Кровавый дуэт

Закулисье дрожало от гула голосов, скрежета коньков по резиновому покрытию и едкого запаха лака для волос.  Илья стоял в микст-зоне, прислонившись лопатками к холодной стене. Его собственная произвольная программа закончилась всего десять минут назад. Грудь всё еще тяжело вздымалась, пот градом скатывался по спине и вискам. Его светлые волосы были в полном беспорядке, взлохмаченные, они торчали в разные стороны, делая его похожим на испуганного мальчишку, который только что нашкодил. Но Илье было плевать на то, как он выглядит в объективах камер. Всё его существо, каждая капля крови и пота были там, в комнате ожидания, где в холодном полумраке готовился к выходу Петя. Внутри у Ильи всё тряслось. Это была не предстартовая лихорадка, а тот самый парализующий ужас, который он подавлял последние две недели. Все те дни, что он провел в Петербурге, пронеслись у него перед глазами: как он уговаривал Петю съесть хотя бы кусочек, как он ловил его усталый, блеклый взгляд, как он слышал его тяжелое, прерывистое дыхание по ночам. Сердце Ильи обливалось кровью каждый раз, когда он видел, как Гуменник затягивает пояс на своих брюках всё туже и туже. Он знал, какой ценой Петя сейчас стоит там. Это была не цена тренировок — это была цена жизни, поставленная на карту ради пяти минут на льду. — На лед приглашается... Петр Гуменник, — торжественный голос диктора под сводами арены отозвался дрожью в груди. Илья подался вперед, впиваясь пальцами в край ограждения. Его костяшки побелели. Он видел на мониторе, как Петя сбрасывает чехлы. Тонкий, как тростинка, в своем строгом, темном костюме, который подчеркивал его пугающую хрупкость. Волосы были стянуты в безупречный хвост, открывая острые, как бритва, скулы. «Ты только живи, Петь», — билось в голове у Ильи. — «Не прыгай, не побеждай, не падай в эту темноту прямо там, на глазах у всех». Малинин понимал: то, что произойдет сейчас, либо воскресит их обоих и даст Пете веру в то, что он может быть сильным, либо окончательно добьет его. Если Петя сорвется, если его измученное тело откажет в самый важный момент, Илья не знает, как он будет собирать его по кусочкам во второй раз.  Экран монитора крупным планом показал лицо Пети. Зеленые глаза, огромные на исхудавшем лице, горели каким-то лихорадочным, почти потусторонним огнем. В этом взгляде было всё: и одержимость, и крик о помощи, и та самая гордость, которая не позволяла ему сдаться. Когда он выехал на центр ледовой арены, трибуны, до этого гудевшие и скандировавшие что-то, внезапно притихли. Илья перестал дышать, его пальцы почти до синевы впились в металлический поручень. Петин костюм был произведением искусства. Глубокий черный бархат переходил в прозрачную сетку на спине и руках, обнажая его светлую кожу. По ткани змеились серебряные нити и тонкие, острые стразы, напоминающие не то осколки разбитого зеркала, не то трещины на льду. При каждом движении казалось, что его тело покрывают рваные, блестящие раны. Когда Гуменник замер, тишина стала почти осязаемой — тяжёлой, холодной и пугающей. Илья перестал чувствовать собственные ноги. Петин расшитый стразами костюм мерцал под софитами, но сам Малинин видел лишь одно: пугающе тонкую, почти прозрачную фигуру на льду, готовую принести себя в жертву. Первые аккорды «Take Me to Church» ударили по оголенным нервам Ильи, как церковный колокол, возвещающий о начале службы. Глубокий, тягучий голос певца поплыл над трибунами, и Петя начал движение. Эта песня не была случайным выбором — она была его исповедью, его криком и его проклятием. Каждое слово о поклонении, о жертвенности и любви било по Петиным ребрам. Он не просто катался — он совершал обряд самоотречения на глазах у тысяч зрителей. Гуменник зашел на четверной. Илья непроизвольно подался вперед. Взлет был неестественно легким — тело, избавленное от лишнего веса, взмыло в воздух, как сухой лист, подхваченный ураганом. Приземление было чистым, Илья услышал звонкий и сухой удар металла о лед. Гуменника на секунду качнуло, спина прогнулась, выдавая чудовищную усталость мышц, но он вытянулся, продолжив катать программу с гордо поднятым подбородком. На дорожке шагов, когда голос певца сорвался на хриплое «Amen», Петя перестал просто выполнять элементы — он начал отдавать свою душу по частям. Кусочек за кусочком.  