретило их густым туманом, стелющимся по гравию. Джаред стоял за колонной террасы, контролируя периметр, а Дженсен вышел на открытое пространство перед оранжереей. В его кармане лежал пульт, связывающий воедино ловушки в саду и заряды под фундаментом дома. — Они въехали в ворота, — прошипел Морган в наушник. Эклз выпрямился. Он больше не кутался в кокон. Он стоял в легкой рубашке, подставив лицо холодному ветру. Он был приманкой, которая вот-вот захлопнет капкан. Туман за окнами особняка стоял плотной белой стеной, когда к воротам мягко подкатил кортеж из черных бронированных лимузинов. Верхушка «Пангеи» прибыла за своим «трофеем», уверенная, что изломанный газом омега — легкая добыча, а альфа деморализован. Эклз вернулся в дом и остановился в центре огромного холла, освещенного лишь тусклым утренним светом. Он был босиком, на нем была простая белая рубашка и джинсы, подчеркивающая его хрупкость, но взгляд был твердым, как алмазная крошка. — Пора, — тихо произнес Дженсен, не оборачиваясь. — Морган, уводите детей в тоннель. Джаред, иди с ними. Это твоя зона ответственности. Альфа шагнул из тени, его лицо было серым от напряжения. Он рванулся к мужу, сминая в кулаке ткань его рубашки, почти встряхивая его. — Дженсен, остановись! Это самоубийство! Давай взорвем их в саду, к черту этот особняк! Я не уйду в тоннель, зная, что ты стоишь здесь с детонатором в руке! В глазах Падалеки плескался первобытный ужас альфы, который боится не смерти, а потери своего смысла жизни. Он был готов развернуть всю свою армию, лишь бы не оставлять омегу одного в этом заминированном склепе. Эклз медленно накрыл руку мужа своей. Его пальцы были удивительно теплыми и спокойными. Он поднял голову и улыбнулся — той самой светлой, открытой улыбкой, которую Джаред не видел с момента похищения. В этой улыбке не было обреченности, в ней была торжествующая свобода. — Не хорони меня раньше времени, любимый, — прошептал омега, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты же знаешь, я слишком долго учился дышать, чтобы просто так перестать. Я заманю их внутрь, закрою периметр и уйду через технический лаз в подвале за секунду до того, как здесь всё взлетит на воздух. — А если механизм подведет? Если заслонка заклинит? — голос Падалеки сорвался на хрип. — Значит, это будет честная сделка за жизни тех восьмерых малышей и наших детей, — Дженсен мягко отстранился, вкладывая в руку Джареда его штурмовую винтовку. — Иди. Они уже у ступеней. Встретимся в лесу. Я обещаю, я вернусь к тебе. Джаред смотрел на него, разрываясь между приказом защищать детей и инстинктом не оставлять омегу. Но в облике Дженсена было столько царственной уверенности, что Джаред понял: сейчас его муж — истинный хозяин этого дома и этой смерти. — Если через десять минут тебя не будет на точке… я вернусь за тобой в самое пламя, — Джаред коротко и болезненно поцеловал его в губы и, махнув Моргану, скрылся в переходе восточного крыла. Эклз остался один. Он достал пульт, проверил индикаторы — весь дом отозвался негромким электронным писком. Он был готов. Двери холла с грохотом распахнулись. В помещение вошли пятеро — совет директоров «Пангеи» в окружении элитной охраны. Они видели перед собой лишь одинокого омегу, который, казалось, едва стоял на ногах от слабости. — Здравствуй, Четыреста второй, — пафосно произнес глава корпорации, делая шаг вперед. — Мы пришли забрать то, что принадлежит нам. Дженсен медленно отступил к центру холла, заманивая их глубже, под своды, начиненные пластидом. — Вы опоздали, — улыбнулся он, и этот блеск в его глазах заставил преследователей впервые почувствовать холод. Глава 45 Джаред и его люди успели вывести детей на безопасное расстояние, когда особняк сотрясло от мощного взрыва. Звук не был просто взрывом — это был тектонический сдвиг, разорвавший само пространство. Земля под ногами отряда вздрогнула, а затем до них докатился рев, от которого заложило уши. Падалеки, стоя на безопасном расстоянии у входа в туннель, увидел, как крыша особняка медленно поднялась на столбе оранжевого пламени, а затем рухнула внутрь, превращая их дом в пылающий склеп. Воздух наполнился гарью и запахом жженого пластида. Морган и его бойцы застыли, их лица, превратились в маски из камня. В этом грохоте они услышали не смерть врагов, а тишину своего омеги. Каждый из них знал: в эпицентре такого жара, под обломками вековых стен, выжить было невозможно. — ДЖЕНСЕН! — крик Джареда перекрыл гул пожара. Он рванулся вперед с такой силой, что Морган не успел его перехватить. Падалеки бежал прямо в пекло, срывая с себя снаряжение, его глаза горели безумием и отчаянием. Он был готов войти в этот огонь, чтобы сгореть вместе с ним, чтобы найти хотя бы пепел того, кто был его жизнью. Он больше не соображал, не слышал приказов, он видел только руины своего сердца. — Папа! Мне страшно! — тонкий, пронзительный крик дочери ударил его в спину сильнее любой взрывной волны. Джаред замер в десяти метрах от пылающего остова дома. Он медленно обернулся. Девочка стояла