Почти призрак

Осень в Петербурге выдалась гнилая. С Невы тянуло сыростью, гранитные набережные блестели вечной изморосью, а над городом висело низкое небо, которое, казалось, давило на шпили и купола. Даже в кабинетах Третье отделения, где топили печи с утра до ночи, холод пробирался в щели и заставлял чиновников кутаться в шинели поверх мундиров. Александр Христофорович Бенкендорф сидел за столом и перебирал бумаги. Дел было много как всегда. Донесения из губерний, секретные сводки, прошения, доносы, рапорты о политических настроениях в университетах и полках. Всё это ложилось на стол аккуратными стопками, и каждую бумагу граф просматривал лично. Высокий, статный, с правильными чертами лица, которые время тронуло лишь сединой в бакенбардах и глубокими складками у рта, Бенкендорф выглядел старше своих лет, не из-за болезней, а из-за постоянной усталости, которую он давно перестал замечать. Он привык работать по шестнадцать часов в сутки, привык к тому, что его ненавидят, привык к тому, что его боятся. Он был тенью Императора — и гордился этим. — Ваше Сиятельство, — в дверях появился дежурный чиновник, молодой человек с бледным лицом. — Там… э-э… — он замялся, — посетитель… — Что за посетитель? — Бенкендорф не поднял головы. — Говорит, что маг. — Чиновник произнёс и пожал плечами. — Требует аудиенции. Говорит, что должен переговорить с Императором о судьбах России… Граф поднял глаза. Взгляд у него был тяжёлый: такой, от которого подчинённые покрывались холодным потом. Чиновник уже покрылся. — Маг, — повторил Бенкендорф с интонацией, не оставляющей сомнений в его отношении к данной профессии. — Ну, пусти… — Слушаюсь. Бенкендорф отложил перо, откинулся в кресле и приготовился смотреть. Он любил смотреть. Он вообще считал, что наблюдение — главное оружие его ведомства. Смотри, запоминай, анализируй. Не верь словам — верь глазам. Посетитель вошёл, и графу сразу захотелось сказать: «Вы кто и зачем в таком виде разгуливаете по Петербургу?» Человек был невысок, худ, одет в длинный чёрный плащ, подбитый чем-то, что когда-то было мехом, а теперь напоминало облезлую кошку. Из-под плаща торчали сапоги с кривыми каблуками, на голове красовалась шляпа с широкими полями, не по моде, а скорее как у бродячих фокусников, которых Бенкендорф видел на ярмарках в детстве. От посетителя пахло серой, валерьянкой и ещё чем-то кислым. — Граф Бенкендорф? — спросил посетитель. — Я вас слушаю, — сухо ответил Бенкендорф. — Вы представитесь? — Магистр Элизиус фон Штерн, — посетитель сделал вычурный жест рукой, от которого плащ распахнулся, и из-под него посыпались какие-то засушенные растения. — Прибыл из Пскова по важнейшему делу. — Из Пскова, — кивнул Бенкендорф, делая мысленную пометку. — И какое же дело может быть у мага из Пскова к Императору всероссийскому? — Судьба России! — Элизиус воздел руки к потолку. — Я вижу беду! Тьма надвигается! Только я могу… — Арестовать, — перебил Бенкендорф. И, видя, что посетитель не понял, добавил спокойно и весомо: — Я вас арестую. Выдаёте себя за мага, пытаетесь проникнуть на аудиенцию к государю Императору, сеете смуту. Это всё статьи уголовного кодекса, — губы его дрогнули в ухмылке. — Впрочем, я вас арестую не за это. Я вас арестую за глупость. — Но я настоящий маг! — воскликнул Элизиус. — У меня есть силы! Я могу доказать! — Вы можете доказать, что вы шарлатан, — поправил Бенкендорф. — У нас в Третьем отделении такие доказательства быстро собираются. Съездите в Псковскую губернию, я там пару дней в неделю провожу ревизии. Ваших собратьев по ремеслу в Сибири уже столько, что можно новую губернию открывать… Он нажал кнопку звонка под столом. В дверях мгновенно появился жандарм. — Проводите господина мага за городскую заставу. И предупредите, чтобы в Петербург больше не совался. — Но я прокляну! — закричал Элизиус, когда жандарм взял его за локоть. — Я прокляну вас, граф! Вы пожалеете! Вы будете умолять меня снять проклятие! — Выносите, — устало сказал Бенкендорф и снова взялся за перо. В тот же вечер, после доклада в Зимнем Дворце, разговор зашёл о странном посетителе. Николай Павлович сидел в своём кабинете и пил чай из фарфоровой чашки. Бенкендорф стоял перед ним в привычной позе: руки за спиной, взгляд чуть в сторону, голос ровный. — Сегодня ко мне приходил маг, Ваше Величество, — сказал граф между делом. — Требовал аудиенции. Говорил о судьбах России… — Маг? — Николай поднял бровь. Он любил такие истории. При всей своей внешней суровости, Император был человеком суеверным. Гадалки, приметы, странные сны: всё это его занимало. Тайно, конечно. Кто ж узнает? — Шарлатан, — отрезал Бенкендорф. — Плащ с чужого плеча. Я распорядился выпроводить за город. — И правильно, — кивнул Николай. Подумал секунду и добавил: — А говорил он что-нибудь конкретное? — Обычная чушь. Тьма надвигается. Только он может спасти. Николай усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки. Скорее задумчивость. — Александр Христофорович, а ты веришь в магию? Бенкендорф помолчал. Вопрос был неожиданным — Император редко позволял себе такие откровения при посторонних. Но Бенкендорф не был посторонним. Он был тем, кому Император доверял больше всех. Тем, кто знал о Николае то, чего не знала даже Императрица. — Я не верю в то, чего не могу объяснить, Ваше Величество, — осторожно ответил граф. — То есть не веришь, — перевёл Николай. — И зря. Я вот иногда гадаю на кофейной гуще… Бенкендорф удивился. Это было новостью. — Вам не следует, Ваше Величество. Это… — Не по статусу? — Именно так. — О, Александр. — Николай отставил чашку и посмотрел на графа с лёгкой укоризной. — Ты слишком циничен. Веришь только в рапорты и донесения. — Я реалист, Ваше Величество. Маги — это для недорослей и старых дев… Николай рассмеялся совсем не по-Императорски. — Ну-ну. Посмотрим, как ты заговоришь, если однажды чудо постучит в твою дверь… — Чудо, Ваше Величество, — сухо ответил Бенкендорф, — всегда стучится в дверь к тем, кто готов его принять. Я не готов. И не буду готов. Он поклонился и вышел. Николай остался один, допил чай и подумал: «А ведь он прав. Чудес не бывает. А жаль».

***

Обиженный маг, которого жандармы вывезли за Московскую заставу и высадили на тракте, потряс кулаками в сторону Петербурга и проклял начальника Третьего отделения. Проклятие было замысловатым. Элизиус фон Штерн, он же Елизар из псковских мещан, он же «великий звездочёт Эль-Штерн», сам не очень верил в свои силы. Он вообще больше полагался на наглость, убеждение и артистизм. За столько лет бродячей жизни он проклял сотни людей — и ничего не случилось. Колдовство было для него ремеслом, а не призванием. Но в этот раз всё вышло иначе. — Стань невидимым! — крикнул он в сторону уходящей коляски. — Стань пустотой! Стань тем, кого не видят! Чтоб ты провалился сквозь мир, как сквозь гнилые доски! Чтоб ты исчез для всех, кто тебя знает! Он взмахнул крапивой, пнул куриную лапу, пробормотал несколько непроизносимых слов на латыни, которые выучил в семинарии двадцать лет назад. А потом замолчал, потому что понял: что-то изменилось. Воздух вокруг сгустился. Стало тихо. Слишком тихо. Даже ветер перестал дуть. — Не… не может быть, — пробормотал Элизиус и перекрестился, на всякий случай, хотя в Бога не очень верил. Проклятие сработало.

