***
29 апреля 2026 г., 21:10
Половина окон в учебной аудитории занавешена старыми трескучими жалюзи. Толстые деревянные рамы с пооблупившейся краской едва сдерживают порывистые вскрики ветра, пропуская неохотно сквозь свою оборону лишь глухие, загробно-призрачные завывания.
Серые слои тяжёлых облаков неподвижно сторожат беспокойный дорожно-автомобильный хаос.
А Антон в капсуле.
Там, за двумя слоями давно не мытого стекла плещется жизнь. Шумная, жуткая стихия, не поддающаяся ни контролю, ни даже осмыслению.
Его стихия. С набором внешне обозначенных, но внутренне не срабатывающих правил.
Срывает порывом нагнетающей бури мелкие листья, ветки. Уносит людей с черными-бордовыми-синими зонтами. За грань тяжёлой небесной извести, над этим проложенным на иной оси ординат асфальтом.
Где-то там прячется солнце. Ещё более жгучее, более яркое. Настоящее.
А здесь они все - в огромном плоском гробу.
Сигналит машина.
Они заблуждаются.
Свистит подоспевший регулировщик. Видать, с соседнего перекрёстка добежал. Там опять светофор поломался.
Они все захоронили себя заживо.
Костя с первого ряда шепчет сбивчиво про потасовку.
Когда в этом склепе стало так душно?
Антон не слышит.
Увлечённое перешёптывание подобится цунами, сметая интерес одногруппников к словам лектора.
Антон не может вникнуть. Моисеем он раздвигает вокруг себя волны людского суетного копошения мыслей.
У него есть собственные, более важные.
Преподаватель выходит из-за кафедры, наглухо закрыв форточку. В аудитории вмиг становится тише.
Мысли Антона отчаянно взвиваются ещё громче.
Не хочу в изоляцию. Не хороните меня. Хочу выше. Хочу туда, где по-настоящему.
“Те чё, реально пояснить надо, что значит “по понятиям”? Может, те ещё азбуку помочь выучить? Хаха, вот же чудила городской”
По-настоящему было слишком давно. Сейчас - лишь давящая крышка гроба. Персонального, отдельного от всех вокруг. Формой и размером точно под его тело. Модель “Петров”, растущая и изменяющаяся параллельно со своим вечным заключённым.
Колпачок ручки в пальцах щёлкает микроскопическими грозовыми раскатами внутри его тела. Начинает снова потряхивать, но Антон лишь зажмуривается из последних сил в надежде, что скоро отпустит.
Что снова залягут на дно воспоминания, отдающие гнилью болотного смрада.
“Да чё ты бошку страусом прячешь? Жизнь для смелых - еби её во все щели и радуйся, пока даётся”
Не даётся. Ничего Антону не даётся. А забрать силой не выходит - ручонки слабоваты. Куда там победно кулак в небо вскидывать, когда на запястьях самолично навешанные кандалы с тонну.
Хочешь их скинуть? Давай, смельчак, руби по кистям. Будешь свободный, но калека.
И Петров тогда послушался.
“Эт с какой ты радости в город опять собрался? Бля, не по-пацански, Тоха! Кидануть нас решил? Ну и катись нахуй! Тоже мне, друг. Крыса, вот ты кто!”
Для него - кто угодно. Что угодно сгодится. Худший из предателей, дезертир, ссыкло. Но только не извращенец. Не тайный воздыхатель. Не спасатель и не рыцарь со страхами и упрёками.
Не тот Антон, которого он подпустил слишком близко к себе.
Дверь в аудиторию распахивается без предварительного стука.
“Да чтоб я адики на джинсу палёную променял? Ты за кого меня держишь, а?!”
Не променял. Всё такой же.
Покатый, угловатый, борзый и вечно недовольный. С разбитыми казанками правого кулака, в мастёрке без замка, но с прожжёным руковом.
Личная головная боль Петрова. Лучшее воспоминание. Худший кошмар.
“Хороший ты человек, Тоха. Таких ещё поискать”
Антон всё сделал, чтобы он никогда не нашёл. Но судьба - сука, потому что Ирка за второй партой соседнего ряда переполошилась, собирая в сумочку раскиданное вокруг барахло.
Одногруппница. Соседка через стену в общаге. Причина недосыпов. Вечный генератор бредовых историй, где один гондон фигурировал особенно часто.
