Петля.

      Вечер в Вудсборо был тёмным и холодным. Крепкие столбы фонарей освещали мелкий моросивший дождь и красные листья клёна. Их раскрытые лапы бесстрашно касались темноты, хотя и дрожали под острыми каплями.       На краю города: там, где лес становился гуще и чернее, одиноко стоял дом. Будь погода более снисходительной и светлой, его можно было бы назвать красивым. Но сейчас он скорее напоминал декорацию из фильма ужасов. Блеклый фасад загорался под мигающим фонарём, затем на пару секунд растворялся в ночи. Казалось, что вот-вот вспышка проявит фигуру, которая затем пропадёт, а когда свет мигнёт снова, то нечто будет на шаг или два ближе.       Проезжающая мимо Сэм Карпентер задержала взгляд на доме, с некоторым презрением отмечая, что окно на втором этаже — живое. Тусклый жёлтый свет пробивался сквозь плотные занавески. В голове девушки не укладывалось: почему из сотни пустующих домов города выкупили именно этот печально известный сарай?       Нога надавила на газ. — Людей тянет на убийства.       Мужской голос, спокойный и обволакивающий, откликнулся в теле Сэм резким импульсом. Она метнула взгляд в зеркало заднего вида, и две пары карих глаз встретились.       Билли Лумис. Отец, которого Сэм не знала. Отец, о котором Сэм не посчастливилось узнать. Она вернула внимание дороге. Верный способ избавиться от галлюцинаций — игнорировать их проявления и поскорее выпить нейролептики. Рука девушки зашарила по карманам куртки, потом по джинсам. — Было весело резать их, — Билли обернулся на дом, несколько секунд молчал, и что-то в его поведении изменилось, а голос стал задумчиво-мутным. — Хотелось бы пережить это вновь.       Тревога расползалась внизу живота, и Сэм не могла понять её внезапного приступа. Это из-за того, что она не может найти свои таблетки? Или это голос отца вырывает из неё последние корни самообладания? Или может... что-то не так? — Исчезни. — Рычит Сэм, оборачиваясь. Она хватает лежащую сзади сумку, в надежде, что необходимый жёлтый пузырёк внутри. Сбавляет скорость. Мокрая дорога опасно блестит при свете фар. Рука оказывается в неглубокой сумке, пальцы нащупывают помятую пачку сигарет, выпуклые и гладкие буквы на которой гордо гласят «Мальборо»; следом несколько смятых долларов — кошелька у Сэм не было, да он и не был ей нужен; зажигалку, которую она недавно подрезала у приставучего парня в клубе; потом пальцам попадается твёрдая корочка паспорта.       И больше ничего. Заветного пузырька нет.       Сэм откидывает сумку на сиденье рядом и тяжело вздыхает. Нужно вернуться. Просто необходимо. Без таблеток она не выдержит ночь. Билли будет говорить, будет шептать, будет сидеть на пассажирском и смотреть на неё своими мёртвыми глазами, пока она не сорвётся. Машина разворачивается обратно в город, в дом, который Сэм покинула всего минут двадцать или тридцать назад.       Сегодня у них с Тарой был семейный ужин. Из семьи, правда, только две сестры. Мать несколько лет тщетно лечится от алкоголизма. Бывает, выходит из больницы сильной и здоровой, даже интересуется делами дочерей, но через время возвращается в зависимость. Словно там уютно и весело, словно там её ждут сильнее всего. Отца девочки потеряли ещё будучи малышками: Тара его толком и не помнит. А вот Сэм помнит отца отчётливо. Так же чётко, как помнит причину, по которой тот ушёл. Вскрывшаяся правда оказалась сильнее любви к собственным дочерям. Хотя бы к одной из.       Тяжёлое испытание для всей семьи. Мать после этого и начала бухать по-чёрному, Сэм испортила со всеми отношения и сбежала в другой город. Они обе оставили совсем маленькую Тару одну — вариться в этом котле из помоев и грязи под названием Вудсборо, сражаться с астмой и в конце концов социализироваться. Что Таре давалось особенно тяжело благодаря сестре-наркоманке, матери-алкоголичке и их общей семейной славе. Сэм было стыдно перед ней, но сейчас, спустя время, всё наладилось. И старшая готова отдавать себя всю ради сестры и её благополучия.       