За красивым кадром

Серафим мечется между беспокойством и искренним любопытством перед съемками. А всё из-за порноактёра, с которым придётся делить сегодня постель. Ибо на площадку почти силой затаскивают парня с белесыми волосами, которому на вид едва двадцать исполнилось. Паренёк этот явно не в трезвом состоянии, накачен чем-то может быть, что у них в индустрии впрочем нередкость, ибо передвигается он вальяжно, размашисто и неопределённо. У Андрея на скуле яркий красно-фиолетовый след синяка, который тут же подлетает замазывать бедная молоденькая визажистка, на шее красные следы. Наверняка под одеждой их не меньше. Его беззаботный, будто бы полностью выжженный вид выбивает Сидорина из колеи. Он сидит на кровати, пока за кадром выставляют свет, да слышатся недовольные бурчания ебучего продюссера. Нахуя в порнухе вообще сюжет? Суматоха. Привычно. Надо попытаться отключить эмоции. Часов на шесть или восемь до конца этих, до начала следующих съемок. Смешно, что в стране Серафим почти считался знаменитостью по количеству просмотров среди других порноактёров, но реально зарабатываемых денег на своем теле в глаза не видел. Что там по сценарию? Мда, ничего нового, «Милый парнишка не нашёл, чем заплатить за аренду и позволил хозяину вставить в него дилдо до основания». Клише получше не нашлось? Рассматривая в телефоне сообщение с наметками «сюжета», Серафим даже не оглядывается на летящую в его голову ярко-розовую игрушку, запущенную продюссером. По-настоящему драконский хуй, конских размеров, тридцать пять в длину и десять в диаметре, отскакивает от кудрявых волос и падает рядом на кровать. Сидорин хмурится. — Да вы чо, в него ж такое даже не влезет! Вы посмотрите на него, он килограмм семьдесят от силы весит! — вряд ли кто-то ещё бы попытался так нагло говорить с продюссерами, но у Серафима вообще то есть влияние, из-за весомых охватов, да и репутация сдержанного мудрого человека имеется. — Ничё, ничё, — кружа в чашке какой-то напиток, смеётся дядька, качаясь на стуле. — Андрею такое ещё как нравится. И тут в голове Сидорина щёлкает, что за актёр перед ним. Андрей. Андрея все негласно называли шлюхой. Этот сломанный человек всегда сопротивлялся происходящему за кадром, но в итоге позволял делать с собой что угодно. Причём даже то, от чего отказывались и сильно опытные девчонки. Им можно было вертеть как угодно, хоть заставить отсосать четырём, хоть ебать на съемках всю ночь, хоть унижать женским каблуком, хоть отхлестать крапивой. Особенностью было то, что при всех этих качествах, Федорович строил самое довольное на свете лицо, отдаваясь процессу целиком. Хоть после двух, хоть после десятка часов съемок, Андрей был одним из тех, кто умудрялся также довольно стонать и старательно вбирать в себя сантиметры. Вскоре все просто коллективно решили, что он шалашовка, которому происходящее по-настоящему нравится. Однако почти все, кому посчастливилось сниматься с ним в одном кадре приходили к выводу, что этот человек умудряется жутко радоваться порносъемкам, но в его голосе до страшного горькая фальшь, которую очень слышно, если пообщаешься лично. Серафим замечает, как неестественно дёргается Андрей на реплику продюссера, да так, что кисточка консиллера в руках визажистки проезжает мимо синяка под глазом и въезжает в веко. Девчонка конечно мигом извиняется, что попала в глаз, когда тот шипит, моргая, но Сидорина больше волнует желание разгадать Федоровича насквозь. Впрочем сделать это ему не дают. Начальство хлопает вверх, призывая к началу съёмки, и Андрей послушно вбегает в рамки объектива, отталкивая от себя ту, что попыталась привести его в порядок. Серафим, не переставая, глядит в глаза парнишки, что старательно сосет ему на камеру уже третью минуту, лишь периодически добавляя фразы похвалы, и покрасивее насаживая Андрея для красивого кадра. Тянет за волосы, как приказано, да