***

Утро началось для Бенкендорфа как обычно. Подъём в семь. Холодная вода из кувшина. Камердинер Прохор, молчаливый мужик с рябым лицом, уже ждал с чаем и свежей газетой. За окном моросил дождь. В камине потрескивали дрова. Всё было как всегда. Бенкендорф встал, потянулся, прошёлся по спальне, большой, мрачной, обставленной с суровой роскошью. Подошёл к зеркалу. Зеркало висело в простенке между окнами: старое, в тяжёлой дубовой раме. Граф привык каждое утро осматривать себя: не помято ли лицо, не слез ли воротник, не торчат ли волосы. Он был педантичен в мелочах. Он взглянул в зеркало и… Ничего не увидел. Сначала он подумал, что ошибся. Прищурился. Наклонил голову. Нет, в зеркале отражалась спальня: кровать, камин, кресло с газетой, дверь в гардеробную. Но не было человека. Не было его. — Что за… — пробормотал Бенкендорф и подошёл ближе. Он провёл рукой по лицу: руку он видел. Опустил руку — увидел ладонь, пальцы. Но отражения не было… — Прохор! — крикнул он, чувствуя, как в груди начинает разрастаться холодное беспокойство. — Прохор! Камердинер вошёл с подносом. Бенкендорф стоял прямо перед ним, в двух шагах. — Поставь чай на стол, — приказал граф. Прохор прошёл мимо. Не взглянул. Поставил чай на стол, поправил салфетку и повернулся к выходу. — Прохор, — повторил Бенкендорф громче. — Ты меня не видишь? Камердинер замер на пороге. Огляделся по сторонам недоумённо. — Ваше Сиятельство? — позвал он тонким голосом. — Вы здесь? — Я здесь, — сказал Бенкендорф. — Стою перед тобой. Прохор, казалось, не услышал. Он постоял секунду, пожал плечами и вышел, плотно притворив дверь. Бенкендорф остался один. Он медленно подошёл к зеркалу и снова посмотрел. Пустота. Он вытянул руку, коснулся стекла — пальцы упёрлись в холодную гладкую поверхность. Он видел пальцы. Он чувствовал стекло. Но отражения не было. — Это сон, — сказал он вслух. — Я сплю… Он ущипнул себя за руку. Больно. Он ударил ладонью по косяку. Больно. Он подошёл к окну, открыл раму — в лицо пахнуло сыростью и ветром. Запах мокрой листвы. Всё настоящее. — Я не сплю, — сказал он. Голос дрогнул. Впервые за много лет. Бенкендорф не пугался ничего. Но сейчас, стоя перед пустым зеркалом, он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Он вышел в коридор. Дом на Фонтанке — официальная резиденция шефа жандармов — был полон народа: дежурные офицеры, курьеры, прислуга. Бенкендорф шёл по коридору, и никто на него не смотрел. Он столкнулся плечом с молодым поручиком — поручик вздрогнул, оглянулся, никого не увидел и пошёл дальше, потирая ушибленное плечо. — Вы меня не видите? — спросил Бенкендорф у проходившего мимо полковника. Полковник не ответил. Он не слышал. — Вы меня не слышите?! — крикнул граф. Тишина. Полковник скрылся за дверью. Бенкендорф остановился посреди коридора, закрыл глаза и прижал ладони к лицу. Руки дрожали. Он не мог взять себя в руки — и это пугало сильнее, чем сама невидимость. — Я сошёл с ума, — прошептал он. — Вот что случилось. Я сошёл с ума. Это галлюцинации… Он открыл глаза. Коридор был пуст. Только в конце, у лестницы, маячила фигура дежурного. Граф пошёл к нему. Подошёл вплотную. Дежурный стоял неподвижно и смотрел в стену. — Ты меня видишь? — спросил Бенкендорф в самое ухо. Никакой реакции. Граф поднял руку и провёл ею перед лицом унтера. Тот не моргнул. Не пошевелился. Смотрел сквозь. — Господи, — сказал Бенкендорф. — Господи, что же это? Он вернулся в спальню, сел на кровать и уставился в пол. Мысли метались, как звери в клетке. «Я невидим. Меня никто не видит. Меня никто не слышит». Он вспомнил вчерашнего мага. Вспомнил его крик: «Я прокляну!» Вспомнил свои слова: «Я не верю в магию». — Он проклял меня, — сказал Бенкендорф пустоте, распахнув глаза. — Этот шарлатан меня проклял. И я стал невидимым… — он замолчал, сжимая ладони, — Да нет… Не может быть… всё ерунда… Он хотел рассмеяться, но не смог. В горле пересохло, в груди колотилось сердце, а по спине стекал холодный пот. Он подошёл к зеркалу ещё раз. Пустота. Он сжал кулаки, разжал. Снова сжал. Силой воли заставил себя успокоиться. — Надо ехать во Дворец, — сказал он. — Государь должен знать. Он оделся, механически, как заведённый, натянул мундир, застегнул пуговицы, пристегнул шпагу. В зеркало больше не смотрел. На лестнице он столкнулся с Прохором. Камердинер нёс чистую рубашку и не видел графа. Бенкендорф посторонился, хотя мог бы пройти сквозь — и сам удивился этой мысли. «Почему я посторонился? Меня же всё равно не видят. Я могу идти куда хочу». Он вышел на улицу. Дождь моросил. Коляска стояла у крыльца, кучер дремал на козлах. — Во Дворец, — сказал Бенкендорф, садясь. Кучер не пошевелился. Он не услышал. — Я сказал, во Дворец! — рявкнул граф. Кучер зевнул, почесался и продолжил дремать. Бенкендорф вылез из коляски. Подошёл к кучеру вплотную, схватил его за плечо и тряхнул. — Проснись! Кучер дёрнулся, огляделся испуганно. Плечо, за которое его трясли, горело, но вокруг никого не было. Кучер хлестнул лошадей и уехал — быстро, как от нечистой силы. Бенкендорф остался стоять под дождём. Один. Невидимый. Неслышимый. И впервые в жизни он не знал, что делать дальше. Он пошёл пешком. Путь до Зимнего дворца занял полчаса. Обычно Бенкендорф ездил в карете, не из барства, а из соображений статуса. Но сейчас он шёл по мокрым набережным, и никто его не замечал. Он проверял. Подходил к прохожим, говорил с ними, махал рукой перед лицами. Никакой реакции. Он зашёл в лавку, взял с прилавка яблоко, и лавочник, обернувшись на шорох, увидел только исчезающее яблоко и перекрестился. Бенкендорф положил монету на прилавок, монета звякнула. Лавочник уставился на неё, потом на дверь, потом снова на монету. Бенкендорф вышел. — Это не сон, — сказал он себе в тысячный раз. — И не безумие. Это проклятие… Он чувствовал себя странно. С одной стороны ужас. С другой какое-то дикое любопытство. Никто его не видит. Он может делать всё, что хочет. Он как тень или как ветер. Он есть, но его нет. Эти мысли пугали ещё больше. У ворот Зимнего Дворца стоял часовой в медвежьей шапке, с ружьём наперевес. Бенкендорф прошёл мимо — часовой не шелохнулся. Граф вошёл в парадную дверь. Дежурный камер-лакей поклонился — не ему, а пустоте за его спиной, потому что дверь отворилась сама собой. Бенкендорф поднялся по лестнице, прошёл через залы, мимо придворных, мимо адъютантов, мимо министров. Никто не обернулся. Никто не взглянул. Его толкали и извинялись перед воздухом. Его голос не звучал. Его шаги не гремели — или гремели, но их списывали на сквозняки и шаги других людей. Кабинет Императора находился в левом крыле. У дверей стоял флигель-адъютант, молодой красавец, который узнал бы Бенкендорфа из тысячи. Граф подошёл к нему вплотную. — Доложи Государю, что я пришёл, — сказал он. Флигель-адъютант не услышал. Он стоял и смотрел в стену. Бенкендорф попытался открыть дверь сам. Дверь была заперта изнутри. — Ваше Величество! — крикнул он. — Отворите! Это я, Бенкендорф! За дверью молчали. Граф постучал, громко, требовательно. Стук разнёсся по коридору. Флигель-адъютант нахмурился, прислушался, пожал плечами и снова замер. — Ваше Величество! — повторил Бенкендорф, уже с отчаянием. И вдруг дверь открылась. На пороге стоял Николай, в сюртуке, небрежно застёгнутом, без галстука. Вид у него был встревоженный. Он смотрел прямо перед собой — и не видел Бенкендорфа. — Кто здесь? — спросил Император. — Я слышал голос. Кто стучал? — Я, Ваше Величество, — сказал Бенкендорф. — Александр Христофорович. Николай вздрогнул, похоже услышал, он услышал, граф подался вперёд с надеждой. Император оглядел коридор. Флигель-адъютант вытянулся, готовый докладывать, но Император не смотрел на него. Он смотрел в пустоту. — Александр? — переспросил он. — Ты здесь? — Здесь, Ваше Величество. Николай поднёс руку к лицу, жест, который Бенкендорф знал: Император делал так, когда волновался. — Я тебя не вижу, — сказал Николай. — Я тебя слышу — но не вижу. Где ты? — Перед Вами, — повторил Бенкендорф. — Шутишь? — Никак нет. Наступила тишина. Николай стоял, вглядываясь в пустоту, и медленно осознавал услышанное. Флигель-адъютант за его спиной замер, не понимая, с кем говорит Император. — Зайди в кабинет, — сказал наконец Николай и отступил на шаг, пропуская невидимого графа. — Закрой дверь. Бенкендорф вошёл. Дверь за ним захлопнулась сама, как показалось флигель-адъютанту. В кабинете Император повернулся к пустоте. Огляделся с изумленным видом. — Александр, — сказал он. — Подойди ко мне. — Я здесь, Ваше Величество. Николай повернул голову к звуку. — Я знаю, что здесь. Но… — он сглотнул. — Подойди ближе. Чтобы я мог тебя коснуться. Бенкендорф сделал шаг вперёд. Николай протянул руку — и рука прошла сквозь. Потому что Бенкендорф был не просто невидимым. Он был призраком. Рука Императора не встретила ничего. Ни плеча, ни мундира, ни тёплого тела. Только холодный воздух. Николай отдёрнул руку. Глаза его расширились. — Я не чувствую тебя, — сказал он шёпотом. — Александр, я тебя не чувствую! — Что? — Бенкендорф отшатнулся. — Но я здесь! Я стою перед Вами! Я чувствую пол под ногами! Я чувствую свои руки! Я вижу Вас! Николай побегал глазами. — А я тебя — нет, — сказал Николай. — И не слышу твоего дыхания. И не чувствую тепла. Ты… — он вздохнул, — ты как пустота. Бенкендорф поднял руку и посмотрел на неё. Он видел ладонь. Видел пальцы. Видел шрам. Но он знал — Николай не видит ничего. Только слышит — и это несказанно радовало. — Ваше Величество, — сказал он. — Прошу Вас. Попробуйте ещё раз. Николай шагнул вперёд, вытянул обе руки и медленно повёл ими перед собой. Руки прошли сквозь Бенкендорфа. Сквозь его грудь, сквозь его плечи, сквозь его лицо. Николай почувствовал только холод. И ничего больше. — Ты прошёл сквозь меня, — сказал он глухо. — Ты не просто невидим. Ты бесплотен. Ты… — Что? — Ты как призрак, Александр… Бенкендорф смотрел на Императора, впервые за многие годы в его глазах стоял страх. Он хотел сказать что-то бодрое, успокаивающее, но не мог. Потому что понял: если он бесплотен, если он проходит сквозь предметы и людей — то что он такое? Мёртвый? Живой? Ни то, ни другое? — Ваше Величество, — сказал он тихо. — Я боюсь… Николай услышал эти слова и вздрогнул. Потому что Бенкендорф никогда не боялся. Никогда. За много лет службы граф ни разу не признался в страхе. И сейчас, когда признался — это было страшнее любого проклятия. — Я… Что это вообще?! — сказал Николай, голос стал твёрдым. — Как это случилось? Тебя же можно вернуть! — Ваше Величество, — начал Бенкендорф. — Молчи, — перебил Николай. — Ты жив. Ты здесь. Ты говоришь со мной. Значит, есть способ тебя вернуть. И я его найду. Он повернулся к двери, но на полпути остановился и обернулся. — Александр, — сказал он. — Ты всё ещё здесь? — Здесь, Ваше Величество. Николай кивнул в пустоту. — Тогда стой рядом. Не отходи… И вышел, оставив Бенкендорфа одного в огромном кабинете невидимого, неслышимого, почти призрака. Но услышанного. И понятого. И это было единственное, что удерживало графа на грани отчаяния.

