1.
20 апреля 2026 г., 00:01
Ад, устроенный Эреном Йегером, закончился три недели назад, но Пик так и не ощутила долгожданного облегчения, наоборот, её душу только сильнее сковали цепями. О какой свободе говорил этот чудик с Парадиза — неизвестно, даже его друзья, товарищи, возлюбленная выглядели не лучше. Жизнь стала потоком страданий, от которых так старалась убежать Фингер.
Только она себе в этом не признавалась.
Первые дни после окончания геноцида не было ни дня на передышку. Девушка все ещё плохо ходила на своих двух, постоянно хромала, однако не позволяла себе быть бесполезной, позволять своему телу отдохнуть. Не тогда, когда мир превратился в кровавое месиво, и у них не осталось мирного пристанища. Не тогда, когда каждый пытается принести хоть какую-нибудь пользу. Построение лагеря, добыча припасов, переправа ресурсов с Парадиза под умелым прикрытием, продумывание дальнейшего плана действий и залечивание ран. Физических, не душевных. Пока остров пиршествовал, крича во всю о дарованной свободе и героической смерти Эрена, нового героя Элдии, остатки альянса скрывались как могли, держась вместе. Они оплачут потери после, первостепенная задача — обеспечить себя минимальной безопасностью и худо-бедным укрытием. Все работали днями напролёт, иногда Пик заваливалась на импровизированную кровать не в силах даже разуться (спали они в том же, в чем и трудились, ведь о сменной одежде на войне речи не шло). Всех девушек, ради экономии места, поселили в одну комнату, но, как правило, они перебрасывались лишь парочкой фраз за день и только во время совместного труда. Однако первые дни Микаса и вовсе отсутствовала, перенося собственное горе в одиночестве, которое никто не мог разделить, даже Армин, Габи же часто уходила к Фалько, понимая состояние старших, Энни появлялась исключительно ради сна. Пик оставалась в одиноком молчании. Сначала казалось, что оно и к лучшему, ей не хотелось копаться в мыслях, зная о невозможности найти ответы на волнующие вопросы.
Но они догоняли её, схватывали сразу же, как появлялась свободная минута.
И тогда Фингер решила во что бы то ни стало сбежать от них.
Она принялась забивать свои дни делами полностью, не оставляя какого-либо намёка на отдых. Пересортировать припасы, наколоть дров, заняться готовкой, продумать план по выращиванию собственных овощей и фруктов, учитывая тяжелые условия реализации, обучение Габи и Фалько дополнительным навыкам по выживанию. Впрочем, трудоголизм у неё в крови, в этом она настоящая мастерица. Она соглашалась на поздние задания с Жаном, оставаясь с ним до самой ночи, обставляя новую комнату их укрытия и ремонтируя уже имеющиеся. Пик прекрасно знала: он тоже пытается забыться, ей не нужны были разговоры с ним, чтобы понять это. Каждый справлялся со своими тревожными мыслями собственными способами, она не собиралась лезть в это.
Вообще в их альянсе образовалось никем не озвученное правило: то, что произошло, практически не обговаривалось вслух, а потери, понесённые во время этой войны, остались в сердцах, но не вспоминались. И это не из-за того, что все вдруг сделались закадычными эгоистами, считающими всех погибших расходным материалом, кровавым способом достижения цели. Совсем нет. Просто никто не осмеливался принимать смерти, да ни у кого язык не поворачивался признавать товарища, с которым ты прошёл самые худшие и лучшие моменты службы, разлагающимся телом. Они не просто ушли из жизни, не просто отдали свой долг на чьё-либо благо, не просто посвятили свои сердца, в первую очередь, они похоронили собственные цели и мечты о спокойном счастливом будущем. Они умирали не воинами, не защитниками, не солдатами, они погибали дочерями, сыновьями, близкими друзьями и возлюбленными. Именно это осознание било по всем. Мир застыл в молчании и бесконечном чувстве вины. Любое слово о погибшем товарище вызывало лишь боль, поэтому каждый принял решение сосредоточиться на том, что есть сейчас, хотя бы на первое время дать мозгу забыться.
Так прошли ещё две недели. За это время Микаса успела вернуться, но Фингер не осмеливалась заговорить с ней, видя её поникшее закрытое состояние. Ей бы, может, и хотелось сказать хоть что-нибудь, однако облегчит ли она чужое горе словами человека, который даже не знал о ней и Эрене раньше? Ответ лежал на поверхности, девушка не вмешивалась. По крайней мере, не сейчас, когда рана слишком свежая.