цепляется за андреев подбородок, собирая слюни. Глаза у него мёртвые. Он почти идеально шипит, наигранно давится чужим членом, хмурит глазки, сводит брови и берёт до основания, но в нём нет и капли того наслаждения, которое тот показывает на камеру столь старательно. Теперь Серафим понял, о чем шептались девчонки. — Кончи ему на лицо, иначе оба силденафил пить пойдёте, что так тухло, Серафим? Посмотри вон, как Андрей кайфует, бери пример. — недовольный голос за кадром. Сидорин со злостью вбивает в Федоровича орган, трепыхая головкой горло, настолько внезапно, что тот мычит, впиваясь больно в бедро пальцами, хоть улыбки довольной и не снимает. Серафим толкается ещё немного и кончает на подставившего мордашку Андрея, сперма попадает на прикрытые глаза и краснющий воспалённый нос, капает на губы, Федорович даже этого не стесняется, смазывая языком внутрь полупрозрачную субстанцию. Но всё это кажется Серафиму неискренним, слишком киношным. Может это и правильно, какие-никакие, они все-таки актёры, но каким образом эти совершенно мёртвые глаза умудрились убедить всё агенство, что это не игра? Продюссер ведь, с операторами на пару и коллегами были все безоговорочно уверены — Андрею действительно нравится быть покорной шлюхой. Почему-то только Сидорину этот человек казался странным. Было любопытно прощупать его грани, слабости, раны, несмотря на то, что сейчас происходит, несмотря на то, что он уже цепляет внутрь его тела свои пальцы. Андрей действительно неплохо справляется. «Глубже, да, глубже пожалуйста!» Серафим ловит диссонанс, отчего делает всё на автомате и не может сосредоточиться на работе. Андреев взгляд изнутри снобит отчаянием, напуганный, почти детский, при том нескромные умения раскрывать собственную дырку в камеру и умело прыгать на его хуе, почему-то кокетливо крича при этом всём, показывают противоположное. — Брейк! Сидорин почти мгновенно вскидывает парня со своих бёдер, падая на растрепыхавшуюся постель звёздочкой. Тянется к салфеткам и бутылкам с водой, подавая одну Андрею. Тот охотно берёт, кивая в качестве благодарности, и почти без остановки захлёбывает треть. — Сорян, что мейк зафаршмачил. — бросает Серафим, ведь красиво подведеные чёрным глаза действительно стёрлись из-за налипшей спермы. Федорович в ответ лишь махает рукой, поднимая закрытые глаза на лампу и выдыхая. Расслабиться им конечно дают лишь пол минуты, затем Андрея уже перекрашивают, Серафиму кидают пару таблеток для поддержания длительной эрекции и орут, что кто сделал недостаточно, что надо переснять, и как лучше поступить дальше. Сидорин пропускает слова мимо ушей, глядя исключительно на Андрея. И то ли фальшивая оболочка начала рваться, то ли пришла трезвость, опустил эффект хуй знает чего, под чем пришёл сюда порноактёр, но глаза его теперь выглядели далеко не довольными. Скорее пустыми, горестными. Серафим не знает, почему это его так волнует, но почему-то хочется дорваться до его нутра, раскопать там истину и искренность. Он видел его синяки, видел огромные полосы на ягодицах, видимо оставшиеся с других фильмов, видел пятна по шее и запястьях, видел, что Андрей на самом деле пиздецки маленьким выглядит. Эти размышления бьют по голове дикой болью в висках. Сидорин наблюдает, как покорно Федорович позирует для камеры, выгибается во все стороны и затем, вальяжно расшатываясь, смеётся с комментариев продюссера, а тот безумно им доволен. Говорит, что Андрей — лучший сотрудник, с ним просто, он мгновенно понимает, что от него требуется! Он отчётливо видит потухший блеск в глазах, блеск холодной расчётливости Андрея. Блондин лишь позволяет начальству видеть то, что те хотят видеть. Но с Серафимом Андрей точно такой же. — Придуши меня, дорогой, что ты, — ухмыляется актёр, трепыхаясь под ним, выглядит сексуально, чтоб его блять. Серафима давно уже подобным не возьмёшь, и любое