От ненависти — до любви

***

      Я, блять, ненавижу физкультуру.       Нет, серьёзно. На кой хрен мне, Кейту, с моей-то талией и любовью к виниловым пластинкам, прыгать через этого сраного козла? Единственное, ради чего я вообще прихожу в этот пропахший резиной и потом зал — это даже не спорт. Это Он.

Пико

      Староста нашего 10-го «Б», чтоб его. Сидит сейчас на скамейке запасных, закинув ногу на ногу, и что-то чиркает в своём грёбаном блокноте. Рыжая башка опущена, челка закрывает эти жуткие, но, сука, завораживающие белые глаза без зрачков. У него щёлочка между передними зубами, и когда он кривит губы в своей вечной гримасе «вы все меня заебали», эта щёлочка видна. И меня это бесит. Бесит, потому что я хочу провести по ней языком.       — Кейт, ты уснул, мать твою?! Очередь твоя! — орёт физрук, и я чуть не спотыкаюсь о собственные найки.       Я бегу, перемахиваю через козла (спасибо, папа, за гены, позволяющие не разбить лицо при росте 165 см), и плюхаюсь на маты. Как раз напротив Пико. Отдышка, сердце колотится. И не только от бега. От него несёт мятной жвачкой и какой-то дорогой туалетной водой. Полуиспанец, мать его. Кожа белая, а веснушки на носу — россыпь, как будто кто-то корицей посыпал.       Он поднимает голову. Взгляд пустых, белых глаз упирается в меня. Не в душу, нет. В мои голубые патлы, которые прилипли к потному лбу. Я знаю, что выгляжу сейчас как мокрая курица, а он — как модель с обложки спортивного журнала. Рост 179, тело наверняка как у греческого бога под этой мешковатой толстовкой. Но он же, блять, ни с кем не переодевается в раздевалке! Уходит в туалетную кабинку. Стеснительный хер.       — Чё уставился? — шиплю я, хотя в горле пересохло. Мы с ним не разговариваем. Вообще. За четыре месяца учёбы я слышал его голос только когда он перекличку ведёт. Голос низкий, с хрипотцой. У меня от него мурашки.       Пико молча переводит взгляд на свои записи. Игнорирует. Сука.       Я вскакиваю и иду в раздевалку, чувствуя, как горят щёки.

***

      Дарнелл — гора мышц ростом 182 см, ржёт надо мной в столовке, пока Нене, наша азиатская королева драмкружка, аккуратно ест салат.       — Чувак, ты смотришь на Пико так, будто хочешь ему либо втащить, либо отсосать, — басит Дарнелл, и Нене пихает его локтем в бок.       — Дарнелл! — шипит она, но в глазах у неё смешинки.       Я вожу вилкой в пюре. От ненависти до любви, да? Пока что у нас чистая, дистиллированная, ядерная ненависть. Он бесит меня своей правильностью. Своим «я староста, откройте учебники». Своей спиной, когда он наклоняется за упавшим мелом. У него, сука, спортивное тело, я знаю. Я подглядывал на физре, когда он подтягивался в рубашке поло. Ткань обтянула каждый мускул на животе. Я чуть в штаны не кончил, если честно.       — Я просто хочу понять, есть ли у него вообще чувства, или он робот, — вру я.       Нене, эта мудрая маленькая зараза, качает головой:       — У него есть чувства. Просто он их держит при себе. Вы, американцы, слишком громкие. А он — огонь подо льдом.       После уроков я иду к шкафчикам. И замираю.       Мой шкафчик открыт. На стопке моих тетрадей, прямо поверх учебника алгебры, лежит он. Блокнот. Тот самый, чёрный, Пико.       Сердце ухнуло в пятки. Я оглянулся — коридор пуст. Руки дрожат. Я открываю первую попавшуюся страницу.       И охуеваю.       Это рисунок. Карандаш. Профессионально. Там я. На физре. Стою, уперев руки в бока, голова закинута, волосы голубой волной рассыпаны по плечам. И талия… Блять, он нарисовал мою талию так, как будто поклонялся ей. Линия изгиба прорисована с какой-то животной, голодной точностью. В углу листа надпись почерком Пико, одна фраза: «Me vuelves loco, azul.»       Я не знал испанского. Схватил телефон, набрал в переводчик, руки прыгали по экрану.

      «Ты сводишь меня с ума, синий».

      Мир перевернулся.       Я нашел его в спортзале после уроков. Там горел тусклый свет. Он был один. Стоял ко мне спиной, без толстовки. Только в серой майке, обтягивающей плечи. Он услышал шаги, обернулся резко, и я увидел его лицо без обычной маски строгости. В белых глазах — паника. Настоящая.       — Кейт, это не то, что ты… — начал он, но я его перебил.       — Me vuelves loco, — выдохнул я, коверкая произношение.       Он замер. Веснушки на его щеках, кажется, стали ярче от прилившей крови. Щёлочка между зубами показалась, потому что он приоткрыл рот от удивления.       — Ты… Перевел? — его голос дрогнул. Впервые.       Я сделал шаг. Потом ещё. Рост 165 против его 179 — мне пришлось задрать голову. От него пахло потом, мятой и этим сраным спортивным дезодорантом. И это был лучший запах в моей жизни.       — Да. И я согласен сходить с ума, — прошептал я. — Вдвоем.       Он смотрел на меня сверху вниз, и его рука, грубая, с мозолью от ручки, вдруг легла мне на поясницу. Как раз туда, где на рисунке была та самая линия.       — Ты громкий, раздражающий, моднявый придурок, Кейт, — сказал Пико, и его белые глаза скользнули по моим губам. — Но когда ты смотришь на меня в столовке, я не могу сосредоточиться на записях. Ты мешаешь мне быть ответственным старостой.       Я усмехнулся и обхватил его за шею. Кожа горячая.       — Значит, нахуй ответственность, Пико.       Он наклонился. И его рот, с этой грёбаной сексуальной щёлочкой, накрыл мой. Жёстко. Голодно. Не как в сопливых романтических фильмах, а как будто он полгода копил в себе эту злость и страсть, и теперь ему сорвало крышу. Его язык, его зубы, его руки, сжимающие мою талию так, что останутся синяки.       Я застонал ему в рот.       — Только попробуй теперь со мной не разговаривать, — прошептал я, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха.       Пико ухмыльнулся. И эта ухмылка была самой порочной вещью, которую я видел в свои 16 лет.       — Заткнись, azul. Теперь ты от меня не отвяжешься.       И да, мы теперь встречаемся. Но на людях он всё ещё делает вид, что я его бешу. А я знаю, что вечером в его подвале под приставку Friday Night Funkin', он будет целовать каждый мой голубой волос и рисовать меня снова. В самых откровенных позах.       От ненависти до любви? Херня вопрос. Один рисунок, один взгляд в спортзале, и вот я уже ношу его толстовку, которая пахнет мятой. И мне похуй, что она мне велика на три размера. Это моя грёбаная собственность. Как и он сам.