у выхода из туннеля, прижимая к себе любимую игрушку, её глаза были полны непонимания и первобытного ужаса. Рядом замер Тео, бледный и напуганный, сжимающий руки в карманах. Дети еще не знали, что папа Дженсен остался там. Они видели только огонь и безумного отца, который бежит в него. Эта фраза — «мне страшно» — стала единственным, что могло остановить альфу. Он тяжело рухнул на колени прямо в дорожную пыль, его плечи затряслись в беззвучном, страшном рыдании. Он не мог умереть сейчас. Его омега отдал жизнь, чтобы эти дети стояли здесь, живые и невредимые. Он оставил их на Джареда. — Уводи их… — прохрипел Джаред Моргану, не поднимая головы. — Уводи к домику. Сейчас же. Морган подошел к Джареду и положил тяжелую руку ему на плечо. В глазах старого воина стояли слезы. — Он сделал это для нас, сэр. Он выжег их всех. Мы не можем предать его жертву. **** Отряд начал движение к лесу. Взрослые шли молча, держа на руках спасенных детей, их окутывала атмосфера траура и бессильной ярости. Они были уверены: Дженсен пожертвовал собой, превратив себя в детонатор справедливости. Особняк догорал позади них, становясь огромным погребальным костром для руководства «Пангеи» и для омеги, который оказался сильнее целой корпорации. Джаред шел последним, не оборачиваясь на пламя. В его кармане всё еще лежал пульт, который он так и не нажал. Его нажал Дженсен. Путь до лесного домика, первой точки привала, казался бесконечным. Лес стоял плотной стеной, поглощая звуки догорающего особняка, но в ушах у Падалеки всё еще гремел тот страшный взрыв. Каждый шаг по хрустящей хвое отдавался в его висках пульсирующей болью: «Его нет. Его нет». Джаред шел во главе колонны, неся дочь на руках. Девочка прижалась к его шее, спрятав лицо, её тельце всё еще мелко дрожало от пережитого страха. Тео шел рядом, вцепившись в ремень отцовской экипировки. Мальчик молчал, но его взгляд, слишком серьезный и внимательный для ребенка, постоянно возвращался к черному дыму, поднимающемуся над лесом. — Папа, а где папа Дженсен? — прошептала Эмми, чуть отстранившись. — Почему он не побежал с нами в тоннель? Он… он догонит нас на другой машине? Альфа почувствовал, как в горле застрял раскаленный ком. Он сжал челюсти так, что зубы скрипнули. — Он… задержался, милая, — голос Джареда был сухим, чужим. — Ему нужно было убедиться, что плохие люди больше не пойдут за нами. Он очень сильный, ты же знаешь. Падалеки ненавидел себя за эту ложь. Каждое слово было как ножом по сердцу. Он чувствовал себя предателем: он оставил свою жизнь, свою душу в том огне, и теперь вел детей прочь, прикрываясь протоколами безопасности. Внутри него выла пустота. Он вспоминал последнюю улыбку Дженсена — ту самую, светлую, обещающую встречу. Теперь эта улыбка казалась ему прощальным даром, который он не имел права принимать. Морган и бойцы шли молча, стараясь не встречаться взглядом с Джаредом. Они видели, как его плечи подрагивают под тяжестью дочери, как он механически переставляет ноги, превратившись в живой автомат. Все взрослые в отряде понимали: Дженсен не просто «задержался». Он сгорел, чтобы они могли дышать этим чистым лесным воздухом. Когда они наконец достигли домика— крепкого сруба, скрытого в овраге, — Джаред аккуратно опустил Эмми на землю. — Морган, периметр, — коротко бросил он, избегая смотреть на сына. Тео подошел к нему вплотную. — Отец, — голос мальчика дрогнул, но он смотрел прямо. — Дом взорвался. Я видел вспышку. Папа Дженсен был внутри? Падалеки замер. Он посмотрел на сына и увидел в его глазах отражение собственного отчаяния. Он не знал, как сказать ребенку, что их опора, их нежность, их мир превратился в пепел. Джаред просто притянул сына к себе, уткнувшись в его волосы, и впервые за этот путь позволил одной единственной слезе скатиться по щеке. — Мы подождем его здесь, Тео, — прошептал Джаред, ненавидя себя за надежду, которой не было места в реальности. — Мы будем ждать его столько, сколько потребуется. Лесной домик в глубине оврага превратился в крепость, пропитанную невысказанным горем. Весь день бойцы Моргана, суровые наемники, привыкшие к запаху гари и скрежету стали, двигались по дому с тишиной призраков. Они обустраивали спальные места для восьми малышей и детей Джареда, стараясь превратить грубый сруб в подобие уютного дома. Для них это не было просто заданием. Дженсен за эти месяцы стал для каждого бойца символом невозможного: омега, который нашел в себе силы встать в строй рядом с ними, вызывал у этих альф почти религиозное преклонение. Его гибель они воспринимали как личную потерю, как если бы из мира вырвали последний кусок чистого света. — Повесь здесь плед, чтобы не дуло, — негромко командовал Морган, закрепляя тяжелую шерстяную ткань над кроватками малышей. Его руки, еще пахнущие порохом после боя в поместье, действовали на удивление нежно. Когда сумерки окутали лес, в заимке зажгли тусклые масляные лампы. Запах хвои смешался с ароматом каши, которую один из бойцов варил на печи, стараясь не греметь посудой. Наступил самый