оголенно-мокро-пошлое действо вызывает лишь холодную мысль, что это обычная работа. Но не этот парень. Его изгибы манят, настолько, что Сидорин даже рад, что может часами наблюдать и трахать это существо. Спустя часа четыре бесконечной кажется перепостановки кадров, объявляется новый перерыв и Андрей хватает, надевая поверх голого тела, тонкий-тонкий женственный халат из органзы, затягивает пояс, и орёт довольный: — Я курить! Серафиму хватает двух секунд, чтоб опомниться, бросить ручную камеру из собственно рук на кровать и рвануть за ним. — Я тоже. — лишь бросает вслед продюссеру, сбегая вниз по лестнице. На небольшой террасе невероятно тепло и спокойно, солнце светит вокруг. На него Андрей и смотрит, жмурясь, опирается локтями на перило с сигаретой в зубах. Сидорин тихо подходит рядом, затягиваясь «Винстоном». Не может не признать красоту Федоровича. Изящно спадающая полупрозрачная голубая ткань волной слетает с его плеч, слегка обнажая грудь, и Серафим тут же вспоминает бесконечные цитаты о том, что «Женщина красивее не голышом, а когда немного одета во что-то сексуальное». — Пф, как ты это хуйню куришь, — вдруг бросает блондин, не оглядываясь. Серафим машинально оглядывается на сигарету в своих руках. Видит в руках Андрея пачку вишнёвых дорогих сигарет. Чапман ред — штука редкая, интересная, ещё и стоит как крыло самолёта. Он задумывается настолько, что даже не замечает, что тот тыкает никотиновой палочкой ему в грудь. — Чо, от шлюх нынче сигареты уже не котируются? — шипит односложно Фёдорович на это, предполагая, что подарок Сидорин не взял из-за брезгливости. — Прекрати таковым себя считать. — глядя вдаль на виллы у моря, бросает Серафим, и берет подаренную. Андрей хмыкает. — А кто я тогда? Все говорят. — Не знаю. — выдыхает грузом Сидорин. — Я лично вижу перед собой потерянное дитя. Блондин скомканно глядит вниз. Диалог кончается. Они неловко курят, Андрей уходит первым, виляя красиво окинутыми органзой бёдрами. Кульминация фильма — сцена с игрушкой не заставила себя долго ждать, и вот тут маска Андрея дала трещину ещё больше — Серафим заметил. Федорович повёрнут в кадр жопой, насаживается на стоящую игрушку сантиметров так на десять, пока Сидорин, больше для красивой картинки, обнимает спереди, блуждая руками по ложбинке, по ягодицам, по напряжённой талии и лопаткам. Первые сантиметры Андрей ещё умудряется делать вид, что всё это ему в корне нравится, пускает слюни, вычурно стонет, кричит-просит, дрожит, раздвигая дырку, плачет на верхнюю камеру. Серафим в глубине души радуется, что имеет большой хуй и более «мужественный» вид, ведь снимается в подобных сценах лишь на роли доминирующего. Он не понаслышке знает, как обращаются с «принимающими», даже девчонками. Как к настоящим проституткам. Бьют, берут силой, унижают за кадром, постоянно. К парням в таком положении ещё хуже порой относятся. Они, кажется, вовсе права на голос не имеют, работа работой, но стереотипно мыслящие коллеги никак не отделываются от мысли, что такие, как Андрей уважения не заслуживают. Наблюдая за бешанными глазами, Серафим вдруг ловит себя на мысли, плачет и кричит Федорович не от удовольствия и не на камеру, а от боли. Оглядывается и видит, как продюссер охотно радостно кивает складываемой сцене. Андрей хнычет, в его глазах полная потерянность, в голосе скулёж, шипение, довольное громкое «пожалуйста» теперь на конце отдаёт полной фальшью и болезненным шипением. Федорович долго притворяется, так хорошо, что когда Сидорин ласково гладит краешек стыка игрушки и задницы обнаруживает на своих пальцах кровь. Ловит ещё больший диссонанс, зная, что надо просто продолжать сниматься, но… От этой мысли передёргивает. Теперь наполненный слезами глаза выглядят потерянными, жалостливыми, а вскрики искренне реалистичными. Ему не нравится. Ему больно. И он едва держится, чтоб не сломаться. Серафим