Перроту не понравилось.

Клоун делает ещё один шаг. Перрота колотит мелкая, нервная дрожь, распушившиеся перья визуально увеличивают облик, но попытка устрашения не действует на стремительно сокращающего дистанцию убийцу. Перрот улавливает от Пирса физически исходящие волны безмерного раздражения. Как прерывисто дышит он, как морщится и волей-неволей опускает глаза на сочащийся "поцарапанный" бок, кровь Перрота сейчас стекала с незеритового меча в руках пвпшера. Этот попугай упорхнул, не позволив клыкам сомкнуться и пробить насквозь мягкость птичьей тушки. — А знаешь, что? - неспешными шагами, он сокращает дистанцию которую Перрот пытался создать. В его глазах отражается потрёпанная, растерянная птичка. Волочащая по полу крылья, неспособная взлететь, судьба её не более, чем стать пищей для охотника. Клоун с изумлением подмечает, что Перрот не двигается с места. Неужели настолько силён его страх? Уж личико действительно красиво, каким бы мертвенно-бледным не была его мягкая, сияющая кожа. Он склоняется над каменно-напряжённом лицом своей неудачливой жертвы, запах птичьего страха смешивается с кровью. — Беги, — угрожающая низость голоса пробирает Перрота до мозга костей. — Или улетай, как тебе привычней, а, пташка? Ну же, — он легко толкает парня свободной рукой в грудь, будто подначивая того поскорее уносить ноги. — Я ведь охотник, не так ли? Это в моей природе — охотится на улепётывающую в ужасе дичь. Так давай. На какое-то мгновение Перрот теряется. Он был настроен на продолжение настоящей битвы. Был уверен: его реакция не подведёт, он способен противостоять этому животному в человеческой шкуре. Потому предложение побега воспринимается им как нечто противоестественное. Перрот делает шаг назад, но так и замирает. А сможет ли он убежать? Перрот замер на месте, не убегая. — Какая глупость, — выплёвывает Пирс, закатывая глаза которые и не видны под маской. Перрот, вроде как, был умён, а вёл себя так, словно в черепной коробке его плавали куриные мозги. Потому он с лёгкостью пресекает очередной бездумный удар алмазного меча, перехватывает и стискивает тонкое запястье до пугающего хруста костей, после чего слышится как один меч падает на землю, а затем и второй, с глухим стуком и лязгом. — Следовало воспользоваться своим умом, — его пальцы, мгновенно смыкаются на шее Перрота. Он отпускает его запястье, позволяя вцепиться в его конечность обеими руками. Жалкие попытки оттолкнуть, ослабить хват на шее искренне веселят этого клоуна. Чем дольше и яростнее трепыхается добыча, тем интереснее и увлекательнее становится охота. Без особых усилий Пирс поднимает Перрота вверх, держа его птичью тушку лишь за одну шею. Тут же получает несколько остервенелых ударов колен в грудь и живот, но в таком уязвимом положении попугай не в силах «по-настоящему» атаковать в ответ. Рефлекторно он хватается за запястье Пирса и тянет от себя, когда железный хват на шее лишь усиливается. Крепкие, сильные пальцы давят Перроту под самой глоткой, вынуждая того захрипеть и закашляться и сминая ткань элемента одежды. Его мучителю доставляет удовольствие то, каким беспомощным и жалким выглядит он. Пальцы клоуна ничем не отличаются от капкана зубов. Неконтролируемая дрожь охватывает тело искателя приключений, его глаза закатываются, накатывающая на сознание темнота с секунды на секунду грозит утянуть его в недосягаемые глубины. Именно в этот переходный момент Пирс вдруг разжимает ладонь: тело Перрота падает на пол подобно тряпичной кукле. Он больно ударяется коленями и плечом, едва затянувшаяся рана на боку начинает хлестать кровью с новой силой. Его мутит, нервные судороги пронизывают низ живота. Лающе закашливается, а потому упускает тот миг, когда Пирс опускается рядом с ним на колени. Немой вопрос читается в распахнувшихся глазах, стоит только крепкой чужой хватке сковать его затылок. Клоун наматывает зелёные пряди на пальцы и дёргает, заставляя Перрота приподнять опущенный подбородок. В дымке рассеянного сознания он неожиданно чувствует, как кожи щёк касается нечто тёплое и влажное. С трудом концентрирует внимание и тут же стремится одёрнуть лицо, только вот предупредительная хватка на голове не позволяет ему так просто отстраниться. Маска клоуна была приподнята оголяя нижнюю часть лица. — Теперь смерть не кажется тебе нечто ужасным? — голос Пирса звучит глухо