тяжелый момент — время сна. Малыши из «яслей», напуганные взрывом и переменой обстановки, начали жалобно всхлипывать. И тогда произошло то, чего Джаред никогда не забудет. Огромные, закованные в броню мужчины, чьи руки были созданы для оружия, опустились на пол рядом с детскими кроватками. Один за другим они начали петь колыбельные — хриплыми, надтреснутыми голосами, выводя старые мелодии, которые когда-то слышали от своих матерей. В этой суровой мужской нежности было столько отчаяния и преданности памяти Дженсена, что воздух в комнате, казалось, можно было резать ножом. Падалеки сидел в тени у окна, сжимая в руках кружку с нетронутой водой. Он смотрел на Тео, который помогал укрывать сестру. Сын действовал точно как Дженсен — бережно подтыкал края одеяла, шептал что-то успокаивающее. Джаред видел в его движениях живое отражение мужа, и это разрывало его на части. Взрослые, дежурившие на периметре, постоянно перекликались по рации короткими, сухими фразами, но за каждым «чисто» стоял вопрос: «Как мы будем жить дальше?». Они чувствовали себя сиротами при живом командире, потому что Дженсен был их душой, их надеждой на то, что после войны есть дом. — Он хотел, чтобы они спали спокойно, — прошептал Морган, подходя к Джареду и кивая на засыпающих детей. — Мы сделаем это для него, сэр. Мы выгрызем им этот покой. Альфа лишь коротко кивнул. Он не мог говорить. Его взгляд был устремлен в темноту леса, туда, откуда они пришли. Он знал, что завтра ему придется официально признать гибель Дженсена, собрать остатки своей воли и вести этих детей дальше. Но этой ночью он просто сидел в углу, слушая, как суровые воины убаюкивают спасенных детей, и чувствовал, что вместе с особняком в пепел превратилось и его собственное сердце. Часть 46 Когда внедорожники «Пангеи» ворвались в особняк, Эклз уже не был жертвой — он был самим возмездием. Он заманил верхушку корпорации в самую глубину дома, в ту самую «мертвую зону», откуда не было выхода. В их глазах он видел торжество, сменившееся ледяным ужасом, когда он, глядя им прямо в лица, нажал на кнопку детонатора. Звук взрыва в закрытом пространстве был подобен удару молота бога. Омега рванулся к скрытому люку в полу, и в тот момент, когда пламя лизнуло его пятки, он услышал самый сладкий звук в своей жизни: предсмертные крики тех, кто годами питался его болью. Это был не стон, а вопль абсолютного краха. Он почти успел. Он уже влетел в бетонный зев тоннеля, до выхода оставалось совсем немного, когда за его спиной обрушились вековые перекрытия. Тонна бетона и земли содрогнулась, и ударная волна швырнула его вперед. Последнее, что он помнил — это едкая пыль и навалившаяся, как могильная плита, темнота. Дженсен пришел в себя поздно вечером. Вокруг стояла мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь далеким, едва слышным треском догорающих балок. Его легкие, и без того израненные газом, горели от строительной пыли. Он попытался пошевелиться, и вспышка боли в плече едва не выключила сознание снова. Тоннель завалило. — Нет… — его голос был лишь тенью звука. — Не сегодня. Повинуясь первобытному инстинкту, он начал разгребать обломки. Голыми руками, сдирая кожу с пальцев о битый кирпич и арматуру, он дюйм за дюймом прогрызал себе путь к жизни. Каждое движение отдавалось в измученном теле стоном, но в голове пульсировала только одна мысль: «Джаред. Дети. Я обещал». Спустя бесконечные часы, когда ночь уже клонилась к рассвету, Дженсен увидел крошечную искру — холодный свет луны, пробивающийся сквозь щель в завале технического лаза. С последним, нечеловеческим усилием он вытолкнул застрявшую плиту и буквально вывалился наружу. Он упал на голые, холодные камни в сотне метров от того, что когда-то было его домом. Рубашка превратилась в окровавленные лохмотья, лицо было покрыто слоем сажи и грязи, а на груди алели свежие раны от обломков. Но когда он перевернулся на спину и вдохнул ледяной ночной воздух, он засмеялся. Это был хриплый, болезненный смех человека, который дважды прошел через ад и вышел из него не просто живым, а абсолютно свободным. Фантомная боль и память о фиксаторах — всё это сгорело там, под руинами, вместе с его палачами. Он лежал на камнях, глядя на звезды, и чувствовал, как земля под ним вибрирует от жизни. Он выжил. Он победил. И теперь у него была только одна цель — найти тот далекий огонек в лесу, где его альфа оплакивал свою душу. Омега не просто шел — он вырывал себя у леса, как раньше вырывал у смерти. Каждый шаг по ночному массиву отдавался в его израненных легких свистом и жжением, напоминая о ядовитом газе «Пангеи». Разорванная рубашка висела на плечах грязными лоскутами, обнажая старые белесые шрамы, перемешанные со свежими багровыми порезами от арматуры. Он был похож на призрака, восставшего из пепла собственного дома. Лицо, покрытое коркой сажи и запекшейся крови, освещала холодная луна, но в глазах Дженсена больше не было затравленного блеска жертвы. Там горел чистый, первобытный огонь победителя. Когда он спотыкался о выступающие