Моросящий дождь совсем утратил силу и прекратился. Поднялся холодный, порывистый ветер. — Я не помню, кто из них кричал громче, — улыбка тронула лицо убийцы. Наверное приятные воспоминания закружились в его призрачной голове. Сэм застучала пальцами по плотной обивке руля и впилась взглядом в дорогу. — Тебе интересно, какого это? — Нет.       Она резко вписалась в поворот, тормоза заскрипели, машина чуть не завалилась набок. Скорость она не сбавила. Потянулась к радио и прибавила звук. Диктор объявил вечерний подкаст, а это значило, что время перевалилось за девять часов вечера. К этому времени девушка должна была быть у своего парня, но всё, как обычно, шло не по плану. Сначала она немного задержалась у Тары, теперь тратила время на дорогу обратно. Её бесила собственная тупость. Сэм поднажала ещё.       Тара сегодня застенчиво рассказывала о своей серьёзной влюблённости. О внезапных, незнакомых чувствах, о приступах ревности и своей нерешительности. Её руки то мяли салфетку, то теребили выбившиеся пряди волос. И всё от нервов. Младшая сказала, от кого именно она без ума, и Сэм от этой информации не была в восторге. Чёртова Фриман слишком ожесточённая до всего. И Тара в её компании, правда, стала другой. Сэм это беспокоило.       В раздумьях о прошедшем вечере Сэм добирается до родного дома. Машина резко останавливается у гаража. Девушка не глушит мотор, выходит и быстрее направляется к двери. В её руке телефон, она заходит в приложение, чтобы отключить систему безопасности.       Но она уже отключена. На Тару не похоже. Сэм поднимает глаза, и её внимание привлекает распахнутое настежь окно на кухне. Тревога всколыхнула сознание, брови нахмурились. Сэм торопясь вставляет ключ в скважину, но провернуть его не получается. — Что за чёрт... — Сэм нажала на ручку и распахнула незапертую дверь.       Внутри дома было так же влажно и холодно, как на улице. Даже хуже. Словно стены выдохли весь накопленный за день уют, и теперь коридор зиял пустотой. Не пахло ни пиццей, ни ванильным парфюмом сестры, ни даже старыми деревянными половицами, которые всегда отдавали сладкой гнильцой.       Только железо. Много железа. И что-то ещё — приторное, тягучее, как сироп. Сэм не могла определить этот запах, но он скользнул в горло и застрял там комком тошноты.       Тёмный коридор растянулся. Свет в его конце, бьющий сбоку из кухни, был не просто жёлтым... он казался больным, мутным, как старая лампочка перед смертью.       Хрип. Сначала Сэм подумала — отец. Опять он шепчет с заднего сиденья, опять лезет в голову. Но звук был слишком настоящим. Слишком мокрым. — Тара? — голос дрогнул, разбился о стены и не вернулся эхом.       Она сделала шаг. Второй. На полу, у самого порога кухни, лежала тарелка. Она не разбилась, она просто перевернулась. Рядом — вилка. Сэм почему-то уставилась на неё. Вилка была погнута. Кто-то согнул её, как пластилиновую, и бросил.       Ещё шаг. И тут свет выхватил первое. На стене, рядом с выключателем, — отпечаток ладони. Пальцы расставлены, будто человек скользил, пытаясь удержаться. Отпечаток был красным, тёмным, почти чёрным у краёв. Сэм смотрела на него и не могла понять, почему он кажется ей таким большим. Слишком большим для Тары. — Нет, нет, нет... — прошептала она, не зная, кому это адресовано. Хрип сменился кашлем. Глухим, утробным, с булькающим финалом. Сэм знала этот кашель — астма. Приступ. Но там, внутри, было что-то ещё. Что-то неправильное. Она ворвалась на кухню.       И мир сломался. Сначала — только цвет. Белый, холодный свет лампы над раковиной. И на нём — красное. Красное везде: на столе, на полу, на стульях. На ноже, который валялся у ножки стола. Лезвие тёмное, такое же как рукоять. Потом — форма. Тело. Тара сидела, привалившись спиной к кухонному гарнитуру, голова запрокинута, рот открыт. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны с кровью. Она держалась за шею. Пальцы впились в кожу, царапали её, будто пытались содрать что-то, что мешало дышать. Сэм перевела взгляд на руки Тары. Левая — вся в крови, пальцы неестественно вывернуты. На ладони зияющая рана, сквозь которую видны разорванные сухожилия. Рядом, под столом, валялся ещё один нож. Не тот, что у стены, а второй. Его ручка была чистой, и только лезвие казалось отвратительно липким. Сэм не сразу поняла, что это тоже кровь. Тары.       Сэм упала на колени. Она не помнила, как оказалась на полу. Колени тут же промокли. Лужа была холодной. Кровь уже начала сворачиваться у краёв. Сколько прошло? Десять минут? Полчаса? Сэм не знала. — Тара? Тара! — она схватила сестру за запястья, оттянула их от шеи. — Тара, смотри на меня!       Глаза Тары открылись, но не сфокусировались. Белки стали красными — лопнувшие сосуды покрыли их паутиной. Зрачки дрожали, метались, не находя опоры. Во взгляде появилось что-то дикое, звериное. Она не понимала, где находится. Сэм могла видеть, как та заставляет себя узнать её через боль. — Это я. Сэм. Ты слышишь? Это я. — Сэм? — выдохнула Тара. Только хрип. Только шёпот, который не был похож на её голос. — Да, да, это я, — Сэм заставила себя говорить ровно, хотя голос рвался. — Дыши. Ты слышишь? Дыши через рот. Тара закашляла — из горла вылетели брызги крови. Сэм осторожно повернула голову сестры на бок, чтобы та не захлебнулась. И замерла. Шея Тары была мягкой. Слишком мягкой. Сэм почувствовала это под пальцами — неестественную податливость там, где должны быть мышцы и хрящи. А потом — хруст. Тихий, противный, как сминаемая бумага. Что-то сместилось под её ладонью, и Сэм отдёрнула руку, будто обожглась. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...       Она знала, что так не должно быть. Шея не должна хрустеть. Не должна быть мягкой. Сломано, — подумала она. — Что-то сломано внутри. Она заставила себя снова коснуться — проверить, не показалось ли. Но пальцы снова наткнулись на ту же пугающую податливость. Подъязычная кость? Хрящи гортани? Сэм не знала. Знала только, что это неправильно. Что это страшно.       И тогда она опустила взгляд ниже. Живот. Свитер Тары — розовый, тёплый, тот самый, который она любила больше всего, — был разрезан ровно по центру. Ткань поддалась легко, будто нож вошёл не в неё, а в масло. А под ней — кожа. Или то, что от неё осталось.       Рана зияла. Края её были неровными, рваными, и оттуда, из темноты нутра, выглядывало что-то гладкое и влажное. Петля кишки. Сэм видела это только на видео с вскрытиями, которые случайно смотрела ночью, когда не могла уснуть.       Её вырвало. Резко, без предупреждения. Желчь обожгла горло и брызнула на пол рядом с лужей крови. Сэм вытерла рот тыльной стороной ладони и снова потянулась к сестре. — Не отключайся, — она содрала с себя куртку, смяла её в комок и прижала к животу Тары. — Ты слышишь? Не смей закрывать глаза!       Тара закричала. Это был не крик. Это была нота. Одна высокая, бесконечная нота, которая вырвалась из разбитого горла и повисла в воздухе. Тара выгнулась дугой, пальцы здоровой руки вцепились в плечо Сэм, ногти вошли в кожу глубоко, до крови. Её рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Слов не было. Только этот звук. Только боль. — Знаю, знаю, — Сэм давила на рану, чувствуя, как под курткой что-то смещается, двигается, уходит в сторону. Ей казалось, что она держит в руках сломанную куклу. — Знаю, прости, прости... Кровь не останавливалась. Она просачивалась сквозь ткань, тёплая и густая, заливала пальцы Сэм, делала их скользкими. Сэм боялась, что если отпустит — Тара просто вытечет вся. Останется пустая оболочка.       Она давила одной рукой, а второй — дрожащей, скользкой от крови — потянулась к карману джинсов. Телефон. Где телефон? Пальцы не слушались, скользили по ткани. Сэм выругалась сквозь зубы, нашарила экран, не глядя, на ощупь разблокировала. — Держись, — прошептала она Таре. — Сейчас, сейчас...       