«Соседняя палата»

«Она просит: "Расскажи мне о любви", но я молчу. Я молчу...» Палата номер девять находилась в конце коридора, там, где магические лампы гасли одна за другой, словно боялись заглядывать в эту часть больницы Святого Мунго. Драко Малфой знал этот коридор лучше, чем собственное отражение, которое давно перестал узнавать. Три месяца. Три месяца серых стен, зелий, притупляющих память, и тишины, которую нарушали только шаги целителей и далёкие крики кого-то из Отделения необратимых повреждений. Его сосед по палате умер две недели назад. Теперь Драко был один. Он сидел на подоконнике, любимое место, потому что отсюда была видна луна. Холодная, белая, идеально круглая. Такая же равнодушная, как он сам. Он не спал уже третью ночь. Не потому, что не мог. Просто во сне приходила она. Всегда одна и та же картина: зимний сад Малфой-менора, снег, красные капли на белом. И чьи-то пальцы, разжимающиеся в последний раз. Драко потёр переносицу и зевнул. В горле пересохло - побочный эффект от успокоительного, которое подмешивали в ужин. Он уже собрался слезть с подоконника и налить воды, когда в коридоре послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные, но натренированный слух уловил: это не медсестра. Медсёстры ходят иначе. Они ходят уверенно, тяжело, с позвякиванием пузырьков в карманах халатов. Шаги остановились напротив его палаты. Дверь была приоткрыта. Драко всегда оставлял щель, чтобы слышать, что происходит снаружи. В проёме показалась фигура. Худое тело, обмотанное больничной мантией, спутанные каштановые волосы, падающие на плечи. Гермиона Грейнджер. Он не удивился. Удивление давно покинуло его, как и все другие чувства, кроме глухой, тянущей усталости. Грейнджер лежала в палате под номером восемь уже месяц. Они никогда не разговаривали. Только иногда встречались взглядами в столовой, когда Драко ковырял ложкой в овсянке, а она смотрела на него так, будто пыталась прочитать книгу, написанную на забытом языке. – Малфой, – сказала она тихо. Голос сел от долгого молчания. – Ты не спишь. – А ты умна, Грейнджер, – ответил он, не поворачивая головы. – Даже здесь это заметно. Она не обиделась. Просто вошла в палату, прошлёпав босыми ногами по холодному каменному полу, и села на край его кровати. Драко скосил глаза. На ней была та же серая пижама, что выдают всем пациентам. На запястье браслет с номером и датой поступления. Её пальцы дрожали. – Ты почему не спишь? – спросил он, чтобы нарушить тишину. – Кошмары, – ответила она просто. – Война. Ты же знаешь. Он знал. Каждый в этом крыле знал. Больница Святого Мунго, Отделение психомагических травм. Здесь не лечили переломы или проклятия. Здесь пытались собрать по кусочкам то, что осталось от людей после того, как они увидели слишком много. – У тебя есть вода? – спросила Гермиона. – В моей палате закончилась, а вызывать медсестру… не хочется. Драко кивнул на тумбочку. Она встала, налила воды из графина в один из двух гранённых стаканов, что стояли на подносе. Второй так и остался нетронутым. Как и многое в этой палате. Она пила медленно, маленькими глотками, и Драко вдруг подумал, что за месяц в соседней палате он ни разу не слышал её голоса так близко. В столовой они молчали. В коридоре расходились по разным сторонам. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, луна. Может быть, третья бессонная ночь. А может, то, что время в больнице течёт иначе, и рано или поздно стены между людьми рассыпаются в труху. – Расскажи мне о любви, – вдруг сказала она. Драко замер. Он подумал, что ослышался. Медленно повернул голову, потому что шея затекла. Гермиона стояла напротив, поставив стакан на тумбочку, и смотрела прямо на него. В её глазах не было насмешки, не было кокетства. Только усталая, почти отчаянная серьёзность. – Что? – переспросил он. – Расскажи мне о любви, – повторила она. – Ты же был влюблён когда-нибудь, Малфой? Я знаю, что да. У тебя есть этот взгляд… взгляд как у людей, которые теряли. Расскажи. Драко отвернулся к окну. Луна висела низко, почти касаясь шпилей дальних домов. Где-то внизу, в Лондоне, горели редкие огни. Люди жили своей жизнью, не зная, что на пятом этаже больницы бывший Пожиратель смерти и Золотая девочка Гриффиндора говорят о любви в третьем часу ночи. – Молчу, – сказал он тихо. – Что? – Я молчу, Грейнджер. Потому что не о чем рассказывать. Она не ушла. Села на кровати поудобнее, поджав под себя ноги, и стала ждать. Драко чувствовал её взгляд на своей спине - тяжёлый, требовательный, как заклинание левитации, которое никак не отпускает предмет. – Любовь повсюду, – наконец произнёс он, не оборачиваясь. – Придаёт особый вкус любому блюду. Любовь спасёт, любовь изменит всё, как чайный гриб растёт. Не слышала? – Я слышала всю эту сладкую пропаганду, – ответила Гермиона спокойно. – Я спрашиваю про тебя. Драко сухо усмехнулся, безрадостно. – Ты хочешь услышать про любовь, Грейнджер? Хорошо. Любовь - это война. Летят снаряды, солдаты не хотят покидать палаты. Когда ты пьёшь нектар, как шмель с надписью «От яда», потому что так сказал твой любимый. Поверь, одна мне уже про любовь жужжала. Он замолчал. В палате стало тихо. Так тихо, что Драко слышал, как в соседнем крыле упала ложка. – Кто она была? – спросила Гермиона. – Какая разница? – он наконец повернулся к ней. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из мрамора - бледное, острое, с тенями под глазами. – Она ушла. Как все уходят. – Ты любил её? – Я думал, что да. – Драко криво улыбнулся. – А потом она сказала, что я слишком сломан. Что от меня осталось только жало. И что она боится, что я ужалю её во сне. – Ужалишь? – Я же сказал: во мне осталось жало, Грейнджер. Пчела лежала на окне. А потом сбежала, поджав свое никчемное, обломанное жало. Капли крови падающие на снег, любовь на острие кинжала. – Он провёл пальцем по горлу. – Вот такая у меня любовь. Хочешь ещё? Гермиона молчала. Драко видел, как она кусает губу - привычка, оставшаяся ещё со школы, когда она грызла перья на экзаменах. – Я тоже кое-кого любила, – сказала она тихо. – Рона. Ты знаешь. – Уизли? – Драко фыркнул. – И что, он тоже тебя бросил? – Нет. Я бросила его. После войны мы попытались… но он не понимал. Он хотел, чтобы всё стало как раньше. А я уже не могла. – Она посмотрела на свои руки. – Ты знаешь, что я делала во время войны, Малфой? Я не только книги читала. Я замораживала целителей. Я предала своих родителей, стёрла им память, чтобы спасти. Я стояла над твоей тётей Беллатрикс с палочкой наготове и хотела убить её. По-настоящему хотела. Драко вздрогнул при упоминании тёти. Но промолчал. – И теперь я здесь, – продолжила Гермиона. – В соседней от тебя палате. Потому что боюсь спать. Потому что мне снятся их лица. Всех, кого я не смогла спасти. И Рон… он сказал, что я стала чужой. Что во мне нет любви, одна война. – Он был прав? – спросил Драко. Она долго смотрела на него. Потом покачала головой. – Не знаю. Поэтому и спрашиваю тебя. Расскажи мне о любви. Может быть, я вспомню, как это - чувствовать. Они разговаривали до рассвета. Драко рассказывал сначала коротко, отрывисто, как будто выплёвывал осколки стекла. О Панси Паркинсон, которая была с ним в самые тёмные месяцы Шестого курса, а потом исчезла, когда его семья пала. О матери, которая каждую ночь сидела у его кровати, когда он бредил после Круциатуса. О том, как он смотрел на Асторию Гринграсс в Большом зале и думал, что она слишком чистая для такого, как он. – Люди всегда на что-то надеются, – сказал