Габи и Фалько потихоньку приходили в норму, всё время проводя друг с другом. Пик видела их смущённые взгляды и даже слышала пару комплиментов со стороны Грайса, но упорно делала вид, словно ничего не замечает, не желая заставлять краснеть лица влюбленных подростков ещё больше. Однако пару шуточек в их стороны для профилактики не считаются.
— Смотри, цветок уцелел, — сказал Фалько, разглядывая бедное растение посреди пустоши.
— Только не срывай, можно будет попытаться развести, чтобы их росло больше, — Пик улыбнулась, пока пыталась отряхнуть руки от земли.
— Я… я и не собирался! — тут же вскрикнул мальчик, будто его только что обвинили в преступлении.
— Успеешь ещё Габи подарить, — она подмигнула, довольно оставляя смущённого Фалько.
В некотором роде наблюдение за младшими успокаивало Пик. По крайней мере она видела их энтузиазм, каким бы поникшим он не был. Ребята сильные, им за короткий срок пришлось полностью поменять свои взгляды, которые все эти годы вдалбливали в них не только криками о преданности Марли, но и насильственными способами. К сожалению, Фингер слишком хорошо знала эту систему, и, конечно, всё было не так радужно в поведении детей. Она видела, как они каждый раз переступали через себя, сотрудничая со старшими из разведкорпуса, хотя, казалось бы, прошло столько недель, они успели пройти через самый настоящий ад вместе. Но невозможно выбить идиотские расистские наставления, с которыми росли столько элдийцев под покровом Марли, за короткий промежуток времени. Поэтому, когда Габи, бросив испуганный взгляд, отпрянула от помощи Микасы в один из дней только из-за того, что та была слишком близка с Эреном, Пик провела серьёзный диалог с детьми. Может, они всё сами прекрасно понимали головой, зная об отсутствии угрозы со стороны других, но им явно не хватало человека, способного разделить с ними это резкое изменение, перевернувшее всё их мировоззрение.
Фингер подставляла своё плечо, разделяя чужие мысли, однако свои она заталкивала только дальше.
Но на четвёртую неделю выдался один день, когда занятия закончились. Припасы на первое время есть, пополнять их только через два дня, а ради продолжения остальных дел, нужно было дождаться переправы ресурсов. Это отложено на завтра. Пик пыталась найти себе место, ходя по их лагерю в поисках хотя бы чего-то, но всё это слишком быстро заканчивалось, и, вот, наступил вечер.
Мысли поймали её, вытеснив трудоголизм.
Вариант пойти спать отпал сразу же: она проворочалась около часа, но сон всё никак не приходил к ней. Только беспощадно терзающие тревоги, сковавшие её тело, были рядом. Казалось, она даже чувствовала, как всё её тело дрожит, хотя внешних признаков не наблюдалось. Ей не хотелось быть здесь или смотреть в будущее, впервые за долгое время Пик не хотелось планировать и отталкивать от себя то потаённое, что стесняло её грудь все эти недели. Оно разом вырвалось наружу. Отвратительная усталость, слабость во всём теле и рассеянная голова. Неужели теперь так будет всегда? Неужели никогда больше не будет мира? Да и был ли этот мир вообще?
В комнату постучали. Микаса, конечно. Энни прибудет только завтра, Габи же снова у Фалько.
Пик подоткнула к себе ноги, обнимая колени, и тихо наблюдала за девушкой. Аккерман не стало лучше, её вид оставался таким же болезненным, она знатно похудела, глаза потускнели. В ней ещё можно было узнать ту бойкую Микасу, рвавшуюся в бой с головой, однако теперь она спрятана где-то слишком далеко. Так, лишь отголоски былого боевого духа отражаются на её лице; скорбь забрала всё. Аккерман всегда возвращалась поздно. Иногда виной тому были разговоры с Армином, теперь уже самым близким для неё человеком, иногда — ночные тренировки. Пару раз Фингер самолично видела, как та выполняет физические упражнения вдали ото всех. Возможно, это было уже дело привычки, возможно — попытка заглушить мысли, Пик не спрашивала.
Но, кажется, сейчас Микаса не собиралась сразу ложиться спать.
— Тоже не спится? — решила спросить Пик, не спуская взгляд с Аккерман, выглядевшей застигнутой врасплох вопросом. Общались ли они когда-нибудь вне заданий? Если Фингер не сошла с ума до сих пор и память не подводит её, то нет.