Это была агония в чистом виде. Его движения были рваными, резкими и одновременно текучими, как расплавленное железо. Он то сжимался в комок, обхватывая свои плечи руками, словно пытаясь защититься, то снова раскрывался навстречу залу, обнажая свою уязвимость. Его волосы выбились из тугого хвоста, и длинные мокрые пряди хлестали его по лицу, по острым скулам, по губам, которые беззвучно шептали слова песни. «Take me to church, I'll worship like a dog at the shrine of your lies...» Илья смотрел на него, и его собственное сердце обливалось кровью. Он видел то, чего не видели судьи: как дрожат пальцы Пети, как тяжело он дышит, как пот застилает глаза. Гуменник поклонялся этому льду, как божеству, которое требовало от него всё больше и больше жертв. Он любил этот спорт так сильно, что готов был позволить ему сожрать себя заживо. Вторая половина программы началась под мощный, давящий припев. Каскад четверной сальхов — тройной тулуп. Сальхов был выше всяких похвал. Илья затаил дыхание, когда Гуменник приземлился. Приземление было жестким, лезвие со скрежетом вонзилось в лед. Тулуп Петя прыгнул на морально-волевых, на чистом упрямстве. Было видно, как напряжены его мышцы под тонкой сеткой костюма, как он борется за равновесие. Тройной аксель. Илья с Вероникой Анатольевной отговаривали его от такого сумасшедшего набора компонентов. Но это был полет человека, который уже не боится упасть, потому что он уже был на самом дне. Серебряные осколки на костюме слились в одно сияющее нечто. Лицо Пети было запрокинуто вверх, глаза закрыты, а кожа в свете прожекторов отливала мертвенной белизной. Он был прозрачен. Он был чист. Он был пуст. Музыка оборвалась резко. Илья даже почувствовал, как его сердце ухает где-то в горле. Гуменник замер в финальной позе, рухнув на одно колено и склонив голову так низко, что несколько прядей волос коснулись льда. Он не шевелился.  Зал взорвался, трибуны неистовствовали, летели цветы, но Илья видел только то,как судорожно, страшно вздрагивают лопатки Пети под тонкой тканью костюма и как его пальцы, вцепившиеся в брюки, не могут разжаться, словно он пытается удержаться за этот мир. Это был не просто прокат. Это была целая служба, целый ритуал жертвенности. Илья, глядя на это, понимал: это было самое красивое и самое болезненное зрелище, которое он когда-либо видел. Он чувствовал, как его собственная душа рвется к Пете, через экраны, через эти чертовы бортики, через эту проклятую музыку, которая только что закончила разрушать. Секунды шли, а Петя не поднимался.  Малинин почувствовал, как мир вокруг него начал замедляться, превращаясь в густую серую массу из мельтешащих людей. Он видел, как рука Пети, та самая тонкая, костлявая рука, расшитая серебряными осколками, медленно соскользнула с колен и безжизненно упала на лед. А потом всё его тело странно и неестественно вздрогнуло — короткая, болезненная судорога прошлась от самых плеч — и Гуменник просто завалился на бок. Его голова ударилась об лед с глухим, тошнотворным звуком, который, казалось, услышал весь зал. Тишина показалась Илье странно удушающей, словно ему к горлу приставили перочинный нож, а он не мог сделать и вдоха. Легкие жгло. А потом раздался первый женский крик с трибун. Илья не помнил, как он сорвался с места. Для него не существовало никаких преград и правил, он просто решил пойти напролом. Малинин видел только это черное пятно на белом льду и россыпь каштановых волос, разметавшихся по холодной поверхности. И его сердце обливалось кровью. Противной такой, темно-бордовой и обжигающе горячей. Он в один прыжок перемахнул через высокий пластиковый бортик, даже не заметив, как острый край зацепил его костюм. Его коньки — он еще не успел надеть чехлы — с лязгом вонзились в лед. Илья понесся к самому центру площадки.  — Петь! Петя! — его голос, сорванный и хриплый, прорезал гул зала. — Ну что ты, хороший мой…Давай, вставай… Он рухнул рядом с ним, больно ударившись коленками. Илья схватил его за плечи, пытаясь приподнять, и в этот момент его сердце окончательно разорвалось. Оно просто развалилось на кусочки. Петя был невесомым. Он был пугающе, невообразимо легким, словно его тело действительно превратилось лишь в пустую оболочку.  