знает. Только он это и видит, судя по всему. Для других только красивый кадр. у Андрея дрожат губы, трясёт всё тело. Он мажет слезами серафимину ключицу, а потом снова смотрит наверх, лицом во вторую камеру. У него клокочет сердце под рёбрами, слишком неадекватно и неравномерно, и тухнут мёртвым блеском глаза. Игрушка дальше не проскальзывает, как бы не пытался. Серафим ласково гладит животик совсем маленький и чувствует собранное в нём напряжение, Федорович похож на ребёнка, пытающегося найти где-то в чужих руках спасение. — Стоп! Так дело не пойдет, Андрей, чо за хуйня? — размахивая руками, рычит продюссер. Им кидают смазку в помощь, по правилам которой разрешено пользоваться лишь вне кадра, Серафим мажет субстанцию на резиновый член, нежно обводя андреевы бёдра. Тот обнимает за шею Сидорина, никак не реагируя на претензии продюссера, выдыхает жаром в его плечо настолько сильно, что Серафим аж вздрагивает. Сидорин не спорит с начальством, хотя мог бы, эта сцена основная, её почти в подробностях скинули ему ещё неделю назад с припиской «не менять ни-че-го», а это значит, что даже после возмущений, продюссер не сдастся. После краткого перерыва, где Серафим напоил Андрея водой, вытер самые грязные участки тела, продолжение. Пару сантиметров ещё в него влезает, дальше Федорович с почти невероятным усилием вопит, прикусывая губу, но поделать с собой ничего не может. Сидорин видит панику в его глазах и отвлекает на громкие поцелуи, ласково гладит спинку, и прижимает к себе дрожащее насквозь, вспотевшее и замурашенное одновременно тело. Да ему же пиздецки страшно. Андрея же трясёт. Спасительный шёпот Серафима на ушко помогает. «Давай, родной, ты сможешь. Потерпи немного. Я здесь, всё хорошо. Вдыхай, медленнее, будет не так больно.» Федорович громко скулит, но игрушка действительно входит глубже. Его дёргает. Для камер, вслух, фраза иначе звучит: «Давай, малыш, продемонстрируй, как рвешь свою попку для меня». Серафим ласково целует в лобик, висок, вгрызается в губы. Гладит бёдра. «Ещё чуть-чуть, Андрюш, смотри на меня, только на меня, давай». Вслух только довольное «блять». Андрей моргает глазами, пытаясь прислушаться к искреннему шепоту ему на ухо, пытаясь абстрагироваться от боли и всей этой обстановки при помощи сочувствующего взгляда. Наконец с громким хлюпанием игрушка оказывается в нём полностью и Федорович громко дышит на его плече, почти истерично, не в силах сдвинуться с места. Его тонкие руки цепляются за Серафима, как за единственную точку опоры. «Умница». Только бесконечно обнимает, закрывая заплаканный взгляд своим плечом. Сидорин не помнит продолжения. Мозг будто заставляет забыть. Шлепки. Разрывы. Крики. Дрожь Андрея. Ломающаяся маска. Сумбурное перекладывание тел. Жидкости. На протяжении двух часов. Холодное рваное дыхание. Тремор рук. Такой силы, что Серафим сам поит его, когда бутылка расплескивается мимо. Под конец съёмок Андрей даже не оглядывается. Будто ничего и не было. Вскакивает, хватая одежду, шатается и в таком состоянии сбегает в свой номер. Серафим долго думает. Улыбка продюссера была почти садистической, если знать контекст, хотя тот кажется искренне верил, что Андрею всё это нравится. Андрея хочется проверить. Поговорить. Увидеть. Сидорин не может просто спокойно сидеть в своей вилле. Медленно выходит на улицу. На улице прохладно и смеркает, хоть в южном регионе и тёплые ночи. До виллы Федоровича идти несколько метров. Андрей, скрючившись, сидит на подоконнике, но с закрытыми жалюзи, картой сформировывает дорожку белого порошка, параллельно затягивает Чапман. На его теле красуются новые синяки. На скуле кровоподтек. Слыша стук вздрагивает. По крайней мере это точно не начальство, они так вежливо не стучат, а врываются. Он с подозрением хватает ручку тонкой деревянной дверцы с расхлябанными механизмами, бегло стирает кровь с лица, вспомнив