корни, падая на растерзанные ладони, он не вскрикивал. Он стискивал зубы, чувствуя вкус земли и меди во рту, и поднимался. Его тело, которое раньше каменело от малейшей боли, теперь стало послушным инструментом его воли. Он шел босиком, и острые камни резали ступни, но эта боль была живой, она доказывала, что он дышит. С каждым километром в его голове всплывали лица: холодная усмешка председателя «Пангеи» перед взрывом, плач дочери из динамика… и лицо мужа, искаженное мукой в момент их расставания. Дженсен знал, что сейчас его альфа умирает в душе, и эта мысль гнала его вперед быстрее любого страха. В какой-то момент он остановился у лесного ручья, чтобы смыть кровь с глаз. Глядя на свое отражение в темной воде, он увидел не «объект 402», а мужчину, который собственноручно похоронил своих палачей. Он сорвал лохмотья рукавов, ставших теперь бесполезными кусками тряпок, и пустил их по течению. Лес вокруг него дышал, шелестел, пугал тенями, но Эклз шел сквозь него как хозяин. Он чувствовал направление по связи, которая была сильнее любого навигатора — он чувствовал боль Джареда, звенящую в эфире, как натянутая струна. Когда небо начало сереть, предвещая рассвет, омега наконец вышел к оврагу. Там, за густыми елями, виднелся силуэт лесного домика. Из трубы шел тонкий дымок, а на пороге, неподвижный, как изваяние, сидел человек с винтовкой на коленях. Омега замер, привалившись к стволу сосны. Его трясло, его ноги были стерты в кровь, а грудь разрывало от кашля, но он улыбался. Он выжил. Он пришел. Он смотрел на Джареда сквозь пелену слез и понимал, что этот рассвет — первый в их по-настоящему новой жизни. Часть 47 Рассвет над оврагом был серым и колючим, как несбывшееся обещание. Джаред сидел на пороге заимки, не шевелясь уже несколько часов. Винтовка лежала на его коленях бесполезным куском железа. Его глаза, красные от бессонницы и выжженные непролитыми слезами, бездумно сверлили стену тумана, наползающего из леса. Он не чувствовал холода, не слышал шороха хвои — он застыл в той точке невозврата, где его мир обрушился вместе с перекрытиями особняка. В его голове всё еще крутилась последняя улыбка мужа. Тот свет в глазах омеги, который Джаред принял за прощание, теперь казался ему приговором. Он подвел его. Он позволил ему стать детонатором. Внезапно туман в пятидесяти метрах от заимки дрогнул. Альфа не вскинул винтовку. Он даже не напрягся, решив, что это очередная галлюцинация измученного разума. Из белой пелены медленно выплыл силуэт — рваный, ломаный, едва различимый. Фигура пошатнулась, прислонилась к стволу старой ели и замерла. Джаред медленно, почти болезненно поднял взгляд. Там, в предрассветных сумерках, стоял Дженсен. Это не был тот безупречный омега в белой рубашке. Перед Джаредом стояло видение из самого сердца ада: окровавленные лоскуты ткани вместо одежды, лицо, превращенное в маску из сажи, грязи и запекшейся крови, босые ноги, оставляющие на инее темные следы. Дженсена трясло в жесточайшем ознобе, его грудная клетка ходила ходуном, выталкивая хриплый, свистящий воздух. Альфа медленно встал. Винтовка с глухим стуком соскользнула с колен на крыльцо, но он этого не заметил. Он боялся моргнуть, боясь, что видение рассыплется пеплом. — Дженсен?.. — его голос не был звуком, это был стон сорванной души. Дженсен оттолкнулся от дерева. Он сделал один шаг, неуверенный, спотыкающийся, и его губы, покрытые коркой пыли, дрогнули. Он не плакал. Он улыбался — той самой улыбкой, которую обещал вернуть. — Я же… сказал… — прохрипел Эклз, и этот звук, надтреснутый и слабый, ударил Джареда в самую грудь мощнее любого взрыва. — Я обещал… Джаред сорвался с места. Он не бежал — он летел через разделяющее их пространство, сшибая кусты, не разбирая дороги. Когда он врезался в Дженсена, подхватывая его на лету, он почувствовал не призрака, а живое, обжигающее тепло. Он почувствовал запах гари, пота и железа, но под этим всем — тот самый, родной аромат мяты и омеги, которого он уже похоронил. Джаред рухнул на колени прямо в грязь, утягивая Дженсена за собой, прижимая его к своей груди с такой безумной, отчаянной силой, что казалось, он хочет вплавить его в себя. Он зарылся лицом в его грязные, спутанные волосы, и из его груди вырвался первый, по-настоящему человеческий рык — смесь рыдания и торжествующего вопля хищника, вернувшего свою жизнь. — Живой… Боже, ты живой… — Падалеки целовал его лоб, его окровавленные щеки, его онемевшие пальцы. — Ты вернулся… ты вернулся ко мне… Омега бессильно уронил голову на плечо альфы. Его руки, сбитые в кровь о камни завалов, слабо обняли шею Джареда. — Я.