— Да, — немногословно ответила она, садясь на кровать.
— Мысли?
— Ощущение, будто только они и остались у нас, — Микаса поправила шарф на шее, похожий уже больше на обычную старую тряпку. Пик не знала подробности жизни девушки, но, как она поняла по разговорам, его ей подарил Эрен когда-то очень давно.
— Ты, кстати, не обращай сильно внимание на Габи или Фалько, если они вдруг чем-то задевают, хотя не думаю, что ты держишь на них зло, — вздохнула Фингер, устремив взгляд в окно. Тусклый лунный свет проникал в комнату, чуть освещая её. Хотелось бы выразиться, что это придавало уют комнате, однако этим тут и не пахло.
— Они невинные дети, я понимаю, — Аккерман сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить. — К тому же, они не знали Эрена таким, каким… каким видели его мы.
— Нам всем сейчас приходится нелегко, но, как думаешь, дальше есть будущее? Лично для нас.
— Не от нас зависит, — она теребит край одеяла, откидываясь спиной на стену сзади. — Мы ведь с тобой никогда толком и не говорили до этого, да?
Пик впервые за вечер позволяет себе улыбнуться, радуясь, что они с Микасой начинают находить общий язык.
— Это правда. Знаешь, когда я только присоединилась к программе воинов, представляла себе разные концы войны, размышляя и о смерти, и о счастье, и о возможном признании элдийцев, но никогда не думала оказаться вот здесь.
— Разве вы не знали о титане-прародителе с самого начала?
— Знали, но никто не думал, что остров Парадиз осмелится использовать его. Лишь слухи ходили, — Фингер тяжело вздыхает, вновь перемещаясь в то время. — Нам твердили о том, как Марли всех уничтожит, зато умалчивали о возможной опасности.
— Но Марли же были обязаны просвещать вас о политической ситуации между островом и материком, — Аккерман начинала оживать по мере хода их разговора, как будто позволила себе наконец отвлечься от скорби. — Знаешь, когда только-только наш… мой дом, остров, перестал быть изолированным, у меня промелькнула мысль, что все всё знают о нас, что наши действия предсказуемы. Хотя, наверное, так и было.
— В некотором роде ты права, ваши намерения можно было спрогнозировать, но не до конца. Вообще, до того, как мы вступили в полноправные воины, нас мало просвещали в политику, так-то мы слышали ту же пропаганду, что и обычные люди. Это уже потом раскрывались секреты. И, конечно, воины с силами титанов знали намного больше, хотя мы продолжали находиться под влиянием верхушки.
Девушки замолчали. Микаса не совсем понимала, как нужно реагировать на полученную информацию. Пик заметила это, понимая её возможное желание сменить тему на что угодно, кроме нудной политики, не работающей сейчас.
— Что-то хочешь спросить? — поинтересовалась Фингер, заметив нерешительность другой.
— А… а как ты решилась пойти в воины?
Пик от удивления округлила глаза, совсем не ожидая подобного вопроса, но вскоре грустно ухмыльнулась, принимаясь вспоминать тот самый момент.