и пугающе низко. Он усмехается. Повторяет из раза в раз, не позволяя отстраниться, он треплет попугая за волосы, так что несколько перьев, выпавших от испытанного стресса, разлетаются от них на какое то расстояние. Ему приходится отвлечься от всех мыслей, стоит только мокрому, слюнявому языку мазком пройтись по его раскрытым губам. Он одёргивается, старается прикрыть лицо, но клоуну хватает одной руки, чтобы схватить и крепко сжать оба его запястья. Перрот дёргает головой так резко, что пучки из нескольких десятков волос остаются в ладони убийцы. Уголки глаз наёмника изгибаются в улыбке, придаёт им выражение ещё большей насмешливости. Клыки смыкаются на нижней губе добычи, вспарывая до первых капель крови нежную слизистую. — Давай, пташка, покажи мне, как ты звонко чирикаешь. Крылышки Перрота не по воле хозяина заходятся мелкой дрожью. До чего же легко было смутить этого попугая, что отродясь не встречал на жизненном пути бешеных собак. Пирс налегает на тело Воскресенья и подпирает коленом его раненый бок. Ему не нравится то, как быстро сдалась его добыча, прекратив трепыхаться. Быть может, то была его вина? Зачем он так грубо держит эти волосы и эти запястья? Но даже полностью отпустив его, Пирс удостоен чести наблюдать, как его неудачливая жертва награждает своего охотника слабыми пинками. А после старается отползти на руках, едва волоча за собой ослабшие ноги. Пирс дожидается, когда Перрот отползёт от него на пару метров, а после без каких-либо трудностей притягивает того обратно. Он не перестаёт тяжело дышать, волны накатывающего жара сменяются ледяным ознобом. Изменения в его поведении не ускользают от постороннего наблюдателя. Помогает Перроту усесться на своих коленях, лицом к лицу. Он обхватывает его за талию, не позволяя тому отклониться или соскользнуть вбок. Пирс чувствует, как под его ладонями каменеют мышцы ровной спины. Перрот предпринимает попытки встать, однако хватка убийцы не зря славится своей безудержной силой и жестокостью. Это так необычно, с лёгкостью удерживать трепыхающую птицу. Слышать его загнанное дыхание. Пирс поддаётся навстречу, отодвигает ткань банданы и льнёт губами к дрожащей шее. Привычные поцелуи и мазки сменяются на грубые покусывания. Как настоящий хищник, учуявший лакомство, он вгрызается в проступающие кольца трахеи, вызывая у Перрота неконтролируемый кашель. Клоуну нравится, когда тот пытается выпорхнуть из капкана его объятий. Бесполезные, жалкие попытки подкидывают хворост в костёр его порочных, ужасающих желаний. — Позволь погрызть тебя как сахарную косточку, пташка, — Перрот приходит в ужас от этих тихих, полных обожания слов. Подумаешь, пытался на протяжении долгого времени убить, а теперь принуждает того к грязному сексу. Перрот содрогается от каждого покусывания. Предпринимает попытку отпрянуть, но крепкие пальцы в опасной близости от крыла снова хватают его за волосы. Крылья заходятся в оглушительном хлопоте и Перрот стискивает зубы. Он обречён ощущать, как губы Пирса из раза в раз формируют кожную складку, а после прикусывают ту до первых капелек крови. Пирс не может не замечать, как парень елозит на его бёдрах от каждого укуса. Клоун кусает Перрота за проступающую под кожей длинную шейную мышцу. Кусает без тени былой игривости, вгрызается по-настоящему. От резкой боли тело на его коленях дёргается. И наконец оставляя шею в покое, и одной рукой обхватывая основание крылышка на голове жертвы. — Подумать только, до чего же хрупкие кости. он перекатывает тонкие косточки меж подушечек пальцев, едва ощущая совсем небольшие, слабо развитые мышцы. — Такими крылышками грех закусывать пивные напитки. — Прекрати, — Перрот морщится и как-то странно, прерывисто выдыхает, стоит только наёмнику усилить интенсивность непрошенного массажа. — Но знаешь, — Пирс наклоняется, ближе к лицу искателю приключения — Быть может, если твои убогие крылья обжарить в масле. Обдать панировочными сухарями, тонкими ломтиками нарезать картошку и присыпать всё горстью свежей зелени… Может, тогда ты сможешь принести пользу этому обществу? С паршивой овцы хоть шерсти клок, а что с птицы? Если твоё куриное мяско не насытит желудок, стало быть перья послужат подушке? — Заткнись. — по щекам Перрота текут рефлекторные слёзы. Горячечный стыд накрывает этого интеллигента с головой. Пасть смыкается на тонких косточках