о ней, и открывает. В проёме возникает фигура Серафима. Что говорить, он не придумал. — Могу войти? Андрей молча покладисто кивает, пропуская внутрь. Возвращается на подоконник, делая вторую дорогу. Сидорин садится на краешек кровати, скидывая сандали на деревянный пол. Всё тот же халат Андрея неприлично просвечивает, задираясь наверх. Обнажает ноги в синяках, но Федорович уже не прячет. Да и смысла нет, в темноте, освещаемой одной лампочкой ночника, их не разглядеть. — У тебя были ещё съёмки? — любопытствует Серафим, замечая рану на скуле. — Не, ты о чем? — недоверчиво хмурится Андрей. Сидорин лишний раз не лезет, оставляя догадки в своей голове. У Федоровича глаза на мокром месте, а на лице натянутая улыбка. — будешь? — как обыденность указывает на неизвестное вещество Андрей. Серафим не удивляется, наркотой в их районе и в их сфере балуются практически все. Только печалится. Такой молодой ведь. — Или ты на продолжение зайти решил? — что? — у Сидорина округляются глаза. — Да не строй из себя недотрогу, — смеётся в ответ, наклоняется к Серафиму и ведёт рукой по подкаченной груди. — Я знаю, зачем вы все приходите. Не стесняйся. Сидорин почти до чувства противности грубовато скидывает его ладонь от себя, скорчив рожицу. — Извини, а все это кто? — Начальство, хули. Та все норм. — отшучивается Андрей, докуривая почти стлевшую сигарету. — Мне же в кайф. — врёт. Серафим ощущает вязкую недосказанность на их языках. Мнётся. — На самом деле я пришёл, потому что… Андрей снова шутит, натягивая улыбку и переводит тему. Знает, что коллега уже давно все понял. Смеётся с того, какой Сидорин недоступный, и тянет кота за кое-что, вместо предложения потрахаться, поворачиваясь к окну, но в ответ тот только резко хватает его запястье и поворачивает на себя. Глаза то мокрые. Глаза — зеркало души, их не обманешь. — Андрей, тебе не нравится. Прекрати. — Что? — он дёргается с внезапного прикосновения, глядя в встревоженные глаза. Неадекватно стучит сердце. — Хватит играть, это отвратительно. Тебе не нравится, просто признай это. Я видел, как тебе было больно. Ты сейчас едва держишься, чтоб не разреветься. Я пришёл, потому что своими глазами видел, как тебя трясёт. Серафим видит, как у Федоровича мгновенно заливаются глаза, хоть тот и пытается прятать, но дёргается, дёргается от одного лишь осознания. Он почти секундно вскакивает к подоконнику и стягивает паренька в свои объятия, того колотит. Андрей не произносит и слова, просто дрожит, вцепляясь в его кофту пальцами. Сидорин качает его как ребëнка, ласково гладит затылок, приговаривая на ушко тихие нежности. Федорович только отчаянно плачет, не громко, но сильно, елозит головой куда ему в грудь. — И это не поможет. — смахивая дорожки наркотиков в одно кристальное месиво рукой, шипит Серафим. — Так… Легче. — Знаю. — Молчание. Серафим знает, что эта индустрия ломает. Знает, что ломают молодых. Специально. Знает, что новые синяки появляются не просто так. Знает, что продюссер любит худоватых, едва перешагнувших совершеннолетие мальчиков. Любит… Издеваться. — Я ведь сам это выбрал. Меня не заставляли. Не похищали, не продавали, я… Пришёл сам. Сидорин вздыхает, прижимаясь крепче. Тело в его руках едва шевелилось, громко дышало, громко дрожало. — Люди не приходят сюда просто так. Даже сами. — Возможно… Я искал новые ощущения. Я проверял свои возможности, я хотел… — Заставить себя поверить, что тебя есть за что любить? Думаешь, раз себя ненавидишь, то после всего этого тебя будут ценить, если станешь послушной сукой? Это так не работает. Это путь выжженой земли. Саморазрушение. — А что мне было делать! Я подумал… Подумал, что стань я таким, он… Я бы смог спокойно работать. Без его… Без его приставаний. — Старый найдёт до кого и до чего доебаться. А ты, пытаясь быть ему покорным, от его внимания не избавишься. Серафим знает, что говорит