***
Пик смутно помнит тот день, когда она приняла самое судьбоносное решение в своей жизни. Присоединиться к команде воинов — это сказка о двух концах. С одной стороны, ты быстро получаешь уважение, почёт, мол, какой молодец, выбрал путь помощи марлийцам и искупления грехов своих предков. На тебя сразу же начинали смотреть по-другому, особенно те, кто жили в Гетто Ребелио. Ты, по сути, прорубаешь себе «самый простой» путь, чтобы выбиться в люди. По крайней мере, такие разговоры ходили среди проживающих там элдийцев. Военный чин всегда ценился в обществе. С другой — это прямая дорога в ад, ты подписываешь договор о том, что тебя можно и нужно использовать. Смертельный договор. Сначала изнурительные тренировки, на которых жалеть никто никого не будет, ненависть, насилие, зависть от других таких же кандидатов в воины, постоянный запах смерти. После жестокое распределение, самая настоящая бойня. Затем — война. Тем «счастливчикам», получившим силу титана, выдавались условия лучше обычных солдат, они преобретали личные связи с выше поставленными лицами, признание от Марли. Последнее только на словах, конечно. Всё общество, в особенности военное, прогнило полностью, лицемерие так и сочилось через край. Но за исключением силы титана, не было никакой разницы, кто ты такой. Так и так умрёшь. Пик ненавидела войну, ненавидела, когда страдало мирное население, ненавидела расизм, презрение, лицемерие, эгоизм. Однако перешагнуть через себя, ради любимого человека — высшая степень проявления заботы. Как минимум, в её ситуации. Элдийцы не получали как таковой помощи, вокруг царили беднота и голод. Что уж говорить о медицине, об этом можно было только мечтать. Ещё и хорошей. Да ещё бы и по карману. Предел желаний. Отец Фингер ужасно заболел, добиться должного лечения — себе дороже, никто и не собирался заботиться о каком-то там элдийце, который ещё и пользу великой Марли не приносит. Совсем маленькая Пик не могла смотреть на его страдания, она даже подростком стать не успела, как жизнь тут же поменяла свой ход. Она не понимала и половину того, о чём говорят взрослые: какие-то умные слова, что-то о долге, подвигах — но она видела их угрюмые лица, видела страдания папы, видела, как он пытался показывать себя в лучшем свете. Такой большой человек, с которого она всегда брала пример, болеет. Папе плохо и больно. Но папа её не покинет. Ей не хотелось идти и убивать во имя какой-то там справедливости, во имя искупления каких-то там грехов. Но влияние политики Марли слишком сильно, поэтому она решилась. Решилась пойти в программу для подготовки воинов. По началу она ничего не говорила отцу, не хотела лишний раз заставлять его переживать, тратить своё драгоценное здоровье, которое и так ухудшалось с каждым днём. Однако в один день ей всё-таки пришлось признаться. — Пап? — Пик аккуратно открывает огромную дубовую дверь в его комнату, стараясь не сильно шуметь, будто боясь побеспокоить его. Хотя она в любом случае заставит его тревожиться, это атмосфера, сложившаяся в доме, каким-то чудным образом влияла на её действия, словно, если она разрушит её ненужным скрипом, мир рухнет. Голос тихий, едва ли можно услышать. — Да? — коротко отвечает отец, оборачиваясь. — Я вступаю в воины. Не «я буду» или «я собираюсь» — это уже не просто цель, желание, это решение, принятое абсолютно серьёзно. Маленькая девочка собирается пойти убивать, чтобы выздоровел папа. За этими словами последовала тишина. Затяжная, полная осознания, непонимающих взглядов, разрушающейся надежды. Тогда Пик впервые увидела, как навзрыд может рыдать взрослый мужчина, её отец. В день приёма стояла аномально холодная погода для лета. Девочка сильнее укуталась в прохудившуюся куртку, на которую всё никак не находилось времени заштопать. Тянулась огромная очередь из подростков и детей, некоторые за руку держали своих родителей. Пик не была одна: папа сидел на скамейке рядом, не в силах стоять так долго. Сегодня она просто подпишет бумагу, покажет свои маломальские способности, которые успела освоить за небольшое время, и уйдёт. Почему-то в душе она уже знала, что её возьмут. Вообще, отборы в воины Марли не сильно уж сложные, берут практически всех, потому что армии всегда не хватает кадров. Но в специальную программу, дающую пропуск к усиленным тренировкам и конкурсу на получение силы титана, попадали далеко не все. Нужно было