Лицо у Гуменника было белее льда, на котором он лежал. Губы посинели, а длинные ресницы даже не вздрагивали. Под глазом всё так же темнела та самая родинка, которая так нравилась Илье. — Ну нет, нет, нет... только не сейчас, только не так! — Малинин трясущимися руками пытался нащупать пульс на его шее. — Петь, дыши! Слышишь меня? Дыши, черт тебя дери! В этот момент к ним уже приближались врачи с носилками, Вероника Анатольевна, взволнованная, маячила где-то за их спинами. Илья даже сначала не понял, что это она. Мозг отказывался работать. Началась суматоха, кто-то пытался оттащить Илью, крича, что он мешает, но он вцепился в Гуменника мертвой хваткой.  — Уйдите! Я его не отдам! — Малинин кричал, и в его глазах было столько безумия и боли, что врачи на секунду замешкались. Суматоха нарастала. Вспышки фотокамер и гул зрителей, поднявшихся с трибун, казались Илье оглушительными. Он видел, как врачи пытаются нащупать пульс, как они быстро расправляются с рукавом его костюма, чтобы ввести препарат. Тело Гуменника в тот момент снова коротко взрогнуло — реакция на шок или на медикаменты, — и этот вздрагивающий импульс прошел сквозь Илью, прямо в его сердце.  Он чувствовал запах льда, аммиака и того самого лака для волос, которым они использовали утром. Весь этот блеск, все эти медали и оценки в одну секунду превратились в прах. Слишком быстро. Илья прижимал голову Пети к своей груди и шептал, не обращая внимания на суетящихся вокруг людей: — Прости меня... прости, что позволил тебе выйти. Прости, что не удержал, —  он начал захлебываться в подступающих к горлу рыданиях. — Ты только вернись. Пожалуйста, Петь, просто вернись. Арена гудела, как растревоженный улей, судьи растерянно переглядывались, а в прямой трансляции несколько сотен тысяч людей могли видеть, как один из лучших одиночников современности сидит посреди льда, баюкая в объятиях своего главного соперника и свою единственную любовь, пока мир вокруг них окончательно проваливался в бездну.  Это был конец программы.

***

Тишина больничной палаты давила Илью.  Здесь не было страз, не было аплодисментов и торжественной музыки — только размеренный, механический писк монитора и едва слышный стук капель, мерно падающих в прозрачную трубку капельницы. Малинин стоял у окна, но не видел ночного города. Его отражение в стекле казалось ему чужим: он всё еще был в своем соревновательном костюме, только набросил сверху темную куртку, и эти нелепые искры на ткани в полумраке палаты выглядели как издевка. Он смотрел на кровать, где под белоснежной простыней лежал Петя. Гуменник казался почти прозрачным. Без своего полупрозрачного костюма, лишенный сценического макияжа и лихорадочного блеска в глазах, он выглядел пугающе маленьким и хрупким. Его волосы, распущенные и спутанные, темным ореолом рассыпались по подушке, подчеркивая мертвенную бледность лица. Кожа стала совсем восковой, почти прозрачной, а скулы теперь казались настолько острыми, что о них могли бы порезать бумагу. На его неподвижном лице отчетливо выделялась лишь маленькая родинка под глазом — единственная деталь, напоминавшая о том, что это всё еще тот самый Петя. Его рука, обессилено лежащая поверх одеяла, была истыкана иглами. Тонкие синеватые вены просвечивали сквозь кожу, как замерзшие ручьи под тонким льдом.  В кармане Ильи вибрировал телефон. Снова и снова — сообщения, звонки, уведомления. Вся страна знал то, чего не знал сейчас сам Гуменник: он выиграл. Упал, но выиграл. Потерял сознание на глазах тысяч людей, но всё равно выиграл. Илье было горько. Эта золотая медаль, которая сейчас, вероятно, лежала в сумке Вероники Анатольевны, казалась ему куском холодного, бесполезного металла.  Какой в ней смысл, если человек, отдавший за неё всё, лежит здесь, подключенный к аппаратам, и его дыхание такое слабое, что Илье каждые пять минут хочется подойти и проверить, а жив ли он вообще. — Вы его родственник? — голос врача заставил Илью вздрогнуть. Он обернулся. Врач, уже далеко не молодой мужчина с усталыми глазами, просматривал историю болезни, подсвеченную экраном планшета. — Друг. Я... я с ним, — голос Ильи прозвучал хрипло. — Что с ним? Мужчина вздохнул и подошел ближе к кровати, поправляя капельницу. — Он истощён, — каждое слово, произнесенные врачом, тонуло в тишине, прерываемой писком аппаратов. — Организм просто отключился, чтобы спасти мозг. Он работал на таких резервах, которых у обычного человека просто нет. У него индекс массы тела на грани... — врач запнулся, подбирая слово, — на грани несовместимости с такими нагрузками.   