Наказанные

      Мысли путались, сливались в один поток, единую кашу. В голове чëтко сидело ощущение перемолотых останков нервных окончаний, последние клетки которых выгорели, кажется, сегодня. Вокс нашëл в себе силы оторвать монитор от холодной бетонной стены. Руки сами потянулись к внутреннему карману пиджака, покоившегося на мокром асфальте.       И что он только тут забыл?       Он — медиа владыка, в чьих руках судьба Ада и, возможно, совсем скоро — Рая тоже, на этой грязной, дурно пахнущей помойке в узком переулке, где мусора было едва ли меньше крыс? Но уходить он не хотел. Пальцы нащупали нужную коробочку и, выудив пачку, отбросили пиджак снова. Сигарета, одна из немногих оставшихся, ткнулась в дисплей. Вокс зажал скрутку зубами и скопил электричество в пальце, поджигая кончик. Противный дым окутал лëгкие и разум, вытесняя ненужные мысли, сложные чувства.       Наверное, курение — единственная вещь, помогающая ему справиться со всем накипевшим, наболевшим, надоевшим. Со всем, кроме Аластора. В конце концов, что сильнее — зависимость или одержимость?       Ответ очевиден. Вокс горько усмехнулся и затянулся поглубже, вновь допуская ненужные мысли. И что такого он нашëл в этом красноволосом балаболе, что вот как 70 лет уже ум беспокоен? Может, голос, который нельзя забыть? Харизма, которую не упустишь? Или, наверное, манера речи, располагающая к сокровенному? А, быть может, тонкая талия и узкие бëдра? Ох, эти бëдра, так (не) кстати обтянутые тëмными брюками...       Ещë один тяжëлый вдох, отравляющий организм, с которым помимо ничего больше сделать нельзя. Ад как ни как.       Тяжëлая тень проскользнула по стене и скрылась в дальнем углу узкого переулка. Вокс не обратил на неë никакого внимания, вслушиваясь в недовольный писк крыс, выедших последние съедобные остатки мусора.       Забавно! Вокс никогда не любил грызунов и прочих пискучих тварей, а сейчас, даже не сопротивляясь, сидит с ними в обнимку, закуривая вторую. Если бы кто-то сказал ему,что он будет тратить единственные свободные часы на то, чтобы посидеть на помойке...       Тень в углу материализовалась, являя собой радио-демона с нервно дëргающимся глазом и кривой ухмылкой. Он бросил в шаткий ящик мешок мусора, и крысы счастливо запищали. Судя по звукам, кого-то придавило, но никто не мог отказаться от бесплатной еды, утихая на время.       Взгляды переплелись. Статная фигура и непоколебимый взор заставляли нутро волноваться. Сам же Вокс, сгорбленный и поникший, вряд ли внушал и сотую долю похожего трепета.       — Я жалок, не правда ли? — усмехнулся теле-демон, занимая губы сигаретой, но Аластор не сказал ни слова, продолжая оглядывать странное положение бывшего приятеля, промокший в грязи пиджак, потëртую ткань на коленях, дрожащие пальцы, сжимающие последнюю сигарету.       Внезапно владыка подошëл ближе, заставляя Вокса подтянуть к себе колени дабы дать хоть немного пространства. Аластор прижался спиной к холодной стене и сполз ниже, безвольно оседая напротив. Такое внезапное падение заставило сосуды сжаться вокруг горла. Вокс подавился дымом, тихо закашлявшись, но грешник даже не взглянул на него. Он достал пачку сигарет и выудил одну, зажимая губами, а затем взглянул на оппонента. Всë как раньше, всë как когда-то, в светлые-добрые.       