Велосипедная мастерская

Тэхён заболел. Не сильно — так, чтобы лежать в постели и жаловаться на жизнь, но достаточно, чтобы Чонгук запаниковал. Температура была невысокой — тридцать семь и пять, — но Тэхён выглядел так, будто у него как минимум воспаление лёгких. Он лежал под тремя одеялами, укутанный в шарф, и смотрел на Чонгука мутными, влажными глазами. — Я умираю, — прошептал он. — Ты простудился, — поправил Чонгук, ставя градусник. — Тридцать семь и пять. Это не смертельно. — Это смертельно от скуки, — Тэхён закашлялся. Кашель был сухим, надрывным, и Чонгук испугался. Он не умел лечить. Он умел чинить велосипеды. А живых людей чинить сложнее. У них нет инструкции, нет запасных частей, нет гарантийного талона. Чонгук примчался в квартиру Тэхёна в пятницу утром, как только тот позвонил и сказал: «Кажется, у меня температура. И горло болит. И голова. И всё тело». Чонгук бросил всё — недочиненный велосипед для курьера, который должен был зайти за ним через час, разобранный мотор, который лежал на верстаке деталями, — и за пятнадцать минут доехал до Тэхёна, нарушив все правила дорожного движения. Он даже не помнил, как парковался. Просто очнулся уже в подъезде, с ящиком инструментов в одной руке и пакетом с лекарствами в другой. Он сходил на кухню, вскипятил чайник, налил в кружку мёда и лимона. Нашёл в аптечке парацетамол, прочитал инструкцию — «взрослым по одной таблетке 3-4 раза в сутки», — и вернулся в спальню. — Пей, — сказал он, усаживая Тэхёна на подушки. — Ты как моя бабушка, — Тэхён сделал глоток и сморщился. — Кисло. — Пей, я сказал. Весь день Чонгук просидел рядом. Он проверял температуру — она то поднималась до тридцати восьми, то падала обратно. Менял мокрые полотенца на лбу, потому что Тэхён жаловался на жар. Заставлял его пить чай и принимать лекарства. Тэхён капризничал, отказывался, требовал внимания, а потом вдруг замолкал и смотрел на Чонгука так, будто тот был самым важным человеком в его жизни. — Ты почему не на работе? — спросил Тэхён, когда Чонгук в четвёртый раз за час принёс ему новую кружку чая. — Закрыл. — Клиенты? — Подождут. — А тот велосипед? Ты же говорил, срочный заказ. — Чонгук посмотрел на Тэхёна — бледного, с красным носом и слипшимися ресницами. — Ничего срочнее тебя нет, — сказал он. И покраснел, потому что сказал это вслух, не подумав. Тэхён улыбнулся — слабо, но довольно. — Ты милый, когда не ворчишь. — Я всегда ворчу. Это моё нормальное состояние. — Тогда ты всегда милый. Чонгук не нашёлся, что ответить, и уткнулся в телефон, делая вид, что проверяет сообщения. На самом деле он просто не знал, куда девать глаза. К обеду Тэхёну стало немного лучше. Температура упала до тридцати семи, и он даже смог съесть несколько ложек куриного бульона — Чонгук сварил его сам, потому что в интернете было написано, что больным нужен лёгкий бульон. Бульон получился прозрачным, но безвкусным — Чонгук забыл добавить соль. Тэхён ел и не жаловался. Наверное, потому что сил на жалобы уже не было. — Почитай мне, — попросил он, когда Чонгук убрал посуду. — Что читать? — Не знаю. Что угодно. Чонгук нашёл на полке какой-то старый журнал по искусству. Толстый, с глянцевыми страницами, на которых были напечатаны картины, названия которых Чонгук не мог выговорить. Он открыл на первой попавшейся странице и начал читать вслух. «Моне был французским живописцем, одним из основателей импрессионизма…» — Чонгук запинался на каждом втором слове. Он не понимал половины терминов, путал имена художников и не знал, как произносить «Боттичелли». Тэхён слушал, закрыв глаза, и иногда слабо улыбался. — Ты неправильно произносишь, — сказал он. — Мне всё равно. — А мне нет. Это моя профессия. Чонгук закрыл журнал. Посмотрел на Тэхёна — бледного, уставшего, с красным носом и слипшимися ресницами. И такого родного. — Тогда расскажи сам. — У меня горло болит. — Тогда молчи. Тэхён не замолчал. Он начал говорить — тихо, с хрипотцой, пересказывая лекцию о Ренессансе, которую читал в университете. Говорил о свете и тени, о пропорциях, о том, как художники эпохи Возрождения изобрели перспективу и как это изменило мир. Говорил о Леонардо да Винчи, который был не только художником, но и изобретателем, и о Микеланджело, который расписывал Сикстинскую капеллу лёжа на спине. Чонгук слушал, не перебивая. Он не понимал и половины. Но ему нравился голос Тэхёна — такой живой, несмотря на болезнь. Нравилось, как он жестикулирует, когда говорит о любимом, даже когда руки дрожат от слабости. Нравилось, как его глаза загораются, будто внутри у него зажигается лампочка. — Ты мог бы быть преподавателем, — сказал Чонгук, когда Тэхён замолчал. — Я им и буду. Когда выучусь. — Я буду ходить на твои лекции. — Ты заснёшь через пять минут. — Не засну. Буду смотреть на тебя. Тэхён покраснел. Потом кашлянул. Потом отставил кружку и потянулся к Чонгуку. — Обними меня. Чонгук обнял. Осторожно, боясь сделать больно. Тэхён прижался к нему всем телом, уткнулся носом в шею и затих. Чонгук чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из плеч, как тело расслабляется в его руках. Он гладил Тэхёна по спине, чувствуя под ладонью позвонки — слишком острые, наверное, потому что Тэхён в последнее время не ел нормально, всё бегал с этими своими поломками. — Ты тёплый, — прошептал Тэхён. — У меня нормальная температура. — Я не про температуру. Они просидели так до вечера. За окном стемнело, зажглись фонари, и в комнате стало темно — только свет от уличного фонаря пробивался сквозь неплотные шторы, рисуя на стене причудливые тени. Где-то на улице лаяла собака, сигналила машина, но все звуки были приглушёнными, будто из другого мира. Чонгук гладил Тэхёна по спине, чувствуя, как тот медленно засыпает, и думал о том, что счастье — это не громкие признания и не страстные поцелуи. Это когда человек, которого ты любишь, болеет простудой, а ты сидишь рядом, потому что не можешь быть нигде больше. — Чонгук, — прошептал Тэхён, уже засыпая. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что пришёл. Чонгук поцеловал его в макушку. Волосы пахли потом и лекарствами, но это было неважно. Важно было то, что Тэхён здесь. Что он дышит. Что он есть. — Я всегда буду приходить, — сказал Чонгук. — Даже если у тебя не будет поломок. Тэхён усмехнулся, не открывая глаз. — Тогда я буду их придумывать. Вечно. — Договорились. Они уснули так — обнявшись, на узкой кровати, под тремя одеялами. Чонгук проснулся ночью от того, что Тэхён метался в жару. Сменил полотенце, дал ещё одну таблетку, посидел рядом, держа его за руку. Тэхён бредил — бормотал что-то про Моне и про велосипедные колёса, которые никак не хотели становиться круглыми. Чонгук слушал этот бред и улыбался в темноте. А под утро температура спала. Тэхён заснул спокойно, первый раз за сутки — ровно, глубоко, без кашля и без бреда. Чонгук не сомкнул глаз. Он сидел на краю кровати, смотрел на спящего Тэхёна и чувствовал, как что-то большое и тёплое разрастается в груди. И думал о том, что, наверное, это и есть любовь. Не когда красиво. А когда страшно. Когда ты боишься потерять. И делаешь всё, чтобы этого не случилось. Когда Тэхён проснулся, было уже утро. За окном светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, падая на пол золотистыми полосами. — Ты не спал? — спросил он хриплым голосом. — Нет. — Глупый. — Знаю. Тэхён протянул руку. Коснулся пальцами щеки Чонгука — там, где щетина уже начала пробиваться. — Ты выглядишь уставшим. — Я выгляжу так же, как всегда. — Нет. Ты выглядишь красивым. Чонгук покраснел. Схватил Тэхёна за руку и прижался к ней губами. — Выздоравливай, — сказал он. — Пожалуйста. — Выздоровею, — пообещал Тэхён. — С тобой — быстро. Он улыбнулся — сонный, растрёпанный, с красным носом и лихорадочным блеском в глазах. И Чонгук подумал, что нет в мире ничего прекраснее этой улыбки.