… сжег их… Джаред… — прошептал он, закрывая глаза. — Больше… никаких номеров. Совсем. На порог выскочил Морган, привлеченный шумом. Старый вояка замер, выронив кружку, и его лицо осветилось таким восторгом, какого не знала эта глушь. Рассвет наконец пробил туман, заливая их золотом. Они стояли на коленях в лесной пыли — израненный, истерзанный омега и альфа, который снова обрел свое небо. **** Джаред занес его на руках, прижимая к себе так бережно, словно Дженсен состоял из битого хрусталя, и в то же время с такой неистовой силой, будто боялся, что холодный утренний воздух снова превратит его в призрака. Внутри дома царил полумрак, освещаемый лишь догорающими углями в печи. В углу, на самодельных лежанках, укрытые тяжелыми армейскими одеялами, крепко спали Тео, Эмми и восемь спасенных малышей. Они не слышали шагов, не знали, что чудо только что переступило порог. Альфа прошел в дальнюю комнату, отгороженную плотной занавесью. Он усадил мужа на низкий топчан у таза с теплой водой. — Молчи, родной… просто дыши, — прошептал Джаред. Его руки, привыкшие к стали и крови, сейчас заметно дрожали, когда он начал снимать с Дженсена окровавленные лохмотья рубашки. Ткань присохла к ранам, и Джаред, закусив губу до крови, смачивал её водой, миллиметр за миллиметром освобождая израненное тело. Когда последняя грязная тряпка упала на пол, Джаред замер. При свете одинокой свечи он увидел всю карту этого подвига: свежие ожоги от взрыва на плечах, рваные раны от арматуры на ребрах, сбитые в мясо ладони. Но среди этого хаоса новых ран белели те самые старые шрамы — следы подвала. И теперь они казались Джареду не клеймом боли, а почетными знаками воина, который прошел сквозь огонь и выжил. Джаред взял мягкую губку. Он начал омывать Дженсена, и каждое его движение было наполнено почти сакральным трепетом. Он смывал серую пыль особняка, запекшуюся кровь врагов и грязь лесных дорог. — Посмотри на меня, — Джаред поднял подбородок мужа, заставляя его встретиться взглядом. — Ты это сделал. Ты сжег их всех. Ты свободен, Дженсен. По-настоящему. Эклз хрипло выдохнул, его веки отяжелели от невыносимой усталости, но он не отводил глаз. Когда теплая вода коснулась его израненных ладоней, он не вздрогнул. Он лишь крепче сжал пальцы Джареда. — Я чувствовал… как ты звал меня, — просипел Дженсен, и его обожженные легкие отозвались свистом. — Весь путь… я слышал твой голос. Падалеки опустился перед ним на колени, прямо в грязную воду, стекающую с губки. Он припал губами к изуродованным ладоням мужа, омывая их своими слезами, которые наконец прорвались. Он целовал каждый порез, каждую ссадину, вдыхая запах Дженсена, который теперь был сильнее запаха гари. Это было не просто умывание — это было крещение новой жизни. Джаред возвращал Дженсену его тело, очищенное пламенем от позора и страха. В соседней комнате во сне всхлипнул один из малышей, и Дженсен мгновенно напрягся, его инстинкт отозвался на звук. Джаред помог мужу лечь и мягко накрыл его плечи сухим чистым пледом. — Спи, — приказал Джаред, прижимаясь лбом к его колену. — Дети проснутся и увидят тебя живым. Это будет лучший рассвет в их жизни. Я буду здесь. Я больше не выпущу твою руку, даже если мир снова начнет рушиться. Дженсен обмяк, его голова упала на плечо Джареда. Он заснул мгновенно, под мерный стук сердца своего альфы, зная, что за занавеской спят его дети, а в камине догорает прошлое, которое больше никогда за ним не придет. Часть 48 Рассвет пробился сквозь щели бревенчатых стен ярким золотым клином, ложась прямо на изможденное лицо омеги. Он спал на топчане у печи, куда его уложил Джаред, не желая выпускать из поля зрения ни на секунду. Первой проснулась Эмми. Она приподнялась на локте, протирая глаза, и замерла. В утреннем свете фигура отца, укутанная в тяжелый плед, казалась ей прекрасным видением. Девочка соскользнула с кровати и босиком, стараясь не шуметь, подбежала к нему. — Папа?.. — прошептала она, протягивая руку. Её маленькие пальчики коснулись его плеча — как раз там, где под тонкой тканью свежей рубашки скрывался глубокий, сочащийся ожог от взрыва. Джаред, дремавший на полу рядом, мгновенно вскинулся, его сердце пропустило удар, он ждал, что омега вскрикнет или дернется от невыносимой боли. Но Дженсен даже не вздрогнул. Его нервная система, закаленная в огне, больше не подчинялась страху перед физической болью. Он медленно открыл глаза и, увидев дочь, улыбнулся — так тепло и ясно, что Джаред почувствовал, как в комнате стало светлее. — Привет, маленькая, — прохрипел Дженсен, садясь и игнорируя вспышку огня в плече. — Иди сюда. Он подхватил её на колени, прижимая к себе, и в этот момент в дверях показался Тео. Мальчик стоял неподвижно, его взгляд метался от забинтованных ладоней отца к его лицу, на котором сквозь сажу проступали следы вчерашней битвы. Тео всё понимал — он видел огонь, он слышал взрыв, он знал, какой ценой папа вернулся к ним. — Тео, — Дженсен протянул руку, свободную от бинтов. — Подойди ко мне. Сын бросился к нему, утыкаясь лицом в бок. Дженсен обнял их обоих, замыкая круг, становясь тем самым несокрушимым щитом, которым всегда хотел быть. Он сидел, вдыхая запах их волос — запах чистоты и будущего, — и чувствовал, как внутри него окончательно затихает гул рушащихся стен особняка. Джаред смотрел на них, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться от облегчения. Он видел, как Эмми возится на коленях омеги, задевая его раны, и как