крыла, Перрот исходит ледяными мурашками. Он морщится и тут же открывает глаза, ёрзает на чужих коленях, не в силах избежать странного рода ощущения. Его второе крыло хватают у основания, пальцы с нажимом проходятся по всей длине едва прощупываемых под перьями мышц. Мягкие, воздушные перья, Пирс не сдерживает себя в желании выдрать парочку из них просто так. Смыкает челюсти на первом стержне и дёргает на себя, его слух мгновенно ласкает несдержанный тихий вздох. Он выплёвывает перо и приступает к следующему, не может, да и не хочет противостоять инстинкту ощипать, разодрать свою законную добычу. Перрот наслаждается тем, насколько же Перрот оказывается живым. Отзывчивым на любую ласку, как трепещет он и его крылья в его животных, страшных объятьях. Тёплые крылышки, клоун зарывается в пёрышки носом и наслаждается их невообразимой мягкостью. Ему вдруг становится любопытно, сколько он в теории сможет выручить на чёрном рынке? Представить покупателям отгрызенные крылья… Не требуется много времени, чтобы изучить эту частичку тела Перрота. Он понимает, что острые кончики практические лишены чувствительных окончаний, в то время как самые мясистые части крыла богаты что нервами, что сосудами. И как же мило этот человек прогибается в пояснице, стоит только помассировать косточку у самого основания черепа. Морщится, когда нечто мягкое щекочет кончик его носа, а после скользит вдоль исцелованной шеи. Вспышка гнева в глазах сменяется на жуткое отчаяние. Держа за острые кончики, Пирс играется с Перриотом с помощью его же собственных, выдернутых перьев. — Я заберу их с собой в качестве трофея. Ты же не имеешь возражений, пташка? Перрот открывает рот, и тут же несколько пуховых, маленьких перьев липнут к его языку. И тут попытки сопротивления опять возобновляются с новой силой, пытаясь оттолкнуть, отодвинуться, как либо отстраниться. Мечется, словно жертва в хватке охотника, до отчаяния старается вырваться, в низменном, но тщательно скрываемом страхе за свою жизнь. Адреналин мешает мыслить здраво. Под пальцами Пирс ощущает напряжённые до предела каменные мышцы, словно дай он слабину хотя бы на мгновение — и тот тут же рванет прочь. Наклоняется ниже, его тело впервые напрягается, пальцы сжимают пучок перьев. — Выпотрошу тебя, а тельце набью пером и пухом, чтобы выдать за подобие птичьего чучела, — горячее дыхание опаляет щёку птицы, до него доносится металлический запах крови. От этих слов тело покрывается холодным потом. Угроза звучит вымышлено и нереалистично, однако низкий тон голоса клоуна не заставляет сомневаться в правдивости озвученного намерения. — Понял, наконец? — усмехается Пирс. Его ладонь перестаёт больно впиваться в крыло — теперь она слишком ласково для сложившейся ситуации его обхватывает. — На-адо же, и это всё, что требовалось сказать, чтобы ты успокоился?- и тут же кусает его за дрогнувшее крыло. Мелкие зелёные перья щекочат нёбо, но наемник не отпускает, лишь сильнее напрягает челюсть и прикрывает в наслаждении глаза. Перрот дёргается, всё тело пробивает крупной дрожью, а из горла вырывается громкий и по-настоящему жалкий звук. Место Перрота именно здесь, и все его попытки вырваться — лишь жалкие трепыхания крыльев бабочки, которая слепо пытается упорхать на свободу. Ещё долгое, невыносимо долгое время Перрот вынужден слышать у самого уха тяжёлое, загнанное дыхание возбуждённого наёмника. Однако, этому же наёмнику не нравится, с какой лёгкостью любопытный попугай вдруг принимает свою судьбу. Прекращает сопротивление и затихает, обессилев или, быть может, раздумывая о плане побега? В любом случае, Пирс не имеет желания трахать безвольное и обмякшее тело. Он вновь опускает рот к едва дрожащим и уже повлажнейшим крыльям, покусывает и целует нежные перья. В них не так много крови, чтобы их можно было искусать до кровавого месива , но она есть, и Пирс кусает их с каждым разом все сильнее и резче, пока они не пронизываются темно-алым цветом. Зубы отпускает крыло и пальцы спешно пробирается сквозь резинку длинных шорт. Получив реакцию которую и ожидал, хмыкает с усмешкой и оглаживает ягодицу большим пальцем. Мышцы под пальцами ощущаются натянутыми струнами. Их так и хочется порвать. Не удивляется, когда в одной его ладони умудряются уместиться что член, что яички. Маленький, мягкий и вялый, незаинтересованный в киллере ощущается