***

Николай вернулся через час. За это время Бенкендорф успел обойти кабинет раз десять, потрогать каждую вещь и убедиться, что мир вокруг него существует, а он — нет. Он провёл рукой сквозь стену — и рука ушла в камень, как в воду. Он отдёрнул её — рука была цела. Он попробовал пройти сквозь дверь — и прошёл. Это было похоже на хождение сквозь густой туман: секундное сопротивление, лёгкий холодок и ты по ту сторону. В коридоре стоял флигель-адъютант. Бенкендорф прошёл сквозь него, и молодой человек вздрогнул, поёжился и огляделся, ему показалось, что сквозь него продуло ледяным ветром. — Прости, — машинально сказал Бенкендорф. Флигель-адъютант не услышал. Граф вернулся в кабинет. Подошёл к Императорскому столу, провёл пальцем по столешнице. Пальцы не оставляли следа. Он взял перо и оно поднялось в воздух, зависло, повернулось. Бенкендорф смотрел на свои пальцы, сжимающие перо, и не верил, что это происходит наяву. Он выпустил перо. Перо упало на бумагу и осталось лежать. Никто бы не понял, что его держала невидимая рука. — Это безумие, — сказал он вслух. — Полное безумие… Он попытался сесть в кресло — провалился сквозь него, как сквозь воздух. Пришлось стоять. Он больше не мог касаться материального мира. Он был тенью. Он был воспоминанием. Он был почти призраком. Дверь отворилась, вошёл Николай. За его спиной толпились адъютанты, камердинеры, какой-то генерал с аксельбантами. Император обернулся к ним: — Оставьте. — Но, Ваше Величество, — начал генерал, — доклад о положении в Царстве Польском… — Потом. Все вон! Голос не терпел возражений. Свита исчезла. Дверь закрылась. Николай остался один в кабинете, один с пустотой. — Александр, — сказал он негромко. — Ты здесь? — Здесь. Николай повернулся на голос. Его взгляд скользнул мимо, он не мог определить, откуда именно исходит звук. Голос Бенкендорфа был везде и нигде, как эхо в пустом зале. — Я не вижу, куда смотреть, — признался Император растерянно. — Скажи мне. Где ты? — Перед Вами. В трёх шагах, — Николай ступил и его поправили. — Немного левее, Николай Павлович. Николай сделал шаг влево. — Стойте, — сказал Бенкендорф. — Вы идёте сквозь меня. Николай замер. Он чувствовал только холод — странный холод в том месте, где, как он знал, должно быть тело его графа. — Я прошёл сквозь тебя? — Да, Ваше Величество. Николай отступил на шаг. На лице его было написано то, что он старательно прятал: страх. Не за себя. За то, что происходит с человеком, который был его правой рукой, его глазами и ушами, его тенью. — Рассказывай, — сказал он, садясь в кресло. — Всё с самого начала. Не пропуская ни единой детали… Бенкендорф рассказал. Про мага. Про утро. Про зеркало. Про то, как его не видели слуги и не слышали прохожие. Про то, как он шёл по городу и никто не оборачивался. Про то, как прошёл сквозь стену и сквозь человека. — Меня слышишь лишь ты… Николай слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, только пальцы, крупные, сильные пальцы слегка дрожали на подлокотнике кресла. — Ты прошёл сквозь человека? — переспросил он, когда Бенкендорф закончил. — Сквозь флигель-адъютанта. Он не пострадал. Только поёжился. — Боже мой, — сказал Николай. — Боже мой, Александр. Ты стал как дух. Как привидение… — Видимо, так, Ваше Величество. — Не называй меня «Ваше Величество», — вдруг резко сказал Николай. — Не сейчас. Сейчас я не Император для тебя. Сейчас я… просто человек, который не знает, как помочь своему другу… Бенкендорф молчал. Слово «друг» между ними никогда не произносилось вслух. Оно подразумевалось — в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой совместной ночи, проведённой за разбором бумаг и тихими разговорами, когда вокруг никого не было. Но вслух — никогда. Слишком опасно. Слишком много глаз. — Хорошо, — сказал наконец Бенкендорф. — Николай Павлович. Николай усмехнулся — горько, с надрывом. — И то ладно. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на Неву, серую, холодную, под низким небом. Дождь перестал, но ветер не утихал. — Я найду этого мага, — сказал он, не оборачиваясь. — Дам приказ по всей империи. Найдут. Привезут. Снимет проклятие. — Ваше Величество… — он осёкся, — Николай Павлович… его трудно найти. Он назвался вымышленным именем. Он из Пскова, но мог уехать куда угодно. — Найдут, — повторил Николай. — У меня лучшая полиция в мире. И лучший сыск. Он обернулся. Взгляд его: голубые глаза, которые умели быть и ласковыми, и ледяными — упёрся в пустоту. — А пока, — сказал он, — ты останешься здесь. В Зимнем. Я распоряжусь, чтобы твою комнату приготовили. — Меня никто не увидит, — напомнил Бенкендорф. — И не услышит. Я буду ходить сквозь стены и проваливаться сквозь кресла. Я не могу есть — я провалюсь сквозь еду. Я не могу пить — вода пройдёт сквозь меня. Николай побледнел. Он не подумал об этом. — Ты не можешь есть?.. — Не знаю. Ещё не пробовал. Но если я прохожу сквозь стены и сквозь людей, значит, и сквозь еду тоже буду проходить. — Но ты же жив! — почти выкрикнул Николай. — Ты говоришь, ты мыслишь, ты стоишь здесь, значит, твоё тело существует! Оно должно нуждаться в пище! — Моё тело существует, — медленно сказал Бенкендорф. — Но я не могу его нащупать. Я чувствую свои руки, свои ноги, своё лицо. Но когда я пытаюсь коснуться стола — рука проходит сквозь. Это как… как будто я есть, но меня нет одновременно… Николай подошёл к нему, точнее, подошёл к тому месту, откуда исходил голос. Протянул руку. Рука прошла сквозь — холод, пустота, ничего. — Я не могу до тебя дотронуться, — сказал он тихо. — Я не могу тебя обнять. Я не могу даже пожать тебе руку… В его голосе была такая боль, что Бенкендорфу захотелось закрыть глаза. Но он не мог закрыть, потому что если он закроет глаза, то перестанет существовать окончательно. Для Николая он и так уже был почти невидим. — Я здесь, — сказал граф. — Я слышу Вас. Я вижу Вас. Я никогда не оставлю Вас одного. Николай отвернулся. Бенкендорф понял: Император не хочет, чтобы видели его лицо. Даже невидимый граф не должен был видеть слёз на глазах повелителя полумира. — Ступай, — сказал Николай глухо. — Побудь пока в моей спальне. Там тебя никто не потревожит. Я велю никого не пускать. — Слушаюсь, — ответил Бенкендорф и вышел сквозь дверь. Императорская спальня была большой, но уютной. Бенкендорф бывал здесь раньше, во время ночных докладов, когда Император не хотел идти в кабинет, или во время болезни, когда Николай лежал в постели, а дела требовали немедленного решения. Но тогда он был видимым. Тогда он садился в кресло у кровати, и они говорили часами, и никто не знал, о чём они говорят. Теперь он стоял посреди спальни и смотрел на свою руку. Он видел её. Он мог пошевелить пальцами. Но когда он попытался прикоснуться к кровати — рука прошла сквозь, не встретив сопротивления. — Как в тумане, — сказал он вслух. — Как во сне… Он попробовал сесть на стул. Провалился. Попробовал лечь на кровать, и медленно, невесомо опустился сквозь перину, сквозь простыни, сквозь матрас, пока не упёрся в пол. Он лежал на паркете и смотрел в потолок. — Я не могу даже лечь, — прошептал он. — Я не могу спать… Я не могу есть… Я не могу пить. Я не могу ни до чего дотронуться… Он встал, легко, как перышко. Тело его не весило ничего. Он чувствовал пол под ногами, но не проваливался сквозь него — странно, почему? Стены он проходил насквозь, людей — тоже, мебель — тоже. Но пол держал. Пол был единственной твёрдой поверхностью, которая не отпускала его в бездну. — Наверное, потому что я стою на земле, — подумал он. — Земля держит. Земля не отпускает своих мертвецов. Он вздрогнул от собственной мысли. Мертвецов. Он не мертвец. Он живой. Он чувствует страх. Он чувствует отчаяние. Он чувствует холод и голод — да, он чувствовал голод! Желудок сводило от пустоты. — Я чувствую голод, — сказал он с облегчением. — Значит, я жив. Значит, моё тело существует. Значит, я могу есть. Он подошёл к столу, на котором стояла ваза с фруктами: яблоки, груши, виноград. Протянул руку. Рука прошла сквозь яблоко. Он попробовал снова, медленно, осторожно, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы удержать предмет. Но пальцы скользили сквозь мякоть. — Не могу, — сказал он. — Не могу взять… Он попробовал взять стакан с водой. Рука прошла сквозь стекло. Вода не плеснулась, она была там, за гранью его досягаемости, в другом мире, куда ему не было входа. — Я умру, — сказал Бенкендорф спокойно, без паники. — Если я не могу есть и пить, я умру через несколько дней… Он сел на пол, точнее, опустился на пол, потому что провалиться сквозь пол было нельзя, и обхватил колени руками. Руки чувствовали ноги. Ноги чувствовали руки. Но ничего вокруг. — Через несколько дней я стану настоящим призраком, — сказал он. — Исчезну окончательно. Или умру. Или… я не знаю… Он сидел так долго. В спальне темнело. За окнами зажигались фонари. Кто-то заходил — камердинер, наверное, — поправлял постель, зажигал свечи и уходил, не заметив графа. А Бенкендорф сидел на полу и ждал. Николай пришёл поздно ночью. Он вошёл тихо, скинул сюртук, прошёл к кровати — и остановился. В кабинете он провёл несколько часов, отдавая приказы. В Псков послали фельдъегеря с предписанием найти мага. Во все губернии разослали секретные циркуляры. Третье отделение работало в усиленном режиме, хотя никто не знал, зачем: Бенкендорф не мог отдать приказ, и Николай отдавал их за него. — Александр, — позвал он в темноту. — Ты здесь? — Здесь, — ответил голос из угла. — Я на полу. Николай обернулся. Пол был пуст. Но голос шёл оттуда. — Почему на полу? — Не могу сесть на кровать. Проваливаюсь. И на стулья тоже. Только пол держит… Николай подошёл к тому месту, откуда исходил голос, осторожно опустился на колени. Протянул руку. Рука прошла сквозь. — Расскажи мне всё, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь? Что ты можешь? Что не можешь? Бенкендорф рассказал. Про голод. Про невозможность есть и пить. Про то, как он проходит сквозь стены и людей. Про то, что он видит себя, но никто другой не видит. Про то, что он слышит всё, каждое слово, каждый шорох, но его не слышат. Николай слушал, сидя на коленях на паркете, в рубашке и брюках, без сапог. — Ты сказал, что чувствуешь голод, — перебил он. — Значит, твоё тело существует. Значит, ты можешь есть, просто не можешь взять еду. — Логично, — согласился Бенкендорф. — Но как мне её взять? Николай задумался. Потом встал, подошёл к столу, взял яблоко. Вернулся на то же место. — Открой рот, — сказал он. — Что? — Открой рот, Александр. Я положу яблоко тебе в рот. Если ты можешь чувствовать вкус и глотать, может быть, это сработает. Бенкендорф хотел возразить — это было унизительно, по-детски, совершенно неподобающе. Но голод сводил живот, и он открыл рот. Николай протянул руку с яблоком в пустоту. Рука прошла сквозь. — Я не могу, — сказал он с отчаянием. — Я не знаю, где твой рот… — покраснел Николай. — Я не вижу тебя. Я не чувствую. — Попробуй ещё раз, — сказал Бенкендорф. — Медленно. Николай медленно повёл яблоком по воздуху: слева направо, сверху вниз. И вдруг яблоко остановилось. Оно не упало, не провалилось — оно висело в воздухе, зажатое невидимыми зубами. — Я взял, — сказал Бенкендорф с набитым ртом. — Я держу. Он откусил. Кусок яблока исчез. Хруст раздался в тишине, но Николай не видел, как двигаются челюсти, не видел, как глотает горло. Он видел только надкушенное яблоко, парящее в воздухе. — Ешь, — сказал он. — Ешь, ради бога. Бенкендорф ел. Яблоко уменьшалось, огрызок упал на пол. Потом Николай подал грушу, потом хлеб, потом налил в стакан воды и поднёс к тому месту, где, как он догадывался, были губы графа. Стакан наклонился, вода исчезла — не вылилась, а именно исчезла, будто её выпил невидимый рот. — Получается, — сказал Николай с облегчением. — Ты можешь есть и пить, если кто-то другой тебя кормит. — Унизительно, — ответил смущённо Бенкендорф. — Но лучше, чем умереть с голоду. — Я буду кормить тебя сам, — сказал Николай. — Каждый день. Каждый приём пищи. Никто не узнает. Бенкендорф молчал. Слова застревали в горле. Это было за пределами благодарности. — Спасибо, — сказал он наконец. — Николай Павлович. Спасибо. — Не благодари, — ответил император. — Ты нужен мне живым. Он помолчал и добавил тише: — Ты нужен мне. Не для службы. Для меня. Просто для меня. Бенкендорф закрыл глаза. В спальне было темно, и он был невидим, и никто не видел его лица. Но если бы кто-то увидел — он бы понял, что начальник Третьего отделения, железный граф, шеф жандармов, плачет.