он, глядя, как за окном сереет небо. – Но ничего по итогу не могут. Как собака-кастрат, тщетно ебущая твою ногу. И нечего с этим поделать. Гермиона не поморщилась на грубость. Она уже привыкла, за месяц в больнице она слышала и не такое. – Ты поэтому молчал? – спросила она. – Когда я просила рассказать? – А что я мог сказать? – Драко пожал плечами. – Что я, сын городской тоски, помешанный на Тёмном Лорде? Который бросил нас в этом аду без единого шанса вернуться домой? – Ты не в аду, Малфой. Ты в больнице. – Какая разница? – он посмотрел на неё устало. – Ты, идеальная дочь с мечтой о престижном столичном ВУЗе. Я, сын Пожирателя смерти. Мы оба здесь. В соседних палатах. И ты не сможешь меня навестить, потому что… Он замолчал. Потому что через три дня у него была операция. Слишком опасная, слишком сложная. Последствия проклятия, которое он получил ещё в Шестом году, наконец добрались до сердца. Целители сказали: пятьдесят на пятьдесят. Драко подписал согласие, не глядя. – Потому что я ухожу, – закончил он тихо. – Через три дня. Меня положат под нож, и, возможно, я не проснусь. Гермиона побледнела. Встала, подошла к окну, встала рядом с ним. Их плечи почти касались. – А если проснёшься? – спросила она. – Тогда я буду здесь. В этой же палате. А ты будешь в своей. И всё останется как прежде. – Это не тот ответ. – Это единственный ответ, который у меня есть, Грейнджер. Она повернулась к нему. Её глаза блестели то ли от усталости, то ли от слёз. Драко не знал. Он плохо разбирался в женских глазах. – Расскажи мне о любви в последний раз, – сказала она. – Пожалуйста. Драко молчал долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. Но он заговорил. Тихо, почти шёпотом, как исповедь. – Любовь - это когда ты готов смотреть на снег и видеть только её лицо. Когда ты просыпаешься посреди ночи и проверяешь, дышит ли она. Когда ты ненавидишь себя за каждую плохую мысль, потому что она не заслужила такого. Когда ты знаешь, что умрёшь и боишься не смерти, а того, что она останется одна. Он замолчал. Взял её холодную руку, тонкую, с выступающими венами. – Но я не расскажу тебе о любви, Грейнджер. Потому что любовь - это не слова. Любовь - это когда ты молчишь, а тебя всё равно понимают. Гермиона сжала его пальцы. – Я поняла, – сказала она. За окном вставало солнце. Розовый свет упал на каменный пол, на серые пижамы, на их сплетённые руки. Где-то в коридоре загремела тележка медсестры - начинался новый день. – Ты придёшь проститься? – спросил Драко. – Я буду ждать, – ответила Гермиона. – В соседней палате. И ты расскажешь мне о любви, когда вернёшься. Он ничего не сказал. Только посмотрел на луну, которая медленно таяла на светлеющем небе. Операция длилась семь часов. Драко Малфой не проснулся. Гермиона узнала об этом в пять вечера, когда медсестра принесла ужин и, помедлив, положила на тумбочку второй стакан. Тот самый из комнаты Драко. Она сидела на своей кровати в палате номер восемь и смотрела в стену. Ту самую стену, за которой три дня назад Драко рассказывал ей о любви. Нет, не рассказывал, а показывал. Молчанием. Взглядом. Дрожью пальцев, когда они касались её руки. Она не плакала. Плакать было некогда, внутри всё сжалось в тугой, холодный комок, который не давал дышать. Поздно ночью, когда в коридоре погасили свет, Гермиона встала, прошлёпала босыми ногами к двери палаты номер девять и заглянула внутрь. Кровать была аккуратно застелена. Графин с водой убран. Стаканов больше не было. На подоконнике, там, где Драко любил сидеть, лежал одинокий белый пепел.  Кто-то забыл зажечь магический светильник. Или не забыл. Она села на подоконник. Посмотрела на луну. Такую же холодную, круглую, равнодушную. – Расскажи мне о любви, – прошептала она в пустоту.