Принцесса Царскосельского лицея.

Царское Село, усадьба Воронцовых, утро следующего дня. Граф Андрей Николаевич Воронцов лично помог дочери усесться в карету. Он аккуратно расправил полы её нового мундира, проверил, надёжно ли закреплён каштановый парик под широким воротником, и слегка поправил галстук. — Помни, Любаша, — тихо произнёс он, наклонившись к окну кареты. — Держись прямо, говори чётко, не слишком громко и не слишком тихо. Будь сдержанна, но не замкнута. И главное — ни на секунду не забывай, кто ты на самом деле и ради чего всё это. Любава улыбнулась — ярко, уверенно, той самой улыбкой, что так напоминала графу его собственную юность. Её бледная кожа и россыпь веснушек, напоминающая звезды в ночном небе, особенно выделялись в утреннем свете: — Я справлюсь, папа. Обещаю. Граф на мгновение сжал её руку, затем отступил. Кучер щёлкнул кнутом, и карета тронулась. Любава смотрела в окно, наблюдая, как мелькают знакомые улицы Царского Села. Сердце билось часто и неровно — то от волнения, то от восторга. Она повторяла шепотом: — Я — Иван Андреевич Воронцов. Сын провинциального дворянина. Приехал учиться. Мундир казался непривычно жёстким, парик слегка щекотал шею, но она старалась не обращать на это внимания. Вместо этого она тренировала голос — говорила про себя короткие фразы, стараясь сделать интонацию более низкой и уверенной. Веснушки на её плечах и руках будто слегка покалывали от напряжения — она то и дело поправляла воротник, чтобы убедиться, что они не слишком бросаются в глаза. *** Поездка продлилась час, и вот, карета остановилась у ворот лицея. Любава глубоко вздохнула, поправила форму и вышла. В коридоре у широкого подоконника уже расположились трое парней, которые за короткое время успели стать чуть ли не лучшими друзьями: Александр Пушкин сидел в центре на подоконнике, небрежно закинув ногу на ногу. Кудрявые тёмные волосы падали на лоб, большие карие глаза внимательно разглядывали проходящих лицеистов. Он то и дело поправлял галстук и что‑то оживлённо рассказывал. Иван Пущин стоял справа от Пушкина, облокотившись на подоконник. Его ярко‑рыжие волосы отливали медью в солнечном свете, а бледноватая кожа с лёгким румянцем на щеках подчёркивала аристократичность облика. Осанка была прямой, взгляд светло‑карих глаз — проницательным, будто он видел собеседника насквозь. Константин Данзас сидел на подоконнике справа от Пушкина. Крупный для своих лет, с чёрными растрёпанными волосами и широкой улыбкой, он громко хохотал над очередной шуткой Пушкина и время от времени толкал его локтем в бок. Любава в образе Ивана Воронцова неуверенно остановилась перед троицей. Пушкин первым заметил новенького и оживился: — О, глядите‑ка! Запоздалый ученик, верно? Добро пожаловать в лицей! — Он протянул руку. — Я Александр Сергеевич Пушкин, а тебя как зовут? Любава, чуть помедлив, пожала руку и произнесла низким, нарочито грубоватым голосом: — Иван Андреевич Воронцов. Пушкин задержал взгляд сначала на её руке, где отчётливо виднелись веснушки, рассыпанные по бледной коже, как яркое звездное небо, а затем поднял глаза на лицо новенького. Любаве стало неловко — она невольно попятилась. Пущин тут же мягко хлопнул кудряша по плечу: — Саш, ну что ты так пристально разглядываешь нашего нового товарища? Некультурно это. Да ты его напугал, смотри! Пушкин смутился: — Да я вовсе не со зла… Просто… необычно. Пущин улыбнулся новенькому и протянул руку: — Иван Иванович Пущин. Рад видеть вас в наших рядах, Иван Андреевич. А веснушки вам очень идут — придают лицу необычный, особый шарм. Данзас подхватил: — Точно! Очень идут! Сразу видно — характер есть. Не какой‑нибудь бледный призрак, а живой человек! Любава слегка покраснела и тихо ответила: — Благодарю вас, Иван Иванович. Вы очень добры. Пущин слегка прищурился, его взгляд стал ещё внимательнее — пронзительным, изучающим. Он будто заглядывал прямо в душу. Любава напряглась: по коже пробежали мурашки, по виску быстро скользнула капля пота, губы невольно сжались, она слегка нахмурилась, отвечая на взгляд светло‑карих глаз Пущина своими голубыми, с сероватым отливом. — Скажите, Иван Андреевич, — медленно произнёс Пущин, — вы ведь из рода Воронцовых? Я что‑то не припомню, чтобы в роду упоминался сын вашего возраста. Семья‑то известная, о рождении каждого ребёнка обычно объявляют… Любава замерла. Веснушки на её лице, казалось, стали ещё ярче от напряжения. Но Пушкин тут же вмешался: — Ваня, ну что ты пристал с родословными? У Воронцовых род древний и большой, всех не упомнишь. Может, они из какой‑то дальней ветви? Данзас поддержал: — Точно! Я слышал, у них имения по всей России разбросаны. Наверняка есть какие‑то дальние родственники, о которых мы не знаем. Пущин ещё несколько мгновений смотрел на новенького, затем улыбнулся: — Что ж, простите мою дотошность. Добро пожаловать, Иван Андреевич. Данзас шагнул вперёд, широко улыбнулся и протянул руку: — Константин Карлович Данзас. Добро пожаловать в нашу компанию, Воронцов! Теперь нас четверо — будет веселее! Любава облегчённо вздохнула и пожала ему руку: — Благодарю вас, господа. Я постараюсь не подвести. Пушкин подмигнул: — Отлично! Теперь нас четверо. И я уже чувствую — этот год будет незабываемым!