Вокс улыбнулся, завороженный такой картиной, но без промедлений подался вперëд, оказываясь слишком близко. Он прижался кончиком тлеющей сигареты к чужой, и Аластор прикрыл глаза, позволяя едким следам горения заполнить лëгкие. Убедившись, что трюк удался, Вокс вернулся в прежнее положение, сохраняя дистанцию, но сердце всë так же барабанило в груди, помнящее короткий миг близости. Хотя здесь, где между домами едва ли можно вытянуть полностью ногу, вряд ли можно говорить о расстоянии.       И всë же, как бы близко они не находились, Аластор, казалось, был неимоверно далеко. Он опустил взгляд так, что зрачков не было видно из-под полуприкрытых век, и рассматривал заполненные грязью трещины в асфальте. Его прежде сияющая и непоколебимая улыбка сейчас была похожа на вымученный жест. Скорее нервный тик, перекос, инсульт — что угодно, только не искренность.       Вокс тоже опустил глаза, докуривая. Внутри что-то волновалось, обрадованное приходом бывшего друга, но большая часть сознания продолжала комкаться в непонятках, варить кашу из оставшейся нервной системы, заправляя всë это мыльными ошмëтками тяжëлого дня, тяжëлой жизни, бренного посмертья.       — Католики занимаются самобичеванием, — подкинул мысль воспалëнный разум. Аластор поднял взгляд, пытаясь уловить связь, но Вокс и сам не понимал, зачем сказал это. Хотелось снять тревогу, унять стресс, хоть как-то привести себя в чувства. — Как думаешь, может, мне тоже попробовать?       — Зачем? — прозвучал первый вопрос, и хриплый уставший голос мягко окутал динамики, заставляя демона расплыться в глупой улыбке.       — Своеобразная аскеза... Может, станет легче?       — Тогда я готов принять участие, — отозвался Аластор и затушил сигарету, глотая последние капли никотина. Бычок отлетел в сторону.       — Сделать себе больно? — усмехнулся Вокс, но сердце тихо ëкнуло. Он не знал, радоваться такому предложению или бояться, но на реакцию не осталось времени. Аластор согнул ноги и придвинулся ближе, падая подбородком на плечо и обхватывая руками, протискиваясь ладонями между пыльной стеной и напряжëнной спиной.       Его тихий, колкий выдох был заглушëн биением чужого сердца. Вокс оглох на несколько секунд, удивлëнный такому ходу. Кровь побежала марафон, в глазах на секунду всë поплыло, крупная дрожь охватила тело. Едва найдя в себе силы, Вокс поднял руки, готовый обнять в ответ, но так и не решился, замерев чтобы унять тремор.       — Что ты делаешь?..       — Издеваюсь над собой, — отозвался Аластор, и его тихий голос прозвучал необыкновенно близко. Так близко, что новая волна мурашек прошлась по коже. Вокс смог различить каждую нотку каждого слова, надеясь лишь услышать что-нибудь вновь. — Ты ведь говорил о самоистязании? Что может быть хуже прикосновений?       И пока сердце заходилось бешеной дробью, процессоры шумно перерабатывали информацию. Вокс опустил руки, вытирая влагу с ладоней о потëртые брюки.       — Тогда я не буду обнимать тебя, — решил он. — Это и будет моим наказанием. Что может быть хуже, чем лишить себя того, о чëм мечтал 70 лет?       — Точно подмечено, приятель, — прошептал Аластор, стараясь расслабиться в неуютной для себя обстановке.       Он поймал чужую дрожь, но сделал вид, что не заметил. Он прекрасно знал, как бережно Вокс хранит его в своëм сердце: каждой касание, каждое ласковое слово, каждую тëплую встречу. Аластор прикрыл глаза, притираясь ближе. Неуютная шероховатость проникала сквозь ткань, и радио-демон поморщился, выражая ужас и боль на лице, будто по нежной светлой коже только что прошлись наждачной бумагой.       Мысли о подобной пытке даже не залезали в голову, однако очередной отвратительный день отвратительной жизни сделал своë дело. В горле сжался ком отчаяния, но Аластор продолжал пытаться сохранить ровное дыхание в нечеловеческих условиях.       