Илья сжал кулаки настолько сильно, что ногти впились в ладони. — Это из-за питания? — спросил он, хотя и так знал ответ. — Это комплексная проблема, — врач посмотрел на Илью поверх своих очков. — Проблемы с питанием — это не просто про «не есть». Это война с самим собой. И судя по результатам анализов, ваш друг эту войну…проигрывает. Мы вводим ему глюкозу и необходимые микроэлементы, но это лишь пластырь на открытую рану. Ему нужно долгое восстановление. И я не про лед, молодой человек. Я про психику. О спорте в ближайшее время не может быть и речи. Если он выйдет на лед в таком состоянии еще раз — его тело может просто не выдержать следующего прыжка. Мужчина еще что-то говорил о режиме, о переводе в специализированное отделение, о консультациях, но Илья просто не слушал. Он смотрел на спящего Петю. На его ровный нос, на плотно сжатые бескровные губы.  «Ты победил, Петь», — думал юноша, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — «Ты всех победил. Ты доказал, что ты лучший. Но посмотри, что от тебя осталось...» Ему было невыносимо больно от осознания своего бессилия. Он не мог заставить Петю полюбить себя. Он не мог влить в него желание жить так же легко, как капельница вливала физраствор.  Малинин подошел к кровати и осторожно, едва касаясь, накрыл ладонью холодные пальцы Петра.  — Спи, чемпион, — прошептал он, и слеза всё-таки сорвалась с его ресниц, упав на край белоснежной простыни. — Теперь мы будем учиться жить заново, и мне плевать на медали. Мне нужен ты. Просто ты. Петя не ответил. Он спал, ещё не зная о том, что его собственная жизнь висит на тонкой пластиковой трубке, по которой медленно, капля за каплей, стекает надежда на завтрашний день. Илья не поехал в отель. Он не хотел видеть чужие натянутые улыбки, не хотел слышать дежурные поздравления и, больше всего на свете, не хотел встречаться с родителями. Он знал, что они огорчены. В их мире, в мире, где существовало только первое место, не было места для проигрышей. Второе — серебро, которое сейчас тяжелым холодным слитком лежало на дне его рюкзака — было для них лишь досадной ошибкой, недочетом в расчетах, поводом для еще более изнурительных тренировок. Но Илье было плевать. Он шел по ночному Петербургу пешком. Город встретил его ледяным дождем, который мгновенно впитался в ткань куртки. Слякоть хлюпала под ногами, отражая неоновые вывески и свет редких фонарей, но Илья ничего этого не замечал. В его голове прокручивался один и тот же момент: черный бархат на белом льду и безжизненно упавшая рука, расшитая серебряными нитями. Он чувствовал себя абсолютно пустым. В семнадцать лет он достиг того, о чем другие не смеют мечтать. Он научился прыгать четыре с половиной оборота, он вписал свое имя в историю, он стал иконой. Но сейчас, шагая мимо мрачных фасадов домов, он впервые осознал такую простую и пугающую истину: весь его успех, вся его невероятная мощь и мотивация были подпитаны примером человека, который сейчас лежал под капельницами от истощения. Это Петя, с его фанатичной преданностью льду, с его лихорадочно горящими зелеными глазами и болезненным стремлением к совершенству, был тем самым примером, на который Илья ориентировался. Гуменник превращал спорт в религию, в самопожертвование, в высокое искусство. И Илья, сам того не осознавая, всё это время пытался дотянуться до той планки, которую Петя ставил перед собой — планки на грани жизни и смерти. «Я — просто набор компонентов , — думал Илья, и эта мысль обжигала его изнутри. — А он — это душа. Изломанная, измученная, но настоящая». Когда он дошел до дома Гуменника, силы окончательно покинули его. Он повернул ключ в замке, его обдало промозглой тишиной. Квартира хранила запах хозяина: едва уловимый аромат парфюма, чая с травами и чего-то ещё едва заметного. Здесь всё напоминало о нем. На вешалке висел его шарф, на столе в прихожей лежала забытая резинка для волос — та самая, которой он стягивал свои волосы перед выходом на лед. Илья прошел на кухню, не зажигая света. Он сел за стол, где еще две недели назад они вели те самые тихие, болезненные разговоры. На столе стояла недопитая кружка чая. Илью накрыло осознанием: Петя так и не проснулся в больнице. Он даже не знает, что выиграл. Он даже не знает о том, что Илья всё это время был рядом. Малинин достал из рюкзака свою серебряную медаль и бросил её на стол. Она звякнула о столешницу — дешевый, пустой звук. Второе место. Родители, наверное, уже планируют разбор полетов.  