уметь показать себя, свою преданность, написать хвалебное письмо и, конечно, иметь отличную физическую подготовку. С последним у Фингер отношения ровно пятьдесят на пятьдесят. Она ловкая (по крайней мере, так говорил папа) и хитрая (тоже по словам папы), но вдруг оступится? Наконец, настала её очередь. Она крепко схватила мозолистую руку папы и, как ей казалось, по-взрослому взглянула на него. Её встретил угрюмый кабинет, с таким же угрюмым солдатом и угрюмыми плакатами с пропагандой. Пик поправила свою юбочку, отпустила чужую руку и села напротив. — Имя? — Пик Фингер. — Возраст? — Семь лет. Ей не нравился тон этого командира с глупыми кривыми усами. Он будто бы разговаривал с вещью, а не с девочкой — плохой дядя. — Цель? — В плане… — Метишь куда? Во владелицы титана или просто в армию? — казалось, она только больше разозлила его, взгляд командира сузился, прожигая её насквозь. — Во владелицы титана. Секундная тишина. Мужчина записывает её, и тогда начинается настоящий допрос. Пик волнуется, ей невероятно страшно отвечать на вопросы дяди в форме, который только и делает, что давит на неё без передышки. Девочке хочется глянуть на папу, схватить его руку, успокоить (сама не зная как). А потом она слышит его тяжелый кашель, и вновь вспоминает, почему оказалась здесь. Да, точно, папе плохо и больно, а доктора не дадут им лекарства, потому что они бедные, и их род — отродье демонов. Когда от Фингер, наконец, отстают, командир переходит на папу, задавая ему более серьёзные вопросы и отмечая места, в которых тот должен поставить свою подпись. Она выдыхает. Остался только физический отбор — самая сложная часть. Будет столько детишек! И ей нужно выделиться, показать себя, чтобы её безоговорочно приняли. И вот, дядя в форме ставит печать.***
— Примерно так, — заканчивает свой рассказ Пик, кладя голову на колени, боком повернув её в сторону двери — они до сих пор с Микасой одни. Она не ждала от девушки жалости или каких-то слов, просто потому что Фингер не нуждалась в этом. Столько воды утекло, нет уже ни привычного дома, ни бывших привычек или чего-либо ещё. Только пустошь, оставленная Эреном Йегером. Она едва слышно выдыхает, прикрывая глаза. И тут Аккерман встаёт со своей постели, садится рядом и обнимает её. Не сильно, без навязчивости, очень аккуратно, будто совсем боится спугнуть. В некотором роде это правда пугает Пик, потому что столько времени прошло с того момента, как кто-то обнимал её вот так, говоря своим присутствием, что он рядом. — Мне жаль, что ты прошла через это, но ты стала очень сильным человеком, Пик, — заботливо шепчет Микаса ей в плечо. — Ты пошла на всё это ради своего самого близкого человека, и у меня просто сердце сжимается от осознания того, насколько маленькой ты была. В тебе взрослости было куда больше, чем у этих командиров. Дети не должны так рано взрослеть, видеть все ужасы войны, — девушка делает паузу, чуть отстраняясь. Фингер поворачивается к ней лицом. — Однако мы здесь, всё ещё живы. Пик нежно улыбается, и отчего-то ей так сильно хочется плакать. Как давно она в последний раз вспоминала своё прошлое? Тем более обсуждала его с кем-то, это же уму непостижимо. Она привыкла не вывалить свои проблемы на других, потому что и так знает: у остальных их не меньше. Легче было забыться в каком-нибудь деле. И вот она здесь. Первая слеза стекает по её щеке. — Знаешь, мы очень похожи. — Чем же? — Микаса вопросительно выгибает бровь, кладя руку на плечо девушки. Она и не пытается просить ту не плакать — толку-то от этого, если лучше прожить эмоцию такой, какой она на самом деле есть. Тем более, когда они все в этом так нуждались. — Обе готовы пойти на что угодно ради благополучия своих самых близких людей. И мы обе очень сильные, — Пик видит, как Аккерман тоже перестает сдерживаться, слёзы текут по щекам девушек. Тишина ночи окутывает комнату, проникает во все уголки, с ней разговор не кажется пустым. Это не конец — просто пауза. Тихие всхлипы заменяют все слова, выворачивают наружу всё потаённое, всё, что так долго копилось в душе с момента конца Гула земли. Чувства сдавливают грудь, воздуха, несмотря на его необычайную лёгкость и свежесть, не хватает, чтобы полноценно вздохнуть. — Он гордится тобой, Пик, — аккуратно говорит Микаса, желая озвучить этот факт вслух, напомнить об этом. И о боги. — Поверь, Эрен тобой ещё больше. После этого они не продолжают разговор, девушки погружаются в свои мысли, переваривая только что произошедшее. Казалось бы, как легко можно открыться едва знакомому человеку, с которым вы несёте одно горе, травму. Ещё во время войны Пик отмечала способности и стойкость Микасы, но знать её по технике ведения боя — это знать лишь малую часть. Они ещё долго просидели в тишине, не решаясь вновь начать разговор. Спустя время желание спать пересилило их, поэтому девушки разошлись по своим кроватям, пожелав друг другу спокойной ночи. Впервые за это время Пик спокойно заснула, не думая о том, что будет завтра и какое будущее ожидает их.***