Она набрала номер одной рукой. Тыкала в экран дрожащими пальцами, промахивалась, стирала, нажимала снова. Гудки. Потом голос. Чужой, далёкий, как из другой вселенной. Диспетчер что-то спрашивала. Сэм слышала не слова — только звуки. Только хрипы Тары у самого уха.       Она ответила. Сама не знала, что сказала. Шевелила губами, называла адрес — наверное. Голос был чужим, ровным, будто говорила не она, а кто-то другой, запертый где-то глубоко внутри. — Не отключайтесь, — сказал голос из трубки. Она бросила телефон на пол, не сбросив вызов. Он лежал в луже крови, и оттуда всё ещё доносился чей-то неразборчивый голос, как тихое радио.       Сэм сильнее прижала куртку к животу Тары. — Всё хорошо, — сказала она. Голос дрожал, но она старалась. — Всё будет хорошо. Ты только держись. Тара открыла рот. Из горла вырвался только хрип — влажный, булькающий. Она попыталась снова. — Ж-жи... — выдохнула она. — Живот... — Я здесь, я держу, — Сэм наклонилась ближе. — Ты только не закрывай глаза. Смотри на меня. Не отключайся, — повторяла Сэм. — Ты слышишь? Не смей закрывать глаза.       Писк. Сначала тихий, далёкий. Потом всё громче, резче, настойчивее. Сэм не сразу поняла, что это не у неё в голове. Это сирена. Скорая. — Слышишь? — Сэм говорила громко, почти кричала. — Помощь уже едет. Слышишь, Тара? Помощь здесь. Ты будешь жить. Ты будешь жить, слышишь меня?       Тара смотрела на неё. Глаза уже не метались — они застыли, остекленели, и по щекам одна за другой катились слёзы. Тихие. Беспомощные. Она не плакала. Она просто не могла их остановить. Слёзы смешивались с кровью на разбитой губе, с тушью, которая растеклась чёрными потёками. Сэм посмотрела в окно. Синий и красный свет метались по стенам кухни, превращая кровь то в чёрную, то в ярко-алую.       Тара смотрела на Сэм, и в её глазах было что-то такое, от чего у старшей сестры сжалось сердце.       Не страх. Не боль. Вопрос. «Почему ты не пришла раньше?» — Я здесь, — ответила Сэм. — Я теперь здесь. Тара моргнула. И больше не открыла глаз. — Эй! — Сэм наклонилась ближе. — Тара? Тара! Но сестра больше не отвечала. Её голова повисла. — Чёрт. Твою мать... Тара!       В доме затопали ботинки. Бригада скорой ворвалась слаженно. Они отрывали её от Тары в четыре руки. Сэм не отпускала. Пальцы вцепились в край куртки, которая прижимала рану сестры — та стала твёрдой, липкой, но Сэм не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме пульсирующей пустоты в груди и этого одного, единственного желания: не отпускать. Если она отпустит — Тара умрёт. Она просто знала это. — Отпустите, — сказал кто-то. Голос был спокойным, профессиональным. — Мы должны помочь ей. Вы мешаете. Вы мешаете. Слова долетали сквозь вату, которой были забиты уши. Сэм смотрела на свои руки — на пальцы, вцепившиеся в куртку, на кровь, которая была везде. Её кровь. Кровь Тары. Смешалась, стала одной, тёплой и липкой, и Сэм не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. — Отпустите! — уже громче. Рука легла на её плечо, сжала, потянула назад. Сэм дёрнулась. Всё тело напряглось, как пружина. Она хотела закричать, но не смогла. Горло сжалось, как тогда, давно, когда она впервые узнала, кто её отец. Когда поняла, что не может убежать от крови, потому что она у неё в генах. — Тара, — выдохнула она. — Тара, я здесь. Я... Чьи-то сильные руки обхватили её за плечи, оторвали от пола. Сэм забилась, попыталась вырваться, но сил не было. Они вытащили её из кухни, оттащили в коридор, посадили на пол, прислонив спиной к стене. — Сидите здесь, — сказал голос сверху. — Не мешайте. Не мешайте. Сэм смотрела, как они работают. Как переворачивают Тару, как что-то вставляют в её вены, как считают пульс, как накладывают повязки на живот, на руку. Как её сестра лежит неподвижно, с закрытыми глазами, и не дышит — или дышит? Сэм не могла разобрать. Всё плыло. Голова закружилась, стены качнулись, и Сэм наклонилась в сторону — её вырвало снова. Желчь обожгла горло, но в желудке уже ничего не было. Только сухие, болезненные спазмы, от которых ломило рёбра. Она вытерла рот дрожащей рукой и посмотрела на неё. Кровь. Всё ещё кровь. Под ногтями, в складках кожи, на ладонях. Кровь Тары. Сэм смотрела на свои руки и не узнавала их. Они были чужими. Красными, липкими. Будто она сама кого-то убила.       