***

Дни тянулись медленно. Бенкендорф привыкал к своему новому состоянию. Он научился определять, через какие предметы он может пройти, а через какие нет. Сквозь дерево и камень он проходил легко. Сквозь металл с трудом, с усилием, будто продирался сквозь густую смолу. Сквозь живых людей легко, но каждый раз, когда он проходил сквозь кого-то, человек вздрагивал и озирался, будто чувствуя холод. Он научился говорить так, чтобы его слышали, для этого нужно было сосредоточиться, направить голос в нужную точку. Он научился двигаться бесшумно, хотя его шагов всё равно никто не слышал. Он научился не проваливаться сквозь лестницы, для этого нужно было думать о том, что ступенька существует, что она твердая, что она должна его держать. Мысль управляла его состоянием. Он заметил это на третий день: если он думал «я не могу пройти сквозь эту стену», то не мог. Если думал «я пройду» — проходил. Его невидимость и бесплотность подчинялись воле. Страх мешал. Уверенность помогала. — Ты становишься сильнее, — заметил Николай на пятый день, когда Бенкендорф сумел удержать перо и написать несколько слов на бумаге. — Ты учишься. — Я учусь быть призраком, — мрачно ответил граф. — Не знаю, радоваться этому или ужасаться… Они проводили вместе всё время. Днём Николай работал в кабинете, а Бенкендорф стоял рядом — невидимый советник, подающий идеи шёпотом. Министры и генералы удивлялись, откуда Император берёт такие точные сведения о состоянии дел в губерниях. Они не знали, что за спиной у Николая стоит тень, которая знает всё. — Скажи им, чтобы проверили хлебные запасы в Симбирской губернии, — шептал Бенкендорф. — Я видел донесение три дня назад. Там неурожай. — Откуда ты видел донесение? — шепотом же отвечал Николай. — Я хожу по Третьему отделению. Меня никто не видит. Я читаю все бумаги… Николай улыбался краем губ, незаметно для посторонних. Ему нравилось, что Бенкендорф продолжает работать. Ему нравилось, что граф не сдаётся. Ему нравилось, что они теперь — секрет вдвоём. На десятый день случилось то, чего Бенкендорф боялся больше всего. Он проснулся, если это можно было назвать сном, потому что он не мог лечь и не мог закрыть глаза по-настоящему, он просто погружался в полусознательное состояние, стоя в углу спальни и понял, что не видит своих рук. Он поднёс ладонь к лицу. Ничего. Он пошевелил пальцами — он чувствовал, что шевелит, но не видел. — Нет, — сказал он. — Нет, только не это… Он посмотрел на ноги. Ног не было. Он провёл рукой по лицу, рука чувствовала щетину, нос, губы. Но глаза не видели ничего. — Я исчезаю, — прошептал он. — Я перестаю быть… Он попробовал пройти сквозь стену — прошёл. Попробовал взять со стола книгу — не смог. Руки проходили сквозь предметы, как сквозь дым. Он не мог ничего удержать. Он позвал Николая. Голос был, но слабый. — Николай Павлович! — крикнул он. — Я здесь! Но Император не слышал. Император спал в соседней комнате — Бенкендорф прошёл сквозь стену и увидел его, лежащего в постели, с растрёпанными волосами, с открытым ртом — беззащитного, уставшего. Бенкендорф стоял над ним и кричал, а Николай не просыпался. — Я здесь! — кричал граф в самое ухо. — Проснитесь! Я исчезаю! Николай вздохнул во сне, повернулся на другой бок и затих. Бенкендорф опустился на пол, он всё ещё чувствовал паркет под ногами, и закрыл глаза. Он не видел своих рук. Он не слышал своего дыхания. Он не знал, существует ли он ещё. — Господи, — прошептал он. — Если ты есть — сделай так, чтобы я не исчез. Не сейчас. Не навсегда… Он сидел так долго. Час, два, три. Солнце вставало за окнами. Николай проснулся, потянулся, встал. Бенкендорф видел его — видел каждое движение. Но Николай его не видел и не слышал. — Александр? — позвал Император, накидывая халат. — Ты здесь? Бенкендорф открыл рот, чтобы ответить, но не смог издать ни звука. — Александр! — голос Николая стал тревожным. — Ответь мне! Тишина. Николай обошёл спальню, заглянул в углы, провёл руками по воздуху. Ничего. Пустота. — Он ушёл, — сказал он сам себе. — Или… исчез… Он побледнел. Бенкендорф видел, как побелело лицо Императора, как задрожали его руки, как расширились глаза. — Нет, — сказал Николай шёпотом. — Нет… Он выбежал из спальни. А Бенкендорф стоял посреди Императорской спальни и смотрел, как рушится мир. Он не мог ни говорить, ни двигать предметами, ни даже пройти сквозь стену так, чтобы это заметили. Он был абсолютно невидим. Абсолютно неслышим. Абсолютно бесплотен. — Я умер, — подумал он. — Я действительно умер…