Дженсен лишь крепче прижимает её, словно эта живая боль была для него лучшим лекарством, подтверждающим, что он дома. — Мы больше никуда не поедем без тебя, — прошептал Тео в плечо отца. — Больше не придется, — Дженсен поднял взгляд на Джареда, и в этом взгляде была абсолютная, финальная победа. — Мы построим новый дом. Там, где будет только сад и никаких кошмаров. Восемь малышей в соседней комнате начали просыпаться, слыша их голоса. Дженсен встал, пошатываясь, но уверенно. Он был изранен, его легкие свистели, а тело ныло от ожогов, но он шел к ним, ведя своих детей за руки. Он должен был убедиться, что те, ради кого он выжил целы. **** Утро было наполнено запахом каши и кипяченого молока, но за этим уютным фасадом пульсировало лихорадочное напряжение. Дженсен сам разливал еду детям, его руки в бинтах двигались медленно, но уверенно. Он видел, как восемь спасенных малышей жадно едят, поглядывая на него как на сошедшее с небес божество, и это давало ему силы игнорировать жжение в обожженных легких. Он знал: это место — лишь временный окоп. Настоящая цель была впереди — Долина Тишины, скрытый в предгорьях поселок, где Джаред годами выстраивал автономную общину для таких, как они. Туда привозили спасённых омег после лечения. Там не было корпораций, не было запаха антисептика, а природа омеги считалась даром, а не проклятием. Когда последняя тарелка была убрана, Эклз попытался встать, и его качнуло. Лицо мгновенно стало белым, а по виску скатилась капля холодного пота. — Дженсен, сядь! — Падалеки оказался рядом мгновенно, его руки стальными тисками обхватили плечи мужа. — Посмотри на себя. Ты едва стоишь, твои раны… Мы остаемся здесь еще на сутки. Морган выставил тройной периметр, нас не найдут. — Нет, — Эклз поднял взгляд, и в его глазах, подернутых дымкой боли, Джаред увидел ту самую непреклонную волю, которая взорвала особняк. — Мы уходим сейчас. — Это безумие! Последний бросок — пять часов по бездорожью. Твой организм на пределе, ты просто отключишься в машине! — Джаред почти кричал, его альфа внутри выл от ужаса за состояние своего омеги. Омега мягко, но твердо отвел его руки. Он подошел к окну, за которым Тео учил младших малышей различать следы птиц. — Посмотри на них. Они спали на досках, в лесу, под звуки выстрелов. Я хочу, чтобы завтра утром они проснулись дома. Не в убежище, не в лесу, а в месте, где им больше никогда не придется вздрагивать от хруста ветки. Я вытерплю эти пять часов. Я выдержу всё, лишь бы увидеть, как они бегут по траве Долины. Альфа замер. Он видел, как его муж сжимает кулаки, борясь с приступом кашля, как он буквально собирает себя по кускам, чтобы не упасть. Это не было упрямством — это была высшая форма инстинкта, переплавленная в стратегию выживания. — Морган! — рявкнул Падалеки в коридор, не сводя глаз с омеги. — Сворачиваемся. Полная готовность через десять минут. Мы идем в Долину. Прямо сейчас. Джаред подошел к Дженсену и, не говоря ни слова, плотно обмотал его поясницу и грудь эластичными бинтами поверх повязок — создавая искусственный корсет, который не давал ранам разойтись, а Дженсену — потерять сознание. Он чувствовал, как мужа бьет мелкая дрожь, и его сердце обливалось кровью. — Я буду держать тебя всю дорогу, — прошептал Джаред, надевая на Дженсена свою теплую куртку. — Если ты начнешь уходить — я остановлю колонну, и мне плевать на твои планы. — Я не уйду, — улыбнулся Эклз, прижимаясь к его щеке своей, всё еще пахнущей дымом. — Я слишком хочу увидеть рассвет в Долине. Часть 49 Пять часов пути в бронированном фургоне стали для омеги последним, самым изнурительным испытанием. Он сидел на узкой скамье, зажатый между Джаредом и перепуганными малышами. Его тело было сплошным очагом боли: обожженные легкие горели при каждом вдохе, а свежие раны под тугой повязкой пульсировали в такт дорожной тряске. Но Дженсен не закрывал глаз. Он знал, что если он сейчас погаснет, если его веки опустятся, десять пар маленьких глаз увидят в этом конец света. Малыши из «яслей» и его собственные дети, Тео и Эмми, не сводили с него взгляда. Для них он был живым маяком. И Дженсен держался. Он улыбался им бледной, измученной, но бесконечно нежной улыбкой. Он находил в себе силы подмигнуть сыну, погладить дочь по волосам и тихо, прерывисто шептать сказки тем восьмерым, чье детство чуть не стерли в порошок. — Еще немного, маленькие… — его голос был похож на шелест сухой травы, но в нем была магическая сила. — Там горы. Там пахнет медом. Там нет запертых дверей. Падалеки сидел рядом, превратившись в одну сплошную жилу напряжения. Он видел, как его муж каменеет на каждом ухабе, как его глаза расширяются от болевого шока, как пот заливает его лицо, смывая остатки сажи. Джаред держал его за руку, чувствуя, как пальцы Дженсена судорожно впиваются в его ладонь, выжимая из него последние капли жизненной энергии, чтобы просто продолжать улыбаться детям. Когда колонна миновала последний перевал и впереди, в золотых лучах восходящего солнца, раскинулась Долина Тишины — с её уютными