слишком горькую правду. Знает, что никто иной Андрею этого не скажет. Знает, и чувствует как в чужих руках сминается его одежда, болезненно ногти впиваются в кожу. Почти отчаянно. — Я понимаю, что тебе не у кого просить защиты. И я не могу тебе её гарантировать. Но, может быть, тебе будет лучше поговори ты об этом, хотя бы со мной. Потому что мне больно наблюдать, как тебя ломает. Сидорин знает, что не может никак повлиять. Он такой же актёр, его даже слушать не станут, несмотря на какой-то авторитет. Но просто побыть рядом, дать раскрыться человеку за красивым кадром, за глупыми пошлыми шуточками и горячими нарядами, может дать немного заботы потерянному дитя… Андрей ведь совсем недавно оказался у них. Мигом стал любимчиком у продюссера, хоть популярности у зрителей не сыскал. Получал вдвойне. За просто так. За наркоту. За то, что слишком гордый. Изначально ведь, пока не сломался, был принципиальной птицей. Отказывался спать. Лез драться в ответ. Такое все новенькие ребята проходят. Ещё надеются, что могут что-то изменить, что вот к ним то, продюссер после съёмок захаживать не станет. А потом днями не вылезают с площадки. Или того хуже, едва ходят. — Он насиловал меня часами. Каждую ночь. А потом… — Андрей говорит шёпотом, не дыша. Его по-прежнему неистово колотит. — Не надо, не вспоминай. — Сидорин гладит светлые волосы, прижимая к своему плечу горячую голову. Серафим нежно-нежно гладит чужие скованные лопатки, бродит пальчиками по позвонкам, пытаясь расслабить сжатые мышцы, но на каждое касание Федорович отзывается дерганьем. Как собаки, которых часто бьют, и те начинают вздрагивать от людских шагов. Становилось страшно. Серафим догадывался обо всём благодаря другим малым в агенстве, самые младшие в индустрии, что девчонки, что особо хрупкие парни, складывали сплетни постоянно. Либо молчали. Но также дергались. Плохо ходили. Замазывали раны. К их виллам ходило начальство, в окна видели другие. Все знали, но никто не мог ничего сделать. Просто… Помогали друг другу, чем могли. Одни крупные, старшие, более известные, вроде Серафима, особо не заступались, не имели права, хоть и защищали от лишних нападков. Другие наоборот, бросали что-то, что «да им реально нравится», «Да ты посмотри на неё, она же шлюха», «я слышал, к ней вчера захаживали, сто процентов сосала ему, как последняя сука». Сидорин однажды подрался из-за этого. Отводя бедную девушку, ростом всего метра полтора, всю в ссадинах к своей вилле, пока коллеги кричали, что она путана. А той едва восемнадцать исполнилось. И об Андрее Серафим слышал давно. Про него больше всего слухов ходило. Любимчик продюссера, хули. Большинство сходились на том, что он покорная шалава, которая спит с начальством. На деле Андрея больше других насиловали и били. Но кому есть до этого дело, когда у тебя сексуальный взгляд довольных глаз? Однако стоило кому-то с ним поработать, все говорили, что у него мёртвые глаза. И когда Серафиму посчастливилось увидеть это в живую, это ужаснуло глубже, чем на уровне слухов. — Если тебе плохо, можешь приходить ко мне. Я не трону. Это меньшее, что мы можем для вас делать. — Сидорин знает, что невинным молодым актёрам не у кого просить защиты. Они как детишки, бегут к более старшим и жалуются на весь этот ужастик. И система продолжает жить, как и жила. И это страшно. Но рядом с Серафимом, с единственной точкой опоры за долгое время, Андрей позволяет себе эту детскую слабость. Не натягивать пошлые комплименты на разбитое лицо, а просто тихо плакать в его кофту, не поднимая головы. — Ты очень сильный, Андрей. Самостоятельно терпеть нападки коллег, насилие начальства и продолжать улыбаться, это действительно то, на что способны единицы в индустрии. Открывая очередной порнофильм, задумывайтесь, что спонсируйте не только красивое удовольствие себе, но и бесконечность страданий за красивым кадром.