***

Николай заперся в кабинете. Он не хотел никого видеть. Он отменил все встречи, отложил все доклады, отослал адъютантов. Он сидел в кресле, сжимая подлокотники, и смотрел в одну точку. — Его нет, — бормотал он. — Его больше нет. Он исчез. Я остался один. Страх поднимался изнутри. Николай Павлович боялся. Боялся темноты. Боялся пустоты. Боялся того, что его преследует нечто — нечто, чего он не видит и не слышит, но что может быть рядом… — Это нечистая сила, — сказал он вслух. — Это бес. Или призрак. Или… Александр, который стал призраком… Он встал, подошёл к двери, запер её на засов. Потом отошёл к окну, задёрнул шторы. В кабинете стало темно — только свечи горели на столе. — Я не боюсь, — сказал он себе. — Я Император. Я ничего не боюсь. Но он боялся. Он боялся, что из темноты на него посмотрит невидимое лицо. Он боялся, что невидимая рука коснётся его плеча. Он боялся, что он сходит с ума — или уже сошёл. Он сел в кресло, поджал ноги, обхватил себя руками. Взрослый мужчина, отец большого семейства, властелин огромной империи — сидел, как испуганный ребёнок, и ждал. А Бенкендорф стоял рядом. Он видел Николая. Он видел, как тот дрожит. Он видел, как Император оглядывается по сторонам, будто ожидая нападения. Он видел страх в глазах человека, которого никогда не видел испуганным. — Я здесь, — попытался сказать Бенкендорф. — Я здесь, Коля. Не бойся… Но Николай не слышал. Граф подошёл ближе. Протянул руку, и она прошла сквозь плечо Императора. Николай вздрогнул, поёжился, оглянулся. — Кто здесь? — спросил он хрипло. — Кто?.. Бенкендорф попытался снова. Сосредоточился. Вспомнил, как учился удерживать предметы — через усилие, через боль, через концентрацию. Он напряг всё своё существо, каждую частицу того, что осталось от него, и прошептал: — Коля. Это я… Николай поднял голову. Взгляд его метался по комнате, он не знал, куда смотреть. — Александр? — спросил он. — Ты здесь? — Здесь, — едва слышно ответил Бенкендорф. — Я здесь. Я не исчез. Я просто… перестал себя видеть. И слышать себя. Но я есть… Николай вскочил. Он слышал — едва-едва, как шёпот ветра, но слышал. — Где ты? — крикнул он. — Скажи, где ты! — Перед тобой, — сказал Бенкендорф. — В двух шагах. Николай шагнул вперёд. Его руки взметнулись, пытаясь нащупать невидимое тело — но прошли сквозь. — Я не могу тебя коснуться, — сказал он с отчаянием. — Я не могу тебя увидеть. Я только слышу едва! — Это всё, что осталось, — ответил Бенкендорф. — Но я не ушёл. Я с тобой. Я всегда буду с тобой, даже если ты перестанешь меня слышать. Николай задрожал: — Не уходи, — прошептал Николай. — Не оставляй меня одного. Я не выдержу один. — Я не уйду, — ответил Бенкендорф. — Я здесь. Навсегда. Он остался напротив Императора — невидимый, почти невесомый, почти призрак — и положил руки ему на плечи. Николай не почувствовал прикосновения. Но вдруг перестал дрожать. Он не знал почему. Он просто почувствовал, что страх отступает. Что он не один. Что кто-то рядом — невидимый, неслышимый, но любящий. — Ты здесь, — сказал Николай, уже спокойнее. — Я знаю, что ты здесь. — Здесь, — повторил Бенкендорф. — И никуда не уйду.

***

Поиски мага начались в тот же день, когда Бенкендорф впервые прошёл сквозь стену. Николай действовал с той стремительностью, которая отличала его от всех прочих монархов Европы. Он не терпел медлительности, не выносил проволочек, презирал тягомотину. Когда речь шла о жизни и смерти, а сейчас речь шла именно о жизни его ближайшего друга, Император становился подобен сжатой пружине. В десять утра он вызвал начальника штаба Корпуса жандармов генерала Дубельта. Дубельт вошёл в кабинет и замер, не понимая, почему Император смотрит в пустой угол, а не на него. — Ваше Величество, — начал он, — Вы вызывали? — Да, — сказал Николай, не отрывая взгляда от того места, где, как он знал, стоял Бенкендорф. — Я даю вам чрезвычайное поручение. Найти человека. Дубельт вытянулся. — Слушаюсь, Ваше Величество. Приметы? — Маг. Шарлатан. Лжепророк. — Николай перечислял слова с отвращением. — Называл себя магистр Элизиус фон Штерн. Настоящее имя, вероятно, русское. Родом из Пскова или окрестностей. Носит чёрный плащ. В Петербурге был три дня назад. Выпровожен за Московскую заставу. Дубельт достал записную книжку и начал писать. Перо скрипело по бумаге. В кабинете было тихо — только этот скрип и мерное дыхание Императора. — Что сделал этот человек? — осторожно спросил Дубельт. Николай помолчал. Он не мог сказать правду. Он не мог объяснить, что начальник Третьего отделения стал невидимым и бесплотным по вине этого проходимца. Это значило бы признать существование магии, а признавать такое перед подчинённым было нельзя. — Оскорбил особу Императора, — сказал Николай холодно. — Угрожал. Проклинал. Этого достаточно. Дубельт поклонился. Этого действительно было достаточно. В Российской империи не было преступления страшнее, чем оскорбление Императора. — Найти в течение недели, — добавил Николай. — Живым. Невредимым. Доставить в Петербург лично ко мне. — Слушаюсь. Дубельт вышел. Дверь закрылась. Николай остался один — один с пустотой. — Ты слышал? — спросил он негромко. — Слышал, — ответил голос из угла. Слабый, далёкий, будто говорили из-за толстой стены. Бенкендорф стоял у окна, но Николай слышал его отовсюду и ниоткуда. — Найдут, — сказал император. — Обязательно найдут. — Найдут, — эхом отозвался Бенкендорф. Никто из них не верил в то, что говорил. Неделя превратилась в две. Две — в три. Дубельт работал как одержимый. Жандармы перетряхнули пол-Пскова, допросили всех, кто когда-либо видел человека в чёрном плаще, изъяли записи на заставах, проверили трактиры и постоялые дворы. Информация поступала со всех концов губернии: «видели», «говорили», «вроде бы он в Ригу уехал», «нет, в Новгород», «а мне сказывали, он в Ярославль подался». Каждый день Дубельт присылал в Зимний курьера с донесением. Каждый день Николай вскрывал пакет дрожащими пальцами и каждый день откладывал его с каменным лицом. — Не нашли, — говорил он вечером, когда оставался один с Бенкендорфом. — Ищут, — отвечал граф. — Ищут плохо. — Они делают всё возможное. — Возможного недостаточно. Бенкендорф молчал. Он знал, что Николай прав. Император привык получать то, что хочет. Он не умел ждать. Он не умел проигрывать. А сейчас он проигрывал — каждую минуту, каждый час, каждый день, проведённый в поисках исчезнувшего мага. Но страшнее было другое. Бенкендорф угасал. Это началось незаметно. На пятнадцатый день он понял, что не может пройти сквозь стену так же легко, как раньше. Раньше он делал это усилием воли — думал «я пройду», и проходил. Теперь же стены стали плотнее. Он натыкался на них. Чтобы пройти сквозь камень, нужно было собрать всю свою волю в кулак, сконцентрироваться до боли в висках и только тогда, с трудом он перетекал на другую сторону. — Что с тобой? — спросил Николай, когда Бенкендорф рассказал ему об этом. — Я слабею, — просто ответил граф. — Моя связь с этим миром истончается. Скоро я, наверное, не смогу даже говорить… Николай побледнел. — Нет, — сказал он. — Нет, Александр. Ты не имеешь права слабеть. Держись. Мы найдём мага. Мы всё исправим. — Я держусь, — ответил Бенкендорф. — Но я не знаю, как долго смогу. На двадцатый день Бенкендорф попытался подать знак. Он придумал это сам, ночью, когда стоял в углу спальни и слушал, как дышит во сне Николай. Если он не может говорить, а голос его с каждым днём становился тише, он попробует писать. Утром, когда Николай проснулся и позвал его, Бенкендорф подошёл к столу, взял перо — с огромным трудом, потому что пальцы проходили сквозь деревянную ручку, и только невероятным усилием воли он удерживал её — и написал на листе бумаги одно слово:

«Жив»

Николай, увидевший, как перо само собой поднялось в воздух и начало выводить буквы, замер. Он смотрел на бумагу, на возникающие из ниоткуда чернильные линии, и не верил своим глазам. — Ты пишешь? — спросил он шёпотом. Бенкендорф хотел ответить, но голос не слушался. Вместо этого он написал:

«Голос слабеет. Писать могу. Пока могу».