И вдруг — картинка. Резкая, яркая, как вспышка. Лето. Двор перед домом. Тара маленькая — лет пять, не больше. Она только что научилась кататься на старом велосипеде с розовыми спицами и отказывалась от шлема, потому что «он некрасивый». Сэм помнила этот день. Помнила, как Тара разогналась слишком сильно, как велосипед завалился набок, как сестра упала на асфальт и закричала. Сэм подбежала первой. Коленки у Тары были содраны в кровь. Мелкие камешки впились в кожу, из царапин сочилась тонкими струйками красная жидкость. Тара плакала. Громко, навзрыд, размазывая слёзы по щекам. — Не плачь, — сказала Сэм тогда. — Сейчас я всё исправлю. Она дула на раны тёплым воздухом, чтобы не так щипало. Обрабатывала зелёнкой, от которой Тара морщилась, но терпела. Клеила пластырь — розовый, с единорогами, потому что только такие и брала для сестры. — Всё, — сказала Сэм. — Теперь как новенькая. Тара шмыгнула носом, посмотрела на заклеенные коленки и улыбнулась. — Спасибо, Сэм. Сэм погладила её по голове и сказала: — Я всегда буду тебя защищать. Обещаю.       Теперь Сэм смотрела на свои руки. На красное, которое не оттиралось. На кровь, которая не текла тонкими струйками из содранной коленки. Которая заливала пол, застывала на куртке, въедалась под ногти.       Я всегда буду тебя защищать. Обещаю. Она не сдержала обещание.       Сэм начала тереть. Сильно, яростно, втирая пальцы друг в друга, царапая ногтями ладони, пытаясь содрать эту красноту. Кровь не оттиралась. Она въелась в кожу, забилась под ногти, стала еë частью. Как память, как этот запах железа, который, казалось, никогда не выветрится. — Не оттирается, — прошептала она. — Почему не оттирается?       Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, бесконечная, как космос. Сэм смотрела на свои руки, на кровь, на суету вокруг, и ничего не чувствовала. Только отстранённое удивление... как будто всё это происходит не с ней. Как будто она смотрит фильм. Чужую жизнь.       А потом — удар. Она могла умереть. Сэм не поняла, откуда взялся звук — то ли она закричала, то ли это было внутри. Всё тело сжалось, дыхание перехватило, и слёзы хлынули — горячие, солёные, бесконтрольные. Они смешивались с кровью на её лице, текли по щекам, падали на руки, размывая красное. Она могла умереть. Я могла не успеть. А если бы я не забыла таблетки? А если бы я не увидела Билли? А если бы я проехала мимо?       Сэм замерла. Мысль вонзилась ещё резче. Но разве... Тара ждала меня? Она подняла глаза на кухню. На распахнутое окно. На незапертую дверь, которую она сама толкнула, даже не вставляя ключ. Она ждала Эмбер. Слова повисли в голове, тяжёлые, как свинец. Тара говорила о ней. Говорила, что они должны были встретиться. Что Эмбер приедет к девяти. Что они посмотрят фильм. Она оставила дверь открытой для неё. Она ждала её с минуты на минуту. Эмбер не пришла? Сэм сжала пальцы в кулаки, впилась ногтями в ладони. Конечно, нет. Потому что если бы Эмбер пришла, она была бы здесь. Или они были бы вдвоём. Или нападающий не решился бы. Или — или — или. Сэм не знала. Знала только одно: она винила себя. Но теперь в груди разрасталась ещё и глухая, тёмная злость, направленная на ту, кто обещала прийти и не пришла. Сэм закрыла глаза. В темноте вспыхнуло лицо Тары — белое, залитое кровью, с пустыми глазами. Тара, которая смотрит на неё и спрашивает: «Почему ты не пришла раньше?» Теперь Сэм не знала, относится ли этот вопрос к ней. Или к Эмбер. Или к ним обеим. Мысли бились в черепной коробке, как запертые птицы. Сэм не могла их остановить. Они приходили волнами. Одна за другой, каждая тяжелее предыдущей. Тара одна. Тара была одна, когда он пришёл. Она звала меня? Она звала, а я не слышала? Почему я не осталась? Почему не переночевала? Почему не взяла её с собой? Я бросила её. Снова. Как тогда, когда уехала из города. Как мать. Как Эмбер. Как все. — Прости, — прошептала она. — Прости, прости, прости.       