Сложнее всего после этого месива не понять и принять произошедшее, не выстраивать будущее и уж точно не смотреть на попытки Конни приготовить хоть что-то. Нет, правда, насколько известно Фингер, у них в отряде была девушка Саша, главная любительница еды и по совместительству лучшая подруга Спрингера, но при этом, если того подпускают к готовке, это чаще всего заканчивается плохо. Пик старалась никак не высказываться насчёт этого, чтобы не расстраивать его, зато Жан и Райнер громче всех кричали о том, какая стрепня Конни ужасная. — Чёрт возьми, больше никогда не берись за готовку! — Но я ведь только учусь! — восклицает Конни в ответ на заявление Кирштайна. — Пока Николо нет, что нам ещё делать?! — Лучше уж будет готовить Энни, чем ты, — говорит Райнер, жуя хлеб, который, в отличие от супа, испекла Микаса. Леонхарт молчит, но всё-таки кидает грозный взгляд в сторону Брауна. — И помимо Николо у нас ещё очень многие умеют готовить, так что ты пролетел. — Нет, ну, что вы, не всё так критично и… — В следующий раз готовит Пик, — перебивает Армина Микаса с невозмутимым видом. — Микаса?! И ты туда же?! Тут хоть кто-нибудь на моей стороне?! В ответ Конни воцаряется гробовая тишина. Вот и поговорили. — Всё с вами ясно. — Я на вашей стороне, — тихо произносит Фалько. — Господи, Фалько, мой золотой ребёнок, только ты меня понимаешь. — Подлизываешься, — шепчет в сторону мальчика Габи, подшучивая над ним. И всё же есть шедевры кулинарного искусства Фингера не самое сложное. Тяжелее всего привыкнуть к обыденной жизни, которой, по факту, ни у кого никогда и не было. Из нормального у некоторых выдалось лишь детство, у кого-то же и это отобрали. Все попросту отвыкли от жизни без войны; несмотря на то, что она уже позади, привычки, выработавшиеся за эти годы, не покидали их. Они не всегда были связаны с интенсивными тренировками, не выполняя которые всё тело невыносимо болело, или с ежедневной чисткой оружия, помогающей привести нервы в порядок. К примеру, по утрам Пик замечала бинты, оставленные на тумбочке Микасы. И нет, у Аккерман давно зажили серьёзные травмы, просто девушка не могла избавиться от своей привычки утягивать грудь. Увы, многие девушки прибегали к подобному, спустя годы руки сами тянулись к мотку бинтов, действуя на автомате. А иногда Фингер краем глаза видела, как Габи пугается громких звуков и оглядывается, словно пытаясь найти источник взрыва. Будто бы вся эта обыденность вытесняла их, каждый раз показывая, что они не созданы для неё. Пик стояла около стола, сжимая в своих руках нож. Она должна нарезать овощи, но тело почему-то не слушалось её. Снова воспоминания, как знак возникающие в её голове. Знак, что она никогда не отмоется от грехов, от войны, от совершённых убийств. Она помнит, когда в первый раз стала причиной чьей-то смерти. Ей было двенадцать — самый лучший возраст для выхода на реальное поле бое, по мнению верхушки Марли. Ребята из её отряда сидели в окопах, прячась от вражеских снарядов. Запах пороха въедался в лёгкие, пыль только больше усложняла дыхание. Вес груза за спиной неприятно сдавливал грудь, всё это скорее походило на ад. Наверное, это он и был. Пик не подавалась эмоциям, любое проявление слабости сильно каралось, а девочка просто терпеть не могла наказания. Поэтому она сжимала глаза, пока никто не видел, считала до пяти и вновь их открывала, молясь, чтобы это поскорее всё закончилось. Она впервые на войне, и её задача не просто помочь армии приблизиться к победе, но и показать себя с лучшей стороны, заработать баллы и потом за счёт них заполучить силу титана. В воздухе гремят выстрелы и взрывы, ручные гранаты в руках не успокаивают (а ведь главнокомандующий дал их как раз для «спокойствия»). — Не стойте, мать вашу, на