Сумерки опускались на нелюдимый район слишком быстро. Свежий холод охватывал плечи, и Аластор наслаждался лишь этим. Прискорбно, что чужое тепло было противно, но факт навсегда останется фактом.       Подбородок лëг на чужое плечо, и Вокс ненамеренно крупно вздрогнул. Руки тряслись, как у новичка-хирурга перед первой в жизни операцией. Как жаль. Жизнь закончилась, а операция осталась немыслимой мечтой. Неимоверно хотелось обнять в ответ, прижать покрепче, насладиться ответным касанием. Ещë больше хотелось сделать себе больно, прогнать поганую тоску, победить слабость и бесхарактерность.       Что важнее?       Ладони, охваченные трепетом, приблизились к спине, обтянутой привычным алым сюртуком, однако не решились. Снова. И хотя Вокс уже чувствовал кожей чужое тепло, ему не хватило нраву преодолеть последние сантиметры.       — Легче? — уточнил Аластор, и красное ушко забавно дëрнулось прямо перед монитором от тихого смешка.       — Немного, — вздохнул грешник, расплываясь в улыбке, радуясь хотя бы тому факту, что это Аластор, и что он действительно его обнимает. Пусть лишь в качестве наказания, пусть всего один раз, пускай так некстати.       — А я замëрз, — прошептал он, а затем отстранился, едва не задевая чужие ладони. Вокс отдëрнул руки, точно от огня, но внезапный холод вызвал слëзы обиды, накрепко зацепившиеся в уголках глаз.       Поднявшись на ноги, Аластор отряхнул колени и протянул раскрытую ладонь. Приятель с радостью принял помощь, позволяя себе секундное касание. Даже двухсекундное. Или трëх?.. Кажется, оно затянулось уже на десять.       — Винсент, — напомнил Аластор, и Вокс едва не расплакался, услышав прежнее обращение.       — Можно я тебя обниму?.. — всхлипнул он, прочитав ответ по жалости и сожалению на лице.       Без промедлений контакт возрос. Руки крепко обвили напряжëнную спину, сжали ткань, тяжëлый воздух наотрез отказался заполнять грудь.       Так и стояли, рыдая, в тëмном переулке, охваченные табачным дымом.       Аластор закурил, рассматривая единственную «звезду» в небе. Вокс прислушивался к его хриплым вдохам и беззвучно омывал экран чем-то солоноватым. Неужели телевизоры могут плакать? Быть может, раз в сто лет, или два.       Сердце больнее сжималось, но ухнуло совсем, когда лопаток коснулись двумя быстрыми похлапываниями.       «Пора,» — догадался Вокс и крепче сжал на последок, жадно втягивая любимый парфюм, до последней капли впитывая в себя атмосферу прощального вечера.       — Прости, — обронил он за задержку и утëр влагу руковом. Аластор безмолвно выдохнул терпкий дым, и в переливе света Вокс заметил подсыхающую «дорожку» на бледной щеке.       — Спасибо за вечер, — отозвался Аластор так глухо, точно боялся собственных слов, а затем бесследно исчез в тенях, а Вокс в горести вобрал в себя остатки его табачного аромата, а затем обхватил себя руками и оглянулся к мусорным бакам.       Какие, наверное, счастливые эти крысы.       Подобрав с земли пиджак, теле-демон подождал, пока с ткани стечëт основная масса грязи, а затем перекинул тот через предплечье и мужественно вышел в свет, оставляя тëмный закаулок наполняться звонким писком и аппетитным причмокиванием.       Воспоминания тоже остались там, приятные, нетленные, но их нельзя выносить на показ. Вокс оставил их там, догнивать и растворяться в зловонном воздухе, таять и возрождаться. Возможно, он к ним вернëтся, может быть, они его найдут, но до следующего срыва по графику только работа, работа, работа...