Она не знала, кому это адресовано. Таре, которая лежала без сознания в луже собственной крови, или себе, или Богу, в которого не верила. Я обещала защищать тебя. А ты лежишь, и я ничего не могу сделать. Только смотреть. Только оттирать эту грёбаную кровь с рук, которая не смывается. Где-то рядом гремели носилками. Кто-то командовал. Сэм слышала голоса, но не разбирала слов. Она смотрела, как сестру грузят в машину, как хлопают двери, как завывает сирена — сначала тихо, потом громче, оглушительнее.       И всё стихло. Скорая уехала.       Сэм осталась сидеть на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. В доме было тихо. Только капала вода из крана на кухне, только где-то за окном шуршали шины. Она посмотрела на свои руки. Кровь начала подсыхать, стала коричневой, потрескалась. Сэм сжала пальцы в кулак и почувствовала, как хрустят засохшие корки. Розовый пластырь с единорогом. Тогда она клеила его на содранную коленку. Сейчас она клеила бы тело сестры заново — если бы умела.       Сэм не поехала в больницу. Не сразу. Сначала — медленно, опираясь о стену, словно училась ходить заново — она поднялась на ноги. Не для того, чтобы уйти. Для того, чтобы осмотреться.       Она хотела взглянуть на всё ещё раз. Пятна ладоней на стенах. Там, где Тара пыталась удержаться. Где скользила, падала, вставала. Лужа крови на полу — тёмная, густая, уже начинающая сворачиваться у краёв. И кровавый фасад кухонного гарнитура. То место, где белая краска стала красной, где разбитая голова сестры оставила свой след. Капли застыли, не стекали вниз. Время остановилось. Сэм знала, что скорая вызвала полицию. Знала, что если не заберёт нейролептики, то станет самой первой подозреваемой. С её-то историей. С её отцом. С кровью на её руках. Где-то вдалеке завыла сирена. Полиция уже ехала сюда. Нужно успеть, — подумала Сэм. — Нужно найти таблетки и уйти. Она облокотилась на стену и почувствовала затылком привычный холод. Билли бродил рядом. Сэм не видела его, но слышала шаги. Тихие, размеренные, как маятник. — Как грубо... — голос отца прозвучал с притворным возмущением. — Но в этом есть что-то интересное. Он отмерял шагами расстояние. Взад-вперёд, взад-вперёд. Сэм пыталась его игнорировать, но взгляд скользил по стенам, по полу, по столу, по раковине. Она окинула взором все доступные поверхности и не смогла найти пузырёк. Таблетки. Единственное, зачем она вернулась. Она заглянула в свою сумку снова, хотя знала, что там пусто. Перетряхнула карманы куртки. Ничего. — Тебе подсказать? — Билли остановился. Сэм медленно повернула голову. Он стоял в трёх шагах. Близко, как в детстве, когда она просыпалась от кошмаров, а он сидел на краю кровати и смотрел. Она взглянула на него словно в отражение. Те же глаза. Та же тёмная глубина. — Подскажи, — голос дрогнул. Отец смотрел немигая, чуть склонил голову набок. — А ты уверена, что доставала таблетки? — спросил он. — Или может, кто-то их вытащил? Он улыбнулся той улыбкой, от которой у Сэм всегда бежали мурашки по спине. — Подумай хорошенько, Сэм. Билли отошёл, коснулся большого кровавого отпечатка ладони на стене. Рассмотрел свои пальцы, приложил ладонь поверх. Его рука оказалась меньше.       Сэм задумалась. Он ведь прав. Она не доставала таблетки. Не открывала пузырёк. Не глотала. Неужели кто-то проник в дом до того, как я ушла? Мысль пришла резкая, холодная, как удар под дых. Пока они с Тарой сидели на кухне, пока смеялись, пока ели пиццу... кто-то уже был здесь. В темноте коридора. За стеной. Он ждал. Ждал, пока я уйду. Или ждал, пока Тара останется одна. — И ты даже не заметила? — выдохнул отец. — Даже не почувствовала угрозы.       Сэм сглотнула. Горло пересохло. — Ну ничего, милая. — Билли сделал шаг к ней. — Ты научишься. У тебя это в крови. Он показал пальцем вниз. Сэм проследила за его жестом.       