“В ПТУ-шке на механика”
“Я уже и декольте, и шортики, а ему плевать”
“Да вечно побитый, заманалась латать”
“Ага, долги сдал. Еле диплом получил недавно, и всё - армейка, как осенний призыв”
“Да кто его ждать будет, если гарантий ноль?”
“Подруга то, подруга сё, господи, сама не понимаю, чё Рома по жизни хочет"
Стены ходят ходуном под порывами оставшегося за пределами этой ебучей бетонной коробки ветра.
Рома. Ромка. Всё было про него. Всегда был так рядом - спроси только.
– Извините, Пётр Михайлович, мне нужно выйти!
Скрип откинутого бойким подъёмом стула режет уши. Зубы скрипят в унисон.
“Да я тебя придушу блять, на глаза только попадись, сука!”
Пусть сделает, что хочет.
Крышка гроба с грохотом падает на выстланный тусклым мрамором пол. Призрак прошлого Антона просыпается и воет морозной, отчаянной вьюгой.
– Реще давай, я ж сказал, что заеду в четыре.
Раздражённый, хмурящийся - сейчас пар из ушей повалит.
Всё такой же ахуенный.
– Молодой человек, закройте дверь немедленно! Я на пост охраны сейчас позвоню! Как подобную шваль вообще пустили в стены университета?!
Тот же оскал. Крепкие, чуть пожелтевшие от табака зубы.
Кости под ними будут хрустеть так сладко, как никогда в жизни.
– Пардоньте, у нас тут внеучебное мероприятие, не терпящее задержек.
Ира красная, как рак. Но Петров - хуже.
“Если чего-то хочется, плюй на всех. Они поворчат и ладошкой утрутся, а тебе - кайф и свобода действий.”
Четыре года прошло, а принципы всё те же.
Держишь слово. Всегда держал.
– Извините, до свидания!
Дверь снова хлопает. В группе - хаос. Публика обсуждает представление, помахивая лорнетами.
Духота заползает под ворот рубашки. Ручка давно валяется на полу.
Палящее, пьяное, ошалевшее солнце пробивается из-за туч, тесня бурю.
Расползается по исписанной доске.
По серой стене.
По входной двери.
Армия. Два года. Они точно потеряются. Увязнут и навсегда подохнут друг для друга.
Электрический разряд прошивает позвоночник. Массивный каменный склеп разносит, раскалывает на атомы.
Портфель остаётся на соседнем стуле. Преподаватель что-то кричит. Под подошвами кроссовок летят истоптанные тысячами ног ступени.
– Да помню я про проводы, третий раз говорю! Просто надо было реферат сдать, иначе потом бы к зачёту не допустил - он сука злопамятная!
Рядом с ней сука точно такая же, девчонка просто не в курсе. А вот Антон - очень даже.
– Рома!
Грязное месиво вместо взгляда. Судорога по лицу. Три широких шага и увесистый кулак в живот.
– Так вот где ты шкерился! Чё вылез, а, кидок ебучий?
Больно, как и должно быть. Хорошо так, как и боялся.
– Ни одного звонка! Я думал - ты сдох, придурок.
Пинок в голень. Даже стратегию избиения не поменял. Как раньше. Всё как раньше.
– Три, пятнадцать, восемьдесят семь.
“Как бы жизнь ни помотала, своих нельзя позади оставлять и на чужих менять, усёк? Чё бы ни случилось - братков забывать не положено”
Запылившийся, затертый взглядом до дыр диск стационарного телефона. Пять цифр, отпечатанные в памяти проклятым клеймом.
Дорога из жёлтого кирпича в общее прошлое. Дорога к его голосу.
Пусть знает. Пусть он узнает всё.
– Каждый день хотел позвонить.
Сигареты всё те же курит? Только одеколон какой-то дешёвый прикупил. И всё так же пальцами на шею давит, когда обнимает.
– Я тебя точно придушу, скотина. Ещё раз так пропадёшь - самолично найду, чтоб прикопать поглубже!
Больше не пропадёт. Ни за что. Сам себя придушит раньше, но до последнего не отпустит.
Потому что слёзы настоящение. Потому что улыбка сквозь них - самая искренняя. Потому что эта боль - самая приятная.
Потому что в Антоне ещё есть смелость, чтобы зубами выгрызть у жизни хоть каплю того, что необходимо больше предсказуемости и безопасности. Есть силы седлать стихию. Есть отвратное, светлое чувство, которое чуть не выжгло его до тла.
– Я скучал, Ром… Я так скучал.
И, кажется, не только в Антоне.
– Я тоже, чудила.