месте! — кричит командир, приказывая им действовать. Ребята переглядываются, без слов понимая друг друга, и разбегаются. До того, как их выпустили на поле боя, они предельно ясно обсудили план, кто и что делает. Пик всегда активно участвовала в корректировании их решений, потому что, как говорил Марсель: «В отличие от некоторых, у Пик есть ум». «Ваша задача — прочувствовать врага, понять его игру и, наконец, лишь его силы», — фраза, сказанная им чуть раньше, не покидала мысли. Прочувствовать врага. Лишить его силы. Показать себя с лучшей стороны. Господи, как же ей не хочется быть здесь. Она бежит, глубоко дыша, держа в руках две ручных гранаты наравне со взрослыми солдатами. Когда Пик была ещё младше, она совсем не представляла, что будет служить с этими дядями и тетями наравне совсем скоро. Это же так странно. Они все высокие, сильные и очень-очень угрюмые, у многих видны раны от беспощадной войны. Неужели у неё тоже такое будет? Неужели у неё, ещё маленькой девочки, всё будущее расписано, и она его заложница? Фингер приняла твёрдое решение, от него никогда не отступит, ведь в противном случае её папа не получит хорошей медицинской помощи и… неважно. Думать о плохом сейчас — слабость. И она сразу же жалеет об этой слабости. Отвлекшись на свой страх, она пропустила врага на горизонте, который уже, кажется, целился в неё. «Возьми себя в руки», — шепчет девочка и начинает вилять, чтобы усложнить возможность попадания в неё. Пик не останавливается, однако мужчина с ружьём, наверное, очень плохой стрелок, иначе не объяснить, почему он так плохо владеет оружием. Фингер это на руку, так она достигнет цели и даже не получит пулю в плечо. Может, мужчина с косоглазием? Он будто наоборот уворачивается от Пик. Девочка слышит, как сзади неё кричит солдат, по всей видимости, в него попали. На лице у мужчины появляется широкая улыбка. О боже. Она и не была его целью. Пик всегда блистала быстрой скоростью реакции и сообразительностью на заданиях среди своей группы. Здесь эти навыки пригождаются как никогда лучше. Фингер мгновенно меняет свою цель, её ноги несутся прямо на стрелка, взгляд сосредоточен на этом солдате, словно она готова испепелить его. Надо как-то задержать этого мужчину. Не дать ему убить ещё и других солдат. Она видит чужие растерянные глаза, наверное, тот совсем не ожидал, что ребёнок станет его врагом. Реальность никогда не была нежна. — Убей его! — кричит ей вслед один из солдат. И Пик кидает гранату. Раздаётся громкий взрыв, враг повержен. Она помнит, как потом её хвалили за этот поступок, ей добавили баллов за героизм, отметили скорость реакции. Но мало кто знает, что после этого она специально раньше ушла в комнату, потому что тело неистово дрожало. Пик убила человека. Чисто в теории этого можно было избежать. «Это враг. Он убил нашего солдата. Это справедливо», — шептала девочка себе под нос, а потом в голове снова проносился взрыв и его израненное лицо. Тогда она впервые столкнулась с реальностью. Дальше пути… — Пик? Ты здесь? — Жан выдёргивает её из болезненных воспоминаний, отчего она слегка вздрагивает. Точно. Овощи. — Ты просто как-то зависла в моменте. — Ой, да, сама не заметила, — Фингер проводит ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувства, и садится на скамью рядом. — Всё точно в норме? — Не беспокойся, просто в моменте вспомнила кое-что, всё хорошо, — девушка тяжело выдыхает, смотря на нож в руках. Она думала, что моменты прошлого уже не так волнуют её, но снова оказалась не права. Жан опускает взгляд, всё прекрасно понимая. Каждого тут терзали свои мысли и отголоски прошлого, никто друг друга особо не расспрашивал, если этого не хотел сам собеседник. Кирштайн молча подходит к ней и берёт из её рук нож. Пик непонимающе хлопает глазами. — Я помогу, тебе лучше отдохнуть, — спокойно говорит он, уже сам нарезая овощи. Вокруг них ни единой души, все занимаются своими делами. Впервые за неделю не лил дождь, стояла солнечная погода, располагающая для посева или строительства. Но Жан прогадал. Меньшее, чего хотелось сейчас Пик, — сидеть без дела ещё и в полном молчании. Так она точно слетит с катушек. — Можно задать вопрос? — Валяй, — отвечает Кирштайн, отправляя нарезанные огурцы в тарелку. — Как ты справляешься со всем этим? — Ну… — Жан чешет затылок свободной рукой. — Не то чтобы у меня хорошо получается. По большей части я