Там, на полу, у ножки стола, лежал нож. Тот, которым нападавший орудовал. Который Сэм видела раньше, но не придала значения. Тёмная ручка. Лезвие в разводах. — Это мой нож, — сказал Билли. Голос стал тише, почти задумчивым. — Когда-то... Давно был моим, я имею в виду. Сэм смотрела на оружие. Не могла отвести взгляд. — Хорошо, что он его оставил. — Отец улыбнулся — довольно, хищно. — Этот нож по праву твой. Забирай.       Тошнота с новой силой отозвалась в горле. Нож в крови Тары. Нож, которым её изрезали как кусок мяса. Который принадлежал её отцу-убийце. Который теперь предлагали ей — как наследство. Как подарок. — Ты реагируешь так на кровь, потому что она принадлежит сестре, — голос Билли звучал мягко, почти ласково. — Но представь, если бы это была его кровь? Кровь того, кто это сделал? Он улыбнулся. — Всё было бы иначе, да?       Сэм позволила себе подумать об этом. Его кровь. Кровь нападавшего. На моих руках. Да. Было бы иначе. Было бы приятно. Она облизнула губы — и только после этого одернула себя. — Чёрт... — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт... Розовый пластырь с единорогом. Она клеила бы тело сестры заново. Но умела только держать нож.       Сирена приближалась. Уже ближе, чем минуту назад. Сэм опустилась на корточки, схватилась за рукоятку. Примерила её в ладони. Охотничий. Острый. Опасный. Им можно срезать шкуру, потрошить, убивать.       Он лежал в её руке так, будто всегда был её. — Вот так, Сэм, — сказал Билли. Голос — довольный, тёплый, почти отеческий. — Уже лучше. Взгляд девушки скользнул чуть дальше, под стол. И Сэм увидела телефон Тары. Она потянулась рукой, коснулась остывшего тёмного экрана. — Бери, — сказал отец, — и убирайся отсюда. Пока тебя не нашли с окровавленным ножом в руках. Потому что в таком случае никто не станет разбираться.       Сэм схватила телефон. Нож тоже зажала в кулаке и спрятала в карман куртки. Лезвие было длинным, не помещалось. Ей пришлось нести так, прижимая к бедру, чтобы не порезаться.       Она вышла из дома. Не оглядываясь.       Сирена завыла совсем близко — через улицу, может, через две. Красные и синие вспышки уже плясали на стёклах соседних домов. Машина завелась с пол-оборота. Фары выхватили кусок мокрой дороги, и Сэм нажала на газ.       В зеркале заднего вида дом Тары становился всё меньше. Одинокий, тёмный, с распахнутым окном на кухне. Полицейская машина свернула к нему, когда Сэм уже выезжала с улицы. Она вытащила нож и бросила на коврик под ногами, чтобы не мешал, не пачкал салон. Пальцем разблокировала телефон Тары. И метала взгляд от дороги к экрану. Листала приложения, заходила в переписки. Последняя была с Эмбер. 20:51 carpenter.tara: Сэм уехала. Можешь собираться. 21:07 carpenter.tara: Я знаю, что ты видишь сообщения. Мне ждать или нет? 21:13 carpenter.tara: Ладно. Сэм сжала зубы. Сообщения всё ещё не были прочитаны. — Сука... Девушка открыла журнал вызовов. Несколько недавних. Один из них — вечером, Эмбер. Тара пыталась дозвониться, но никто не ответил. И больше ничего. Ни входящих. Ни исходящих. Только неотвеченный вызов той, кого она так любила.       Сэм сжала телефон крепче, так словно могла раздавить его. Ударила по рулю. Один раз. Второй. Третий. — Сука. Нож лежал в ногах, попадал под педали. Мешал. Кровь на лезвии уже давно потемнела. Я должна его выбросить, — подумала она. — Я должна избавиться от него, пока полиция не приехала в больницу. Но не выбросила. Она просто вела машину в темноту, чувствуя, как нож становится всё роднее с каждой минутой, как кровь на её руках подсыхает и трескается. Запах — железо и приторное — всё ещё стоял в носу. Она вдыхала его, выдыхала — и не могла избавиться. Этот запах теперь всегда будет со мной, — подумала она. — Всегда.       Билли сидел сзади. Сэм видела его отражение в зеркале заднего вида — спокойное, улыбающееся. Он не говорил ни слова. Только смотрел.