Николай прочитал, лицо его исказилось. Он подошёл к тому месту, где, как он догадывался, стоял Бенкендорф, протянул руку. Рука прошла сквозь пустоту. — Пиши, — сказал он. — Пиши всё, что хочешь сказать. Я буду читать… Но писать было трудно. Очень трудно. Каждая буква стоила Бенкендорфу напряжения. Он чувствовал, как силы утекают сквозь пальцы, как тает концентрация, как мир вокруг становится зыбким и ненадёжным. Он написал:

«Найди мага. Пожалуйста».

Николай прочитал и кивнул. Кивнул пустоте. Кивнул тому, кого не видел и не мог обнять. — Найду, — сказал он. — Клянусь. На двадцать пятый день писать стало невозможно. Бенкендорф брал перо и оно падало. Он пытался оставить след пальцем на запотевшем стекле, палец проходил сквозь стекло, не оставляя ни царапины. Он пытался двигать предметы, но предметы оставались неподвижными. Он попробовал говорить. Из горла вырвался хрип, слабый, едва слышный, похожий на скрип половицы. — Коля, — прошептал он. — Я здесь… Николай не услышал. Он сидел за столом, читал очередное донесение Дубельта: очередное пустое донесение, в котором не было ни слова о маге и не поднимал головы. — Я здесь, — повторил Бенкендорф громче. — Я рядом. Я стою перед тобой… Николай перевернул страницу. Ничего. Бенкендорф отчаялся. Он подошёл к Императору вплотную так, что их лица разделяли какие-то вершки и закричал: — Я здесь! Услышь меня! Николай вздрогнул. Ему показалось, что сквозняк прошелестел по кабинету. Он поднял голову, огляделся и снова опустил глаза в бумаги. Бенкендорф отвернулся. Он не мог плакать, слёзы не шли из невидимых глаз, или шли, но никто их не видел. Он просто стоял посреди кабинета, чувствуя, как мир уходит из-под ног — не в переносном, а в самом прямом смысле. Пол под ним стал зыбким. Он проваливался в него по щиколотку, потом по колено. Приходилось постоянно двигаться, чтобы не уйти в паркет с головой. — Я исчезаю, — сказал он пустоте. — По кусочкам. По буквам. По словам. Скоро от меня останется только воспоминание…

***

Николай не спал третьи сутки. Он метался по кабинету, пил кофе чашку за чашкой, рвал донесения, которые не приносили ничего нового, и проклинал Дубельта, жандармов, себя, этого проклятого мага и весь белый свет. — Где он?! — кричал он на адъютанта, который принёс очередную бумагу. — Где этот колдун?! Вы не можете найти одного человека в моей империи?! Адъютант молчал. Он не знал, что ответить. Он не знал, почему Император так взволнован. Он не знал, что граф Бенкендорф уже три недели не появляется на службе и никто, кроме Императора, этого не замечает, потому что графа никто не видит. — Ваше Величество, — осторожно сказал адъютант, — генерал Дубельт просит отсрочки. Он говорит, что следы ведут в Псковскую губернию, но сам маг… — Что — сам маг? — Исчез. Как сквозь землю провалился. Николай замер. Слова «как сквозь землю провалился» ударили его, как пощёчина. Это же было проклятие. Это было то, что случилось с Бенкендорфом, он провалился сквозь мир, сквозь реальность, сквозь всё, что делает человека человеком. — Ищите, — сказал он тихо. — Ищите, пока земля не разверзлась. Я приказываю! Адъютант вышел. Николай рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Из угла донёсся слабый, едва различимый звук, будто кто-то вздохнул. Николай поднял голову. — Александр? — позвал он. Тишина. — Александр, это ты? Ничего. Николай встал, подошёл к углу, провёл рукой по воздуху. Пустота. Холод. И ничего больше.

***

Мага нашли на тридцать второй день. Он жил в Псковской губернии, в деревне Захарово, в собственной избе на отшибе. Разводил кроликов, торговал травами на базаре и по ночам выл на луну, для острастки соседей, которые и так его боялись. Жандармы нагрянули на рассвете. Элизиум, он же Елизар Захаров, спал на печи, укрывшись овчиной, когда в избу вломились десять человек в синих мундирах. — Вставай, колдун, — сказал ротмистр, командовавший отрядом. — Государь Император требует тебя к ответу. Елизар спросонья не понял, что происходит. Он заморгал, сел на печи, свесил ноги: — За что? — спросил он. — Я ничего не делал. — Ты оскорбил величайшую особу, — сказал ротмистр. — Это государственное преступление. Елизар сначала не понял, а потом побледнел. Он вспомнил тот день у заставы, вспомнил свои крики, вспомнил, как проклинал графа и как вдруг что-то изменилось в воздухе. — Так это… сработало? — спросил он с ужасом и восторгом одновременно.

***

Бенкендорф ждал. Он уже почти не мог двигаться. Он застыл в углу Императорской спальни, как статуя, которую никто не видел. Он не чувствовал своего тела, только слабую пульсацию где-то глубоко внутри, которая говорила ему, что он ещё жив. Он не слышал своих шагов, потому что шагов не было. Он не видел своих рук, потому что руки исчезли. Он не знал, есть ли у него ещё лицо, глаза, рот. Он был просто сознанием, привязанным к одной точке пространства. Иногда он слышал голос Николая. Император приходил в спальню по нескольку раз на дню и звал его. — Александр! Ты здесь? Отзовись! Бенкендорф пытался ответить. Он открывал рот и ничего не выходило. Он напрягал связки, но в ответ была только тишина. Он кричал, но никто не слышал. — Я здесь, — шептал он беззвучно. — Я здесь, Коля. Я рядом. Я никогда не уходил… Но Николай не слышал. Он стоял посреди спальни, смотрел в пустоту и плакал. А потом уходил, к себе в кабинет, к бумагам, к делам, к жизни, которая шла своим чередом, не замечая исчезновения одного человека. А вот мага доставили в Петербург на сороковой день. Его везли в специальной карете, с конвоем, без остановок, только смена лошадей на почтовых станциях. Елизар Захаров за эти сорок дней похудел, оброс бородой и перестал верить в свои силы. Он понял, что натворил. Он понял, что его проклятие — не шутка, не фокус, не балаганное представление, а настоящее, страшное колдовство, которое он сам не умел контролировать. — Я сниму, — бормотал он в карете. — Я сниму проклятие, только не убивайте. Я не хотел. Я не знал, что получится… Его привезли в Зимний Дворец ночью, через чёрный ход, чтобы никто не видел. Привели в небольшую комнату в цокольном этаже, без окон, с голыми каменными стенами и одной свечой на столе. Посадили на стул. Поставили охрану у двери. Ждать пришлось долго. Николай не спал. Он сидел в кабинете и смотрел на дверь, за которой, как ему доложили, находится тот самый маг. Тот, кто проклял его друга. Тот, кто может его спасти. — Привести, — сказал он наконец. Елизара ввели под руки. Он шатался. Потом он упал на колени перед Императором и забормотал: — Ваше Величество, простите, не велите казнить, я не со зла, я не знал, что получится, я не хотел… — Молчать, — сказал Николай. Голос был тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. Елизар замолчал. — Ты проклял моего графа, — сказал Николай, глядя на мага сверху вниз. — Сделал его невидимым. Бесплотным. Почти призраком. Он умирает у меня на глазах, медленно, по кусочкам, каждый день. И только ты можешь это остановить. Елизар поднял голову. Глаза его маленькие, мышиные бегали по сторонам. — Я… не знаю, как, — прошептал он. — Я никогда не снимал проклятий. Я только накладывал. И то — никогда не думал, что они сработают… Николай побелел, потом побагровел. — Что значит: не знаешь как? — То и значит, Ваше Величество. — Елизар заплакал. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и дорожной грязью. — Я не маг. Я шарлатан! Я просто кричал страшные слова и махал руками. Я не знаю никакой магии. Я не умею ничего. Я ничего не могу! Николай медленно подошёл к нему. Наклонился. Взял за подбородок — двумя пальцами, как берут нашкодившего щенка — и заставил смотреть в глаза. — Ты снимешь проклятие, — сказал он. — Или я лично отдам приказ тебя повесить. Медленно. При всём народе. Как последнего мерзавца. — Не могу! — закричал Елизар. — Не умею! Я не колдун! Я балаганный фокусник! Я кроликов развожу! Я не знаю, как это получилось! — Значит, — Николай отпустил его подбородок и выпрямился, — ты должен узнать. У тебя есть три дня. Если за три дня граф Бенкендорф не станет видимым — ты умрёшь. Елизар упал лицом в пол и зарыдал. — Не хочу, — выл он. — Не хочу умирать! Я не виноват. Он сам меня выгнал! Сам оскорбил. Я только ответил. Я не хотел. Я не хотел! Николай смотрел на него, и в глазах императора не было жалости. Только холодная, тяжёлая ярость. — Уведите, — сказал он охране. — В каземат Петропавловской крепости. Пусть посидит и подумает. Елизара подняли и поволокли к двери. Он всё ещё кричал, всё ещё плакал, всё ещё твердил, что он не виноват, что он не хотел, что он не умеет. — Я не сниму! — вдруг заорал он в дверях. — Я не могу снять! И не буду! Пусть он остаётся призраком! Пусть он исчезнет! Он заслужил! Он меня выгнал! Он меня оскорбил! Он назвал меня шарлатаном! Я не буду ему помогать! Дверь захлопнулась. Голос мага стих. Николай остался один. Он стоял посреди кабинета, руки его дрожали. Он слышал каждое слово Елизара. Он видел его злобу, его страх, его отчаяние. — Он не снимет, — прошептал император. — Он не хочет. Он зол. Он мстит. Он повернулся к пустому углу, где, как он знал, должен был быть Бенкендорф. — Александр, — позвал он. — Ты слышал? Тишина. Николай подошёл ближе. Провёл рукой по воздуху. Холод. Пустота. — Александр, ответь мне, пожалуйста. Хотя бы что-нибудь. Скажи, что ты ещё здесь. Тишина. Император опустился и заплакал. Он плакал не от бессилия — он плакал от того, что понял: маг не поможет. Маг отказывается. А Бенкендорф умирает — медленно, беззвучно, невидимо — и никто не может его спасти. В углу, в двух шагах от Императора, стоял Бенкендорф. Он всё слышал. Он видел, как Николай плачет. Он слышал крики мага. Он знал, что надежды больше нет. Он попытался сказать: «Не плачь. Я здесь. Я всегда буду здесь». Но не смог произнести ни звука. Он был почти призраком. И с каждым часом становился всё ближе к той черте, за которой нет возврата.