пытаюсь отвлечься, вот и всё. — В общем-то, как и все тут, — Фингер слегка улыбается, опустив взгляд на свою потёртую обувь. — Ещё разговоры с Конни помогают, он мне как брат всё-таки, мы через многое прошли. Я, если честно, редко вижу, чтобы ты активно болтала с кем-то. — Это ты просто плохо смотришь, — она кладёт голову на стол, подложив под неё руки. — Если я выгляжу угрюмой, это не значит, что я такая и есть. Мне просто… нужно было время привыкнуть ко всему этому. — Ладно, один-ноль в твою пользу, — смеется Жан, принимаясь чистить картофель. — Но, знаешь, если тебе вдруг понадобится собеседник, то можешь эксплуатировать меня. Мы все в одной лодке, и, не делясь проблемами, ты можешь, ну, совсем себя замучить. — Какой джентльмен, — Пик закатывает глаза. — Подумаю над твоим предложением. Они вдвоем тихо смеются. Из приоткрытого окна веял легкий ветерок, колышущий волосы девушки. Такой контраст: пару минут назад она была погружена в воспоминания о первом убийстве, в которых бушевал весь ужас войны, а теперь… теперь она с Жаном, отчего на душе чуть спокойнее. — Смотрю, вы с Микасой стали подружками, — Кирштайн пытается зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы не создавалась эта ненавистная тишина. Её и так хватает. — Да, мы же уже больше месяца вместе живём, — объясняет Пик, поднимая голову. — Вы чем-то похожи. — Я также сказала ей. Мы с ней неплохо поладили после одного разговора, думаю, ты сам знаешь, как это бывает. Вылили друг другу чувства, вспомнили всякое. В ответ Жан лишь улыбается, никак не комментируя. — Я тут задумался, что быт сплачивает в некотором роде куда больше, чем война. В плане… — он останавливается, собираясь с мыслями. — В плане во время ведения быта вы не думаете о врагах, стратегиях, о том, как бы выжить, вы сосредотачиваетесь на построении нового дома, но никак ни на разрушениях. И во время всего этого вслух произносятся такие подробности жизни, которым обычно нет места на войне. Ну, как вот сейчас, — Кирштайн кидает шкурку от картофеля в ведро, стараясь не думать об ассоциациях с этим овощем. — Мы же на поле боя едва знали друг друга. — Ты прав, — кивает Пик. — Мы просто учимся жить заново, стараясь принять и отпустить прошлое. Да и иного выхода у нас нет. — Ага, — соглашается Жан. Девушка замечает, как он то и дело бросает взгляд на неё, будто пытается получше рассмотреть. — Слушай, расскажи, что думаешь о каждом из нас, ну так, в двух словах. — Это проверка такая? — Нет, мне правда интересно. — Да ну не ври, тебе просто интересно узнать моё отношение к тебе, — подкалывает его Фингер, прищурив глаза. — Возможно, — он смущенно улыбается, однако не отступает. — Ладно-ладно, начни, к примеру, с… Конни? — Так, ну он… Пик не успевает закончить мысль, как в комнату влетает Спрингер, вернувшийся с огорода. Вспомнишь солнце — вот и лучик. — Кажется, тут у кого-то сви-да-ни-е, да, Жанчик, — парень несколько раз взмахивает бровями, двусмысленно намекая другу. — …он болван, — всё-таки говорит Пик. — О боже, Конни, ради бога, тут ещё ничего не готово, уйди куда-нибудь! — Кирштайн игнорирует прозвище, которое ему дал небезызвестный Эрен, отмахиваясь от Спрингера. — Надеюсь, Пик считает тебя болваном, потому что ты такой и есть. Прогонять любимого друга! — Я этого любимого друга сейчас придушу. Фингер не сдерживает своего смеха, смотря на их перепалку. Да, реальность правда обошлась с ними чересчур жестоко, истерзав их судьбу настолько, что вспоминать что-либо сейчас невообразимо больно. Однако у них есть будущее, неважно, насколько туманным оно представляется, по крайней мере, они могут хотя бы попытаться его выстроить. Разве кто-то из них когда-нибудь сдавался? Если бы это было так, они бы точно не оказались здесь. Возможно, обыденность до сих пор принимает их с большим трудом, постоянно отталкивает и постоянно открывает ещё не зажившие раны, но после слов, в которых они озвучивают свои проблемы с целью залечить их, она перестает так сильно кусаться. К ней начинаешь привыкать; каждый день они только и делают, что учатся уживаться с ней. И, возможно, у них даже не так плохо получается. Верно, после слов становится легче. Даже если ненадолго. Пик верит, что в будущем они свыкнутся с новым миром, пусть и не поймут его до конца (разве это кому-то удавалось?). Но это наступит только после слов. Ведь именно в них кроется настоящая сила.