домиками, садами и белыми заборами, за которыми не было колючей проволоки, — Дженсен подался вперед. Он увидел первый дом. Увидел омегу, который вышел на крыльцо с лейкой в руках и, заметив их машины, приветливо помахал рукой. Это была свобода. Настоящая. Без привкуса пороха. Дженсен обернулся к детям. В его глазах отразилось небо Долины — чистое, бесконечное. — Смотрите… — выдохнул он, и в этом слове было всё: искупление, победа и финал их ада. — Мы… добрались… На его губах застыла самая легкая, самая счастливая улыбка в его жизни. И в ту же секунду свет в его глазах погас. Его пальцы разжались, голова бессильно упала на плечо Джареда, а тело обмякло, как срезанный цветок. Он выполнил свой долг. Его психика и тело, державшиеся на одной лишь силе воли, наконец позволили себе рухнуть в темноту, зная, что дети в безопасности. Часть 50 Когда голова Дженсена безвольно упала на плечо Джареда, а его пальцы, еще мгновение назад судорожно сжимавшие край сиденья, безжизненно разжались, время в фургоне замерло. Тихий шепот «Добрались…» повис в воздухе как последнее прощание. Джаред не сразу осознал, что произошло. Секунду он сидел неподвижно, оглушенный внезапной тишиной, исходящей от мужа. А затем в его груди взорвался первобытный ужас. — ДЖЕНСЕН! — хриплый, надрывный крик альфы заставил детей вздрогнуть. Джаред подхватил его, прижимая к себе, судорожно ища пульс на тонкой, испачканной сажей шее. Пальцы Джареда дрожали так сильно, что он едва чувствовал ритм. — Морган! Он не дышит! Он остывает! — Падалеки почти обезумел, он тряс мужа, пытаясь вернуть его из той темноты, в которую тот провалился. Морган мгновенно оказался рядом. Он оттеснил Джареда, нащупал сонную артерию и замер на бесконечные пять секунд. — Пульс есть, сэр. Нитевидный. Это глубокий обморок, — выдохнул начальник безопасности, и по его лицу, изборожденному шрамами, потекли слезы облегчения. — Его организм просто… он выгорел. Он держался на одной воле, пока не увидел дома. Альфа не слышал его. Он зарылся лицом в шею омеги, вдыхая его запах, который теперь казался едва уловимым, призрачным. Машины остановились в центре Долины. Вокруг уже собирались люди — тихие, понимающие омеги и альфы, которые сами когда-то прошли через круги ада. Они не задавали вопросов. Они видели героя, которого выносили из машины. Джаред вынес Дженсена на руках, не позволяя никому даже прикоснуться к нему. Он шел по мягкой траве Долины, и каждый его шаг был молитвой. Он занес его в лучший дом — светлый сруб на холме. Следующие двадцать часов стали для Падалеки вторым кругом ада. Дженсен лежал на белоснежных простынях, бледный, как мраморная статуя. Его грудь едва приподнималась. К нему приставили лучших врачей общины, но те лишь разводили руками: «Медицина здесь бессильна, Джаред. Он отдал всё. Теперь его душа должна сама решить, хочет ли она вернуться в израненное тело». Джаред не отходил от него ни на минуту. Он сам умывал его лицо холодной водой, он менял повязки на его истерзанных руках и обожженных плечах. Он почти не ел и не спал. Он сидел в кресле, сжимая ладонь Дженсена, и разговаривал с ним. Он рассказывал ему, как Тео сегодня впервые не обернулся на резкий звук. Рассказывал, как Эмми уснула, обнимая соседского щенка. — Вернись… — шептал Джаред в полумраке комнаты. — Ты победил. Ты привел их домой. Теперь приди домой сам. Тео и Эмми несколько раз заходили в комнату. Они стояли у кровати, держа отца за руки, и Джаред видел, как их детская вера и тепло вливаются в Дженсена. Весь поселок замер в ожидании. Люди приносили к порогу цветы, травы и свежее молоко, молясь за того, кто стал их освободителем. К утру второго дня дыхание омеги изменилось. Исчез хрип, лицо порозовело. Джаред почувствовал, как пальцы Дженсена в его руке едва заметно сжались. Это было не судорожное движение, а мягкое, осознанное касание. Джаред замер, боясь спугнуть это чудо. Он смотрел, как под веками Дженсена начинают бегать глаза. Мир вокруг затаил дыхание. И когда первый луч солнца коснулся подушки, Дженсен медленно открыл глаза, возвращаясь из пустоты в мир, который он заслужил. Первые несколько секунд он лежал неподвижно, боясь открыть глаза. Тело казалось чужим, тяжелым, словно его заново отлили из свинца. Легкие больше не горели — в них вливался прохладный, кристально чистый воздух, пахнущий горными травами и хвоей. Дженсен медленно вдохнул полной грудью, и вопреки ожиданию, привычная колючая боль в груди сменилась лишь глухим, ленивым эхом. Он открыл глаза. Над ним был не бетонный потолок и не тактическая обшивка фургона, а светлые деревянные балки уютного дома. Он лежал в огромной, невероятно мягкой постели, застеленной свежим льняным бельем. — Проснулся… — выдохнул голос рядом, полный такой нежности, что у омеги защипало в глазах. Джаред сидел в кресле у кровати. Он был переодет в простую домашнюю рубашку, его лицо было гладко выбрито, но глаза всё еще хранили следы перенесенного ужаса. Он подался вперед, накрывая ладонь Дженсена своей — теплой, живой, надежной. — Где