***

Три дня, отведённые Императором, превратились в пытку для всех троих. Елизар сидел в каземате Петропавловской крепости: сыром, холодном, с каменными стенами, покрытыми зелёной слизью. Ему принесли свечи, чернила, бумагу и приказали: «Вспоминай. Колдуй. Пиши заклинания. Делай что хочешь, но через три дня граф Бенкендорф должен стать видимым». Елизар не спал. Он сидел на деревянных нарах, перебирал в памяти все свои фокусы, все шарлатанские приёмы, все слова, которые когда-либо произносил для устрашения публики. Он рисовал на бумаге пентаграммы, которые видел в дешёвых книжках. Он бормотал заклинания на латыни, которую учил в семинарии двадцать лет назад. Он жёг крапиву над свечой. Ничего не происходило. — Я не маг, — бормотал он в отчаянии. — Я никогда не был магом! Или был? — он хватал голову руками. — То проклятие вышло случайно. Случайно! Понимаете? Он бился головой о стену, царапал ногтями известку, выл. Страх смерти делал его безумным. Он видел виселицу, верёвку, петлю, тёмный люк под ногами. Он видел глаза Императора — холодные, голубые, неумолимые. — Я сниму, — шептал он. — Я должен снять. Но как? Как?.. А в Зимнем Дворце, в императорской спальне, умирал Бенкендорф. Он уже почти ничего не чувствовал. Сознание напоминало свечу, от которой остался один огонёк, крошечный, трепещущий, готовый погаснуть от малейшего дуновения. Он не видел своего тела и не знал, есть ли оно ещё. Он не слышал своих мыслей, они приходили откуда-то издалека, будто чужие. Он не помнил, как выглядит его лицо. Он помнил только одно: Николая. — Коля, — пытался сказать он. — Коля, я здесь… Но звука не было. Не было даже беззвучного шевеления губ, потому что губ, возможно, уже не существовало. Иногда он чувствовал, что кто-то проходит сквозь него. Это был Николай. Император метался по спальне, звал его, плакал, стучал кулаками в стены. Бенкендорф чувствовал, как тело Императора, живое, горячее, настоящее, проходит сквозь его призрачную плоть, и от этого ему становилось ещё страшнее. — Я рядом, — шептал он беззвучно. — Я всегда рядом. Даже когда ты не чувствуешь… Николай не чувствовал. Он сел на пол посреди спальни, обхватил колени руками и замер. Так он просидел несколько часов — не двигаясь, не говоря ни слова, просто глядя в одну точку. На него было страшно смотреть. Император, который никогда не сдавался, сдался. — Если ты уйдёшь, — сказал он в пустоту, — я не знаю, как мне жить дальше… Тишина. — Ты слышишь меня, Александр? Я не справлюсь без тебя. Не справлюсь… Тишина. Николай закрыл глаза. На третьи сутки Николай пришёл в каземат. Он спустился в подземелье крепости сам — без охраны, без адъютантов, без флигель-адъютантов. В руке он держал свечу. Лицо было серым, как стены, глаза провалились, щёки ввалились, он не ел и не спал всё это время. Елизар сидел в углу, обняв колени. Он не поднялся, когда Император вошёл. Ему было всё равно. Он устал бояться. — Время вышло, — сказал Николай. — Я знаю, — ответил Елизар. — Я не смог. Николай подошёл к нему вплотную. Свеча дрожала в его руке, отбрасывая чудовищные тени на стены. — Ты умрёшь, — сказал Император. — Я обещал. И я держу обещания. — Убейте, — сказал Елизар устало. — Всё равно я не маг. Я никогда им не был. То проклятие — случайность. Чудо. Или бесовское наваждение. Не знаю. Но я не могу его снять. Потому что не знаю, как наложил… Николай замер. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, он не умел жалеть врагов. Но что-то похожее. Разочарование. — Значит, ничто не может его спасти, — сказал он тихо. — Никто. — Никто, — подтвердил Елизар. Николай повернулся к двери. Сделал шаг. Остановился. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — а ведь он был прав. Ты шарлатан. Я поверил в чудо, а чуда нет. Есть только смерть и пустота. Он вышел. Дверь захлопнулась. Елизар остался один. И вдруг он почувствовал — внутри него, где-то глубоко, в самом нутре, зажглось что-то тёплое. Что-то, чего он никогда не чувствовал раньше. Какая-то сила. Какая-то… магия. — Не может быть, — прошептал он. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Бенкендорфа, надменное, усталое, с тяжёлым взглядом. Елизар вдруг понял, что видит его не как врага. Он видит человека. Человека, который боится. Который исчезает. Заслужил ли он на самом деле это проклятие? — Нет, — сказал Елизар вслух. — Не заслужил. Никто не заслуживает такого… Он встал. Ноги не дрожали. Руки не тряслись. Он вдруг стал спокойным — абсолютно спокойным, как будто в него вселился кто-то другой. — Я сниму, — сказал он. — Я вспомнил. Он не пошёл к Императору — он побежал. Стражники у входа загородили дорогу, но Елизар закричал таким голосом, что они расступились: — Я знаю, как снять проклятие! Ведите меня к Императору! Быстро! Его привели в Зимний Дворец. Николай сидел в спальне, там же, где провёл последние три дня, на полу, в одной рубашке, с опухшими от слёз глазами. Увидев мага, он не встал. — Зачем пришёл? — спросил он безжизненно. — Я сниму проклятие, — сказал Елизар. — Я вспомнил. Я знаю, что делать. Николай поднял голову. В глазах его вспыхнула надежда, такая яркая, такая болезненная, что Елизар отвернулся. — Где он? — спросил маг. — Где граф? — Здесь, — сказал Николай, обводя рукой спальню. — Он здесь. Где-то здесь. Я не знаю точно. Я не вижу его. Не слышу. Не чувствую. Елизар закрыл глаза. Он вытянул руки перед собой и начал медленно поворачиваться. Он чувствовал, где-то в этой комнате есть пустота. Не та пустота, которая бывает в углах и за шкафами, а живая пустота — тёплая, дышащая, почти разумная. — Он в углу, — сказал Елизар, открывая глаза. — За креслом. Николай вскочил. Подбежал к креслу, протянул руку, она прошла сквозь холод. — Александр? — позвал он. — Ты здесь?.. Маг подошёл. Он смотрел на пустоту и видел то, чего не видел Император: слабое свечение, едва различимый силуэт человеческой фигуры. — Он здесь, — подтвердил Елизар. — Но он почти ушёл. Осталось совсем немного. Если не успеть сегодня, он исчезнет навсегда. — Делай, — приказал Николай. — Делай что угодно, но спаси его. Елизар начал. Он не знал, откуда в нём взялись эти слова. Они приходили сами тягучие, похожие на шёпот. Он не понимал их значения, но чувствовал, что они правильные. Он водил руками в воздухе, руки оставляли за собой следы — тонкие, как паутина. Он бормотал, пел, кричал, а стены спальни гудели в ответ. Николай стоял в стороне и смотрел. Он не верил своим глазам, но он видел. Воздух в углу начал сгущаться. Из пустоты проступало что-то — сначала едва заметная дымка, потом полупрозрачная тень, потом… — Не получается, — сказал Елизар, опуская руки. — Я не могу его удержать. Он уходит. Слишком далеко зашёл. — Что значит — не можешь?! — закричал Николай. — Ты этом виноват! Возвращай! — Я делаю всё, что могу, — ответил Елизар. — Но он почти призрак. Он уже переступил черту. Я тяну его обратно, но он сопротивляется. Не сознательно — он просто… — руки дрогнули, — привык к небытию. Ему там легче. Николай подошёл к тому месту, где мерцала полупрозрачная тень. — Александр, — сказал он тихо. — Александр, вернись. Я прошу тебя. Я приказываю тебе, как Император, вернись. Ты нужен мне. Ты нужен России. Ты нужен… мне. Тень вздрогнула. — Слышит, — прошептал Елизар. — Говорите ещё. Говорите что угодно. Он слышит Вас… — Александр, — продолжал Николай, — помнишь, как мы впервые встретились? Ты был молодой, горячий, с саблей наперевес. Ты тогда сказал мне: «Ваше Высочество, Вы слишком рисковали». А я ответил: «Зато красиво». Ты засмеялся. Я запомнил твой смех. Тень стала плотнее. Николай видел, сквозь слёзы, сквозь дымку, как проступают очертания плеч, головы, рук. — Ты не имеешь права умирать, — сказал он. — Я не отпускаю тебя. Слышишь? Я, Николай Павлович, Император Всероссийский, запрещаю тебе умирать. Это приказ. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть… Но Бенкендорфу было больно. Он чувствовал, как его тянут обратно — из тишины, из покоя. Там, куда он почти ушёл, было хорошо. Не было страха. Не было боли. Не было этой вечной усталости, которая тянула его к земле все последние годы. Здесь, в мире живых, было больно. Он чувствовал каждую клетку своего возвращающегося тела — они вспыхивали одна за другой. Он кричал, но звука не было. Он корчился, но никто не видел. Только маг видел и маг помогал, шептал какие-то слова. — Терпи, — сказал Елизар. — Терпи, граф. Сейчас будет ещё больнее. Но потом станет легче. Я обещаю. Бенкендорф открыл рот и в первый раз за много дней из его горла вырвался звук. Не крик — хрип. Николай услышал. — Александр! — закричал он. — Ты здесь! Ты говоришь! — Я… — прохрипел Бенкендорф. — Я… здесь… И вдруг его тело — его настоящее, плотное, тяжёлое тело — рухнуло на пол. Он стал видимым. Он лежал на паркете, бледный, худой, с запавшими глазами и седыми волосами — седины прибавилось за эти месяцы лет на десять. Николай бросился к нему. Схватил за плечи — и нащупал! Плечи были твёрдыми, живыми, горячими. — Ты вернулся, — сказал император, обнимая графа. — Ты вернулся, ты живой, ты здесь! Бенкендорф лежал, не в силах пошевелиться. Его тело не слушалось. Каждый мускул болел, каждая кость ныла, будто его перемололи. Но он чувствовал. Он чувствовал руки Николая. Он чувствовал тепло. Он чувствовал жизнь. — Живой, — прошептал он. — Кажется… живой…