как самое настоящее оскорбление. И эта та награда, которую заслужил Пирс за безвозмездно подаренные ласки? — Хм. Быть может, я чего-то не знаю о твоей физиологии? Клоун определённо не видит в Перроте соперника. Продолжает издеваться и веселиться, он обмачивает пальцы в слюне и проводит по центру сомкнутых мышц и толкается внутрь сразу на длину нескольких фаланг. Без какого-либо предупреждения давит, раскрывает с трудом поддающиеся мышцы. Его вынужденный любовник, однако, поражает своей стойкостью и мужеством: Ни один жалобный, болезненный стон не ласкает слух. Туго, тепло и влажно — Пирс с трудом разводит пальцы внутри, растягивая упрямо напряжённые стенки. Толкается вглубь и прокручивает запястье, с довольством подмечая, как мелко трепещут крылья. Клоун перестаёт терзать едва ли растянутую до необходимого дырку и перемещает ладонь на собственную ширинку. Он держит Перрота лишь одной рукой, словно уверенный в том, что тот не вырвется. Но даже если ему это удастся, клоун с радостью напомнит, где его место. Его прелюдии — всё это не готовило искателя приключений к неизбежному? Он переворачивает уставшую, дрожащую тушку и кладет на землю. И до неприличия крупная головка утыкается промеж его ягодиц. Пирс по-свойски кладёт ладонь на спину и затем хватает оба крыла под самое основание. Если Перрот не хочет лишиться этого убожества, ему придётся сидеть смирно и покорно держать ноги раздвинутыми. Не церемонясь более, свободной рукой клоун направляет себя и входит внутрь до основания за несколько грубых, рваных толчков. Пирс горбит спину и принимается трахать тело под собой с животной неистовостью. Под его напором Перрот не издаёт ни звука, его укачивает от частоты и силы толчков. Распластанное тело как будто скользит вперёд-назад. Колени дрожат и уже не держат, вытащенная из-под брюк чувствительная головка члена неприятно трётся о землю. Перроту хочется кричать. Внутри горит огнём, медленно растягиваясь под напором чужого члена. Перрот сглатывает и дрожит всем телом. Стоит только мысли о том, чтобы отодвинуться от разрывающего изнутри ощущения, проскользнуть в сознание, как наемник тут же хватает его за свободное запястье и сдавливает сильно. Опять прикусывает его крыло и размашисто толкается до самого основания. Он толкается внутрь изо всех сил , но это дает ему лишь небольшой прогресс в борьбе с тугим кольцом мышц, Пирс стонет и снова толкает его, дюйм за долей дюйма. Чавкающие, без перерыва хлюпающие звуки заполняют пространство. Пожалуй, ни один кобель не покрывает течную суку с таким остервенелым желанием. Искатель приключений стискивает зубы, чтобы удержать, проглотить постыдно рвущиеся изнутри звуки. Слишком мокро, слишком горячо между ног — по внутренним сторонам бёдер течёт, смесь их соков и запахов. В бесполезной попытке сжаться Перрот перенапрягает живот и замирает, стоит судороге сковать всю нижнюю часть его тела . Какое-то время ни у охотника, ни у его добычи не остаётся сил на разговоры и препирательства. Благоговейную тишину нарушает лишь размеренный, ритмичный стук яиц о влажные ягодицы. В очередном грубом толчке Пирс вгоняет член до основания, а затем ещё на несколько лишних миллиметров. И убедившись, что нанизанное тельце не в силах соскользнуть. Перрот пыхтит и упрямо закусывает внутренние стороны щёк, он дёргается, крылья в чужой хватке слегка трепыхают. Его тело будто бы стискивает капкан. Попугай захлёбывается болезненным стоном, стоит только Пирсу оставить на его шее очередную метку. Он не может сконцентрироваться ни на чём ином, кроме как на чувстве изнуряющего давления. Между ног ноют натёртые, набухшие мышцы, раскрытые и влажные, они плотно обхватывают член клоуна, будто не желая отпускать. Ладонь ложится на так и не вставший член Перрота. Всё же не такой мягкий, как изначально, он бесполезно течёт, пачкая головку и кожицу вокруг перламутровыми нитями. Клоун ускоряется и плотнее прижимает его тушку к своей груди. Льнёт щеками к плечам, он заходится глухим, протяжным стоном, когда спускает всё содержимое яиц внутрь сокращающейся дырки. Не вынимает, не хочет, чтобы его чрезмерно щедрый дар понапрасну вытек из этого нутра. Лицо Перрота искажает гримаса отвращения, когда непривычное тепло разливается глубоко внутри его тела. К его огромному удивлению, даже окончив пытку, охотник не теряет своей былой твёрдости.