А Илье в это мгновение хотелось только одного: чтобы Петя открыл глаза. Он прошел в спальню Гуменника и сел на край кровати. Одеяло было аккуратно заправлено, подушка хранила его запах. Илья закрыл глаза и коснулся ладонью простыни. Ему казалось, что он всё еще видит Петю здесь. Его острые черты лица, ярко-зеленые глаза, полыхающие болезненным огнем. «Ты выиграл, Петь. Ты победил меня. Ты победил всех. Но какой ценой?» Он чувствовал себя предателем. Предателем, потому что он был здоров, потому что он мог есть, дышать и прыгать. Он лег поверх покрывала, не раздеваясь, прямо в том самом костюме со стразами, который теперь казался ему шутовским нарядом. Он свернулся калачиком и впервые в жизни ему было абсолютно всё равно на оценки, на четверные и на весь этот блестящий, жестокий мир фигурного катания. Он просто ждал звонка из больницы, молясь всем богам, чтобы Петя завтра утром всё-таки открыл глаза и узнал, что он — чемпион. И что Илья его любит.

***

Пробуждение было похоже на медленное, мучительное всплытие из ледяной воды. Сначала вернулись звуки: ритмичный писк медицинского прибора и шелест жалюзи. Затем — запахи: едкий спирт, хлорка и тяжелый, удушливый аромат чего-то больничного. Петя открыл глаза, и мир вокруг него качнулся. Свет из окна казался слишком агрессивным, он прошивал насквозь, голова начинала раскалываться. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось тяжестью, словно его кости превратились в металлические трубы.  Первое, что он увидел, сфокусировав взгляд на тумбочке — это золото. Медаль лежала на белой бархатной коробочке, вызывающе яркая, ослепительная и совершенно чужая. Она казалась Пете каким-то инородным объектом из другой жизни. А за ней, за медалью, на стуле в углу сидела Вероника Анатольевна. Она выглядела постаревшей на десять лет за одну ночь. Её строгий взгляд был прикован к Пете, и в нём не было радости победы — только глубокая скорбь и усталость. — Пришел в себя? — её голос прозвучал глухо, без привычной требовательности. Гуменник попытался облизнуть пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос не слушался, превратившись в едва слышный хрип. — Вероника Анатольевна… я… — он запнулся, глядя на золото. — Мы первые? Тренер медленно кивнула, не сводя с него глаз.  — Первые. Она замолчала и больше ничего так и не сказала. И эта тишина была тяжелее, чем все его падения на тренировках. Петя ждал похвалы, ждал того самого признания, ради которого он доводил себя до состояния прозрачности, но Дайнеко молчала. Её пальцы, сжимавшие край сумки, побелели. — Но знаешь, что сказал врач, Петь? — она наконец заговорила, и в её голосе прорезалась горькая, режущая честность. — Он сказал, что это чудо, что ты вообще докатал. Что твоё сердце могло остановиться в один прекрасный момент. Твоё выступление… это не было триумфом. Это было самоубийством в прямом эфире.  Мужчина отвел взгляд. — Я должен был, — прошептал он. — Я не мог иначе.  — Должен был кому? Мне? Илье? Себе? — Вероника Анатольевна поднялась и подошла к кровати. Она посмотрела на его тонкие, истыканные иглами руки. — Ты заплатил самую высокую цену, Петь. Врач запретил тебе выходить на лед. Не на неделю. Не на месяц. Минимум до конца сезона. А может, и дольше. Твоя организм разрушен, ты сам себя пожираешь изнутри. И это плата за твоё золото. Это плата за твое самоистязание.  Эти слова ударили по Гуменнику сильнее, чем пощечина. Лучше бы Вероника Анатольевна отхлестала его по щекам до потери пульса. Без льда он чувствовал себя лишенным смысла. Без тренировок, без этого вечного ощущения контроля над ситуацией, он оставался один на один со своей болезнью, со своим неправильным, по его мнению, телом. — Вероника Анатольевна, вы не понимаете… я не могу без льда, — в его глазах вспыхнуло отчаяние, смешанное с ужасом. — Если я не буду кататься, я… я просто исчезну.  — Ты исчезаешь прямо сейчас, Гуменник! — её голос сорвался на крик, который она тут же подавила. — Ты посмотри на себя! Ты же прозрачный! Ты принес себя в жертву этому золотому куску металла, и теперь ты хочешь, чтобы я радовалась? Я тренер, а не палач, Петь.  Она положила свою теплую руку на его холодный лоб, и Петя невольно вздрогнул. Эта забота, лишенная профессиональной дистанции, обжигала.  — Теперь твоя единственная программа — это научиться жить заново. Кушать, спать и не ненавидеть себя. А лед… лед подождет. Или он навсегда останется для тебя тем местом, где ты едва не умер. Выбирай сам, Петь. Но пока ты в этой палате, я больше не хочу слышать ни слова о твоём возвращении.  Она развернулась и вышла, оставив его одного. Словно и не было этого разговора между ними, словно она и не пыталась сдержать слёз, предательским подступающих к горлу. Гуменник остался лежать неподвижно, глядя на кусок железки, лежащий на тумбочке. Медаль блестела, холодная и безучастная. Он выиграл. Он стал лучшим. Но цена этой победы — пустота, от которой никуда нельзя было убежать. Его пальцы судорожно сжали край белой простыни. Он чувствовал каждую свою косточку, каждый свой нерв. И даже каждый вдох давался ему с трудом. Золото. Вершина. Тот самый пик, к которому он полз, сдирая коленки в кровь, считая каждую калорию и каждый килограмм своего веса. Он достиг цели. Он доказал всему миру, Веронике Анатольевне и самому себе, что его «путь аскезы» ведет к триумфу.  «Я победил», — подумал мужчина, и эта мысль отозвалась в нем лишь глухим эхом. — «Я стал чемпионом. Но почему же я чувствую себя так, будто я проиграл всё?» Он начал вспоминать свои ощущения на льду. В тот момент он чувствовал себя птицей, парящей в небе. Он думал, что у него выросли крылья. Но сейчас, глядя на свои тонкие, истыканные иглами руки, он понимал лишь одно: это не были отнюдь не крылья. Гуменник не летал — он падал, просто падение было таким стремительным и красивым, что он воспринял это как полет. Его мысли неизбежно вернулись к Илье. Илья, который ворвался в его мир с искренней и пугающей теплотой. Илья, который видел его в ванной, который баюкал его на полу. Илья, который сейчас, вероятно, сидит в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, ожидая разрешения войти.  Петя вспомнил, как Илья смотрел на него. В этом взгляде никогда не было восхищения его «идеальным» весом. Там была только боль за него и любовь к нему. К тому Пете, который умел смеяться, который любил науку, у которого была эта нелепая, немного кривая улыбка. Илья любил человека, а Петя настойчиво пытался этого человека уничтожить. «Я сломан», — повторял он про себя. — «Я достиг цели и увидел, что там ничего нет. Только холод и капельница. Я принес себя в жертву богу, которого сам же и выдумал. Богу совершенства, который на самом деле оказался демоном пустоты». В этот момент в глазах потемнело, судорога прошила всё тело. Гуменник закрыл глаза, и перед ним всплыл образ Ильи, зарывающегося пальцами в его волосы, Ильи, обещающего быть рядом.  Гуменник даже почувствовал фантомное тепло на своих губах. И именно тогда, среди этой тишины и запаха лекарств, он пришел к выходу. К самому важному решению в своей жизни.  Он понял, что золото — это не жизнь. Оно холодное. А Илья — теплый. Он понял, что его «сломанность» — это не конец, а единственная возможность попробовать начать новую жизнь. Совсем как в японском искусстве, когда разбитую посуду склеивают, а потом трещины закрашивают золотой краской, делая эти несовершенства частью красоты. Так вот Петины трещины — это его чувства, его слабости, его потребность в другом человеке. «Я хочу быть настоящим. Я хочу чувствовать вкус еды, не считая это чем-то позорным. Я хочу прыгать не потому, что я пустой, а потому, что у меня есть силы оттолкнуться. Я хочу жить не ради оценки судей, а ради того, чтобы Илья снова прикоснулся к моим волосам». Он осознал, что его главная битва — не на льду. Его главная битва — за право быть собой, несовершенным, живым и уязвимым. Он достиг вершины и увидел, что единственный путь оттуда — вниз, к людям, к любви, к земле. И он был готов спуститься. Ради себя. Ради Ильи.