***

Они не отпускали друг друга всю ночь. Николай уложил Бенкендорфа на свою кровать, Императорскую, огромную, с шёлковыми простынями и пуховыми подушками. Сам сел рядом, держал его за руку и не отводил глаз. Боялся, что если отвернётся — граф снова исчезнет. Бенкендорф спал тяжело, с хрипом, с судорогами. Ему снились кошмары. Ему снилось, что он снова проваливается сквозь пол, что он кричит и никто не слышит, что он пытается коснуться Николая и рука проходит насквозь. Он просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух, искал глазами Императора и находил. Николай сидел рядом, смотрел на него, гладил по голове, как самого дорогого человека. — Всё хорошо, mon cher, — говорил он. — Я здесь. Ты здесь. Мы вместе… — Я боялся, — шептал Бенкендорф. — Я так боялся, что не вернусь… — Вернулся. Справился. Ты сильный. — Не сильный. Просто… ты не отпустил… Николай улыбнулся, впервые за долгое время. Улыбка была усталой, но настоящей. — Я и не отпущу, — сказал он. — Никогда. Утром пришёл Елизар. Он стоял в дверях спальни, мял в руках свою шляпу и смотрел в пол. Он не спал всю ночь, после снятия проклятия его трясло. Он не мог стоять на ногах. Колдовство выжгло его изнутри, оставив пустым и слабым, как выжатый лимон. Колдовство забирает что-то взамен. За эту ночь он понял, что не совсем шарлатан… Вернее, он знал это уже давно. Но силы не всегда проявлялись. Но что-то в нем всё-таки есть и было до. Но нужно учиться это использовать и контролировать… Дабы избежать таких ошибок. — Ваше Величество, — сказал он, — я пришёл проститься. И… сказать то, что хотел сказать тогда, когда меня не пустили… Николай поднял голову. Он всё ещё сидел на кровати, рядом со спящим Бенкендорфом. — Говори. Елизар переступил с ноги на ногу. — Я хотел сказать Императору… сказать Вам, Ваше Величество, что Россию ждёт беда. Не сейчас — через много лет. Но она придёт. Я видел это — не магией, не колдовством, а просто… чутьём. Я много ездил по стране. Я видел, как живут люди. Я видел их глаза... Николай молчал. — Они не любят Вас, Ваше Величество, — сказал Елизар прямо. — Они боятся. А страх не вечен. Когда-нибудь он закончится. И тогда — будет бунт. Страшный, кровавый, который сметёт всё. Дворцы, Империю, династию. Я хотел предупредить. Хотел сказать: будьте милосерднее. Отпустите вожжи. Дайте людям воздух. Иначе — задохнутся все... Николай побледнел. Он хотел приказать арестовать наглеца, крикнуть, позвать стражу, но не смог. Потому что в словах была правда. Та самая правда, которую он чувствовал, но боялся признать. — Ты поэтому пришёл? — спросил он тихо. — Поэтому требовал аудиенции? — Поэтому, — кивнул Елизар. — Я не маг. Я просто человек, который умеет смотреть и видеть. То проклятие… я до сих пор не понимаю, как оно вышло. Наверное, Бог услышал мои слова. Или чёрт. Не знаю. Но я не хотел зла графу. Я хотел добра России... Николай молчал долго. Потом встал, подошёл к Елизару и протянул руку. — Спасибо, — сказал он. — За то, что вернул его. И за предупреждение. Я подумаю над твоими словами. Елизар пожал императорскую руку — у него перехватило дыхание. Он никогда не думал, что доживёт до такого. — А меня… — начал он. — Меня казнят? Николай усмехнулся. — Нет. Я дарю тебе жизнь. Но чтобы духу твоего не было в Петербурге. И чтобы ты больше никогда не проклинал моих подданных. Понял? — Понял, Ваше Величество. — Елизар поклонился. — Я уеду. В Псков. Вы не услышите больше обо мне, клянусь. — Ступай. Елизар вышел. Дверь за ним закрылась. Николай вернулся к кровати и посмотрел на Бенкендорфа. Тот спал, теперь спокойно, без судорог, без хрипов. Лицо было измождённым, но мирным. Император сел рядом, взял его за руку и поцеловал пальцы — один за другим. — Спи, — сказал он тихо. — Спи, мой почти призрак. Ты вернулся. И теперь я тебя никуда не отпущу...

***

Бенкендорф очнулся через два дня. Он открыл глаза и увидел знакомый потолок Императорской спальни. Увидел солнце в окнах, редкое петербургское солнце, золотое и чистое. Увидел Николая, который сидел в кресле у кровати и читал бумаги. — Ваше Величество... — сказал он хрипло. Николай поднял голову. Увидел открытые глаза Бенкендорфа и выронил бумаги. — Александр, — сказал он. — Ты проснулся. Наконец-то! Он подошёл к кровати, сел на край, провёл рукой по щеке графа. Щека была тёплой, живой, настоящей. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Как будто меня переехала карета, — честно ответил Бенкендорф, губы дрогнули. — А потом ещё одна. И ещё... — Ты почти месяц был призраком, — сказал Николай. — Тело отвыкло быть телом. Нужно время. — Сколько? — Не знаю. Но я никуда не тороплюсь. И ты не торопись. Бенкендорф попытался приподняться и не смог. Руки не слушались. Ноги были ватными. Он упал обратно на подушки и выругался — тихо, по-немецки, что было верным признаком сильного расстройства. — Не могу даже сесть, — сказал он. — Я стал беспомощным... — Ты стал живым, — поправил Николай. — А жить — это учиться заново. Каждое утро. Каждый день. Я помогу. Бенкендорф посмотрел на него долгим взглядом. В глазах графа было что-то новое — не благодарность, не усталость, а что-то другое. Мягкое. Тёплое. То, что он никогда не позволял себе показывать. — Спасибо, — сказал он просто. — За всё. — Не за что, — ответил Николай. — Ты бы сделал то же для меня. — Сделал бы, — согласился Бенкендорф. — Но ты бы не позволил. Ты — Император. — А ты — мой друг. И это важнее. Они помолчали. Солнце поднималось выше, золотило стены, играло на хрустале люстры. За окном шумел Петербург — огромный, равнодушный, прекрасный. А здесь, в маленькой комнате, было тихо и тепло, как в раю. — Знаешь, — сказал Бенкендорф, — а ведь я привык быть невидимым... Николай удивился. — Привык? — Да. К тому, что меня никто не видит. К тому, что я могу просто быть рядом и ничего не значить. Это было, знаешь, освобождение... — Теперь ты снова видим, — сказал Николай. — Снова граф Бенкендорф, начальник Третьего отделения, гроза заговорщиков и бунтовщиков. Ты снова значишь слишком много. Бенкендорф вздохнул. — Это тяжело, — признался он. — Быть значимым... Николай взял его за руку. — Ты всегда можешь исчезнуть, — сказал он. — Для всех, кроме меня. Я всегда буду тебя видеть. Даже когда ты невидим. Даже когда ты призрак. Даже когда ты просто пустота... Бенкендорф сжал его руку в ответ. Силы почти не было, но он сжал. Потому что это было важно. Потому что это было единственное, что имело значение. — Я остаюсь, — сказал он. — Видимый. Невидимый. Живой. Мёртвый. Всё равно. Я остаюсь с тобой… Николай наклонился и поцеловал его в лоб — легко, как целуют спящего ребёнка. — Спи, — сказал он. — Завтра начнётся новая жизнь. — А сегодня? — спросил Бенкендорф, закрывая глаза. — Сегодня — просто будь... Но Николай не забыл слов мага. Он стал чуть мягче, чуть уступчивее, но империю не спас. Проклятие, наложенное не колдовством, а самой историей, оказалось сильнее… Но это уже, впрочем, совсем другая история…