мы? — прошептал Дженсен. Его голос всё еще был хриплым, но в нем больше не было свиста — Мы… дома? — Да. Мы дома, — Джаред поцеловал его в висок, чувствуя, как напряжение в теле мужа наконец сменяется блаженной, исцеляющей слабостью. — Ты проспал почти сутки. Врачи осмотрели тебя: легкие восстанавливаются, ожоги затягиваются. Ты просто… ты просто очень устал спасать мир. Эклз попытался сесть, и Падалеки осторожно помог ему, поддерживая под спину. Дженсен посмотрел в окно. За стеклом расстилался бесконечный зеленый луг, уходящий к подножию гор. И там, на этой сочной траве, он увидел их. Тео и Эмми вместе с теми восемью малышами бегали за рыжим псом. Дети смеялись — громко, открыто, без оглядки на тени. Один из маленьких омег, который в лесу не мог даже поднять головы, сейчас неуклюже подпрыгивал, пытаясь поймать за хвост солнечного зайчика на стене веранды. — Они дома, — омега прижал ладонь к губам, и по его щекам потекли первые за долгое время счастливые слезы. — Джаред, посмотри на них… они больше не «объекты». Они просто дети. Джаред присел на край кровати и крепко обнял его, вдыхая запах мужа — теперь это был запах чистого тела, лавандового мыла и покоя. — Это твоя заслуга. Ты довел их до этой черты. Теперь моя очередь охранять этот покой. Больше никаких рейдов, никакой «Пангеи». Только этот сад, эти горы и мы. Омега закрыл глаза, прижимаясь к плечу мужа. Впервые за годы он чувствовал, себя свободным. Его прошлое просто стало частью его истории, которая наконец-то пришла к финалу. Впереди была целая жизнь, в которой самым сложным решением будет выбор цветов для новой клумбы. — Я хочу выйти к ним, — прошептал омега, глядя на резвящихся детей. — Я хочу почувствовать эту траву босыми ногами. И Джаред, улыбнувшись, помог ему встать. В это утро в Долине Тишины официально закончилась война одного маленького омеги против огромного мира зла. Эпилог Год спустя Долина Тишины окончательно затянулась сетью дорог, как и тело Дженсена шрамами. Пепелище старого особняка осталось в прошлом — теперь их дом из светлого кедра стоял в центе поселка, на холме, их окна которого всегда были распахнуты навстречу горному ветру. Вечер опускался на долину мягким бархатом. Джаред сидел на веранде, наблюдая за тем, как Тео учит младших омег разжигать костер — не для выживания, а для того, чтобы поджарить маршмеллоу. Эмми звонко смеялась где-то в зарослях малины, и этот звук больше не вызывал у Джареда желания схватиться за оружие. Он наконец-то научился дышать в такт этой тишине. Дженсен вышел из сада, неся в руках корзину с первыми яблоками. На нем была легкая льняная рубашка с коротким рукавом. Он больше не прятал руки. Белесые шрамы на его предплечьях на закатном солнце казались серебряными нитями, вплетенными в саму жизнь. Он шел босиком, ступая по теплому дереву, и его походка была наполнена той особой, торжественной грацией, которая бывает только у омег, носящих под сердцем сокровище. — Они сегодня особенно сладкие, — прошептал Дженсен, подходя к мужу и протягивая ему плод. Джаред перехватил его ладонь — ту самую, которая когда-то была разбита в кровь о камни завалов. Он прижал её к своей щеке, вдыхая аромат яблок и абсолютного покоя. — Ты видел отчет Моргана? — спросил Джаред, осторожно притягивая Дженсена к себе. — Видел. Последний центр «Пангеи» закрыт. Архивы уничтожены. — Дженсен откинул голову на плечо альфы, глядя на звезды, которые начинали проступать в сумерках. — Больше нет никаких номеров, Джаред. Только имена. — Ты не боишься? — тихо спросил Джаред, когда дети убежали играть в сад. Он всё ещё помнил, как Дженсен вздрагивал от каждого медицинского осмотра. Дженсен прижался спиной к мужу. Он посмотрел на горы, на мирный поселок и на свои чистые, пахнущие мятой ладони. — Нет, Джаред. В этот раз мне не страшно. Мы отвоевали это право, любимый. Джаред подхватил его на руки и понес в дом, к теплу камина. Они легли на кровать, и положив голову на грудь мужа Дженсен закрыл глаза, слушая мерный стук сердца Джареда. Тот самый стук, который вывел его из газа, из пламени и из безумия. Он снова был Дженсеном Эклзом, главой фонда, омегой победившим страх. А затем он почувствовал, как рука Джареда с благоговением легли на живот Дженсена. Альфа замер, чувствуя под ладонями легкий, едва уловимый толчок. — Снова буянит? — прошептал Джаред, прижимаясь лбом к макушке мужа. В его голосе не было и тени прежней суровости — только бесконечная, граничащая с обожанием нежность. — Требует твоего внимания, — улыбнулся Дженсен. Его лицо разгладилось, приобретя ту мягкость, которую когда-то пыталась выжечь «Пандора». — Врачи говорят, что малыш будет крепким. Как ты. — Я люблю тебя, — выдохнул Джаред, закрывая их обоих своим теплом. — А я тебя, — ответил Дженсен, и это было самым важным в его новой вселенной. За окном их дома догорал закат, а впереди была целая жизнь, где прошлое Дженсена стало не напоминанием об унижении, а фундаментом для будущего